Вверх Вниз
+32°C солнце
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Lola
[399-264-515]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
Ты помнишь, что чувствовал в этот самый момент. В ту самую секунду, когда...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » and the shadows with no faces ‡bury shivers from the deep


and the shadows with no faces ‡bury shivers from the deep

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

Being doomed is thing that kills you
Thing you cannot never c h a n g e
Behind your face the death will shadow
Your life always was so  s t r a n g e

http://funkyimg.com/i/21PKP.png

ADAM & NORA

Отредактировано Adam MacNamara (2016-12-12 12:22:36)

+2

2

Нора, Нора, Нора. Такая хрупкая, что кажется дунь - рассыплешься. Никто не ждёт тебя сегодня, отдавая предпочтение другим людям, другой работе, другой жизни. Никто не знает, что ты стоишь на пороге собственных сомнений, переминаясь с ноги на ногу, лишь  крепче сжимая пальцами клочок бумажки, полюбовно исписанный адресом, именем и общим планом здания “Sacramentolife”. Никто не ведает, что творится в подкорке твоего мозга. Моя маленькая девочка, ты не умеешь лгать, притворяться. Ты всё ещё чувствуешь прошлое, осязаешь его кожей - прикосновения, касания губ, запах древесного одеколона. И не сойти с ума, казалось, просто невозможно. А ты держишься. Пропускаешь пару ударов сердца, тут же хватаясь за собственный гнев, как за спасительную соломинку, но держишься, не проронив ни слова, не выдав себя с потрохами одним лишь взглядом серых глаз. Может быть не всё потерянно - игра же должна продолжаться. Может просто у тебя не осталось выбора.
- Здравствуйте, - хриплая помесь ирландского и французского произношения. - Здравствуйте, - ладони чувствуют шероховатую поверхность стола, став опорой для того, чтобы можно было заглянуть в журнал, читающийся особо тщательно, сидящей перед ней девушкой. - О, здравствуйте, - в третий раз повторяешь, игнорируя недовольный взгляд, успевая отметить, что верхние пуговицы блузы, намеренно расстёгнуты, демонстрируя уверенный третий, а то и четвёртый размер. Ну, тут не посоревнуешься, да и выглядишь ты, мягко говоря, отнюдь не как леди. Чёрная майка с принтом любимой группы, самые простые джинсы, рваные в некоторых местах, да кеды, старые, поношенные, но горячо любимые. - Не хотела отвлекать вас от суетных дел, но мне нужно увидеться с мистером МакНамара. Как нельзя? К нему нельзя пройти или мне нельзя к нему приближаться? О каком фарсе речь, девушка. Это вы сейчас ведёте себя неприлично. Неприлично. Очень плохо. Плохая девочка. Вызывайте охрану, и заодно ещё мистера МакНамара, пожалуйста. Объясните ему как раз, почему его горячо любимая невеста, мать его будущего дитя, находится на проходной. И уже находится на грани истерики. Вы на грани истерики? Не вижу. Зовите полицию. Зовите-зовите. Я тогда зову Адама и конкретно указываю на вас пальцем, - на одном дыхании, с интонацией, которая совсем не ждала компромиссов, демонстративно набираешь номер, приставляя трубку к уху. - Гудки-гудочки, - мечтательно протягиваешь, трепеща ресницами для общей картины невинной простоты. Срабатывает мгновенно, и вот в руках заветное исполнение мечты - посмотреть в лицо человеку, выбросившего тебя на помойку.
Приглушённый голос за дверью, о чём-то спрашивал собеседника, и по паузе, можно было понять, что разговор вёлся по телефону. Уставившись в тёмную древесину двери, проведя по ней пальцами, отшатываешься назад, как от проказы. Накатывала паника со всей своей стервозной натурой. Перед глазами опять предательские объятия, которые согревали теплом и обещаниями на то, что всё будет хорошо. И прямо сейчас ты не хотела рушить придуманную иллюзию, взяв и поверив. Просто дав шанс надежде.
- Возмужал, - не вопрос, не комплимент - констатация факта, и от этого становилось трудно дышать. Всё тот же парень, всё те же взъерошенные волосы, всё тот же взгляд, от которого хочется застрелиться. И ты - из блондинки стала обладательницей смольных волос, кожа расписана татуировками, и губы, когда-то улыбавшиеся ласково и нежно, растянулись в ухмылке. Ты та же, что и раньше, Нора? Ты всё так же любишь своего ирландского дракона? Оскалься, ведь принцесса давно стала зверем.

+4

3

Он бежал от огня и лишь питал его своим хорошо замаскированным страхом, замёрзшего под безразличием, льдом, этим пронизывающем насквозь холодом. Принято считать, что Ирландия ассоциируется с жаром изнутри, какой-то толкающей и бурлящей силой, ужасом, лаве, мощи. С этими сказками живут, им искренне верят и им доверяют. Адам же никогда не чувствовал себя в безопасности рядом со столь неуправляемой и пожирающей всё на своём пути стихией, готовой как греть твой дом в лютый мороз, так и сжечь его до углей, лишь черкнув спичкой. В отличие от Шейна, его брат-близнец не подносил ладони слишком близко к двуликим языкам пламени и предпочитал холодную и даже ледяную воду горячей. Лишь огонь, контролируемый им самим и запертый в зажигалке, он воспринимал с насмешкой и каким-то непередаваемым превосходством, словно, потушив слабую искру, он может контролировать и целое стихийное бедствие. Хоть его тело и было закалено благодаря спорту и всё той же прохладной влаге каждое утро, его душа, не имя постоянного контакта с огнём, испытывала значительные затруднения и даже своего рода непонимание, элементарную неспособность держать в руках что-то столь же дикое, естественное, пускай и периодически тёплое и приятное.
Чиркая спичкой, вжимая кожу большого пальца в железное колёсико зажигалки - всегда одна ассоциация, самая первая, которую стремишься погасить новой, надуманной поверх специально. Вторая, треть, всегда разные. Но моментальная - неизменно Нора. Да, он вспоминал её, думал о ней, но никогда не искал. Жил дальше, не оглядываясь, но вместе с тем и периодически замедляя шаг, прислушиваясь. Не идёт ли следом, не слышен ли голос с надрывом. Первые два, даже три года, он ждал, сам не зная этого. Ждал, что появится, напишет с незнакомого однодневного номера, позвонит и будет молчать в трубку, да что угодно. Что не забыла. Но Время неумолимо идёт рядом, уверенно и однотонно, даже спешит немного, и приходится нагонять собственные пропущенные шаги. Теперь, если Адам и вспоминал Нору, то только дважды в год - её рождение и смерть их ребёнка. Он не позволял себе ни жить прошлым, ни трогать своих спящих глубоких сном ирландских демонов. Что было Дублине, там и осталось. Двое мёртвых, двое живых и брошенных. Пропорции на чашах весов были соблюдены. МакНамара чёрной шариковой ручкой рисует на пустом листе бумаги формата А4, лежащем на его столе справа от открытого ноутбука, пребывающем в спящем режиме, знак бесконечности, левой рукой держа рабочий телефон возле уха и упираясь ей в подлокотник. Через полтора часа должна состояться важная встреча с журналистами Нью-Йоркера, Адам же почти закончил презентацию, которую должен был представить гостям и собственному руководству. Ему осталось добить буквально четыре слайда, вычитать текст на наличие (вряд ли, но всё же) ошибок и неточностей и добавить в двух местах ссылки на источник. Сущая ерунда, однако брюнет с особой тщательностью относился к подобным мелочам, которые никак иначе имели статус важных деталей, подобных запонкам, длине галстука и сочетаемости ботинок с костюмом. Так или иначе, его разговор по телефону с коллегой подходил к концу (логическому, но этого факта Адаму хватит, чтобы просто отключиться, тем более что его репутация позволяет всякого рода гадкие, но ужасно забавные детали поведения, которые в обществе всегда прощают плохим парням и никогда - хорошим), хоть того периодически уносило подобно урагану в Канзасе от рабочей тематики к семье, детишкам-школьникам и жене-хозяюшке. Как раз на одном из таких заносов (вторым по счёту) Адам без комментариев выключает телефон - совсем, ему сегодня никто звонить не должен, а если и будет, то перезвонят завтра или найдут лично.
Ему показалось, или какой-то шум за дверью?
Стук или прошли мимо, случайно задев?

when I think I see your face, I know, it must be madness

Взгляд от монитора с неразборчивой синей заставкой (то ли море, то ли небо) по умолчанию переходит на зашедшую девушку. Пальцы с ручкой замирают над поверхностью тёмного  стола, секунда-другая, и слышится приглушённое столкновение пластика с деревом. Теперь он уже не замедляется - споткнувшись, падает, а Время, обернувшись и поправив длинный подол своего платья, решает остановиться и понаблюдать с лёгкой, садистской, беззубой улыбкой.
Первая мысль - З а ч е м? Вопрос вашей встречи был лишь вопросом времени, но всё-таки не надо было, чёрт возьми, идти на поводу собственных желаний. Вспомнила бы о нём ещё через десяток лет, когда, возможно, его уже жрали черви и новостные стервятники.
Подобно её имени при виде огня, разбитый на пять отдельных букв немой вопрос сгорает в пепле, а сам Адам сжимает подкожный взрыв эмоций до размера куска льда, почти что осколка, попавшего в глаз.
Её волосы. Где её светлые, волнистые волосы?
Почему губы такие яркие, словно запоздалый сигнал о помощи?
Что за взгляд - именно так выглядит неоправданное обожание?
По интуиции Адам смотрит на живот, щурится, снова ей в глаза. Что он ожидал увидеть? Нового ребёнка по залету, уже не от него, какие-то претензии, шантаж?
На самом деле, чего угодно, но не её, вот такую, наполовину живую, наполовину мёртвую. В дверях его кабинета. В другой стране.
- Всё-таки нашла, - он переходит на ирландский английский, попутно откидываясь на спинку своего кожаного кресла и закидывая ногу на ногу, щиколотку на колено. - Я ждал тебя раньше, - раньше Норе было сложно врать - смотришь в эти большие и открытые глаза и между ложью и правдой всегда выбиралось второе. Это было выше собственных сил. Сейчас Адам почувствовал тоже самое, но послевкусие этой правды было другое. Может быть, это из-за ирландского акцента во рту, похожего на вкус не то на разбавленное пиво, не то на ошмётки от картошки. - С пистолетом или ножом в руках, - ну же, Нора, устрой дестрой, опрокинь ему стол, отшвырни стулья, начни душить и кричи прямо в лицо, брызжи слюной и ненавидь его так сильно, как только можешь. Только не стой там, такая спокойная и самостоятельная, словно смогла восстановиться после потери сразу двоих. Ты не должна была. Ты не могла. - Надо же, я думал, ты умерла. Но нет - всего лишь поменяла стиль, - едкая улыбка.

Отредактировано Adam MacNamara (2015-09-07 17:57:47)

+4

4

Ты могла бы задыхаться и говорить, то тихо, то срываясь на рёв, давясь новым приступом нервной тошноты, то ли накатывающими слезами и острой жалостью к себе. Обхватила бы ладонями свои плечи, сжавшись до того маленького мира, который был выдуман ещё маленькой девочкой. Ты могла бы обнажиться, выставляя клубок раскалённых нервов - не касайся, убьёт, разорвёт нахрен. А он так и тянет, так и соблазняет своей открытостью - впиться ногтями и разодрать. Снова.
Не хочется отвечать ему, лучше молчать - впитывать оглушающую тишину, укутываясь ею на подобии брони. Смотреть куда угодно, но не на глаза, внимательно ищущие в тебе изъяны, не на губы, кривящиеся в ухмылке, и не на расстояние между вами, которое можно преодолеть в несколько шагов. Отчего-то не бросаешься на него - кулаками, словами, стульями. Молчишь. Лишь единожды коснувшись языком нижней губы, слизывая сухость, позволяешь по-деловому хмыкнуть, как бы отмечая остроумие парня. И вновь тишина в ответ. Просто потому, что так легче не сорваться. Не перейти на крики, усмирив собственный гонор.
- Это было бы слишком просто для тебя, - как же хотелось курить. Эта привычка стала болезнью, заменив тебе Адама. Заменив ту часть, от которой хоть волком вой. По инерции касаешься волос, отведя те назад к затылку, обнажая часть шеи, и каким-то странным движением щёлкаешь по сигарете, припрятанной возле уха, словно иного тайника не нашлось. - Да и мне удовольствия не принес бы столь быстрый способ убрать тебя, - хрипло, словно простужена. Такой ты стала - без светлого оперения, вовсе не птичка щебечущая для других. Всё вымерло. Всё сломалось. Только восстановиться уже не было особого желания.
Не ждёшь приглашения пройти - идти до конца, значит идти вопреки. Преодолеваешь каких-то жалких полтора метра, садишься напротив него, отодвинув жёсткий офисный стул, и вновь спокойно, даже через чур умиротворённо, позволяешь на несколько секунд прикрыть веки. Зверь рвался наружу. Он хочет зажать себе рот и нос, хочет задушить в себе то, что просыпается, материализуется настолько, что будто бы разрывает своими когтями звериными живот и раскурочивает рёбра. Сложно не поддаться желанию, но ещё сложнее позволить ему сделать что-то с твоим драконом. Пока не наигралась - он твой. Ты так себе представляла ваше общение. И в секунду распахнув глаза, потемневший взгляд уже не может демонстрировать смирение - гнев, злость, отвержение, что угодно, но не проклятая стойкость.
- Для беглеца, ты тоже выглядишь как-то слишком живым, - не простила. Никогда не простит. - Я даже практически смирилась, что моему бывшему ирландцу наконец-то прищемили хвост, - крутишь в руках злосчастную сигарету, изредка постукивая фильтром о поверхность стола. - Успела передала соболезнования твоему отцу, - насмешливо морщишь нос. - Правда сразу после поздравлений - всё-таки родилась единственная дочка. После двух братьев долбоёбов, - шах и мат или упс, какая оговорка. Даже бровью не ведёшь, всё больше концентрируясь на своей раковой палочке, выбирая новый ритм, отбивающийся о столешницу. - Кстати, принёс бы ты извинения Шейну. Жаль парня - удар мне ставил всё-таки не мальчик из Сакраменто, - резко откидываешься на спинку стула, точно копируя Адама - нога на ногу, щиколотку на колено. Один в один. Словно годы не подвластны. Только, сука, отчего-то в груди всё ещё больно, и оттого приходится крепче хватать себя за горло. Не сорваться. Не породить прошлое заново.

+5

5

I can feel your slow burn  g r o w i n g  in me

Она похожа на выжженное безжалостным огнём некогда цветущее под лазурно-голубым небом поле. Даже её волосы, которые раньше были цвета созревшей пшеницы, сейчас выглядели так, словно в них долго и методично втирали чёрный уголь. Словно пресловутый и несколько раз уже упомянутый сознанием ураган в Канзасе вызвал не сколько разрушения и обвалившиеся дома, столько стал причиной возгорания, разгоняя и распространяя вокруг себя и по всей земле пыль. Вашего совместного прошлого. И сейчас он смотрит на новую Нору, совершенно другую Нору, словно не на ту, которая клялась ему в вечной любви, а, хах, её сестру-близнеца. Подобная мысль вызывает кривую, совершенно некрасивую улыбку на его тонких губах, словно её вырезали грубым осколком зеркала.
Парень ничего не говорит в ответ на обе её фразы - зачем? Права. Он ведь тоже не убил её, как, например, сделал Шейн со своей возлюбленной. Слишком просто? Скорее, просто-напросто не смог. Теперь уже поздно говорить или что-либо доказывать, мол, защищал и оберегал. Несколько раз размазано стучит ручкой по поверхности стола, однако взгляд так и не получается отвести. Скучал? Всё-таки ждал, убеждая себя в обратном? Вопросы, сплошные вопросы, и уж точно не Нора знала хотя бы на один из них ответ, раз выследила его на другом конце земного шара.
Когда девушка садится напротив, его тело напрягается, готовое в любой момент сцепиться в непродолжительной, но, уверен, кровопролитной схватке. Она теперь совсем чужая, и если раньше именно от Адама можно было ждать ножа между её рёбер, то сейчас на поле произошла рокировка. В противовес её эмоциям, проступающим под кожей и заставляющих вены вздуться, брюнет, наоборот, выглядел мёртвым. По крайней мере, бледным и тихим. Что ей сказать? Очень жаль, что моими руками тебе пришлось убить наше дитя? Что, наверное, ты бы умерла в родах в свои-то шестнадцать лет? Что мне, чёрт возьми, пришлось тебя бросить, иначе никто из вас бы ничего не добился в этом промозглом и провонявшим виски городе?
- Если бывшему, то что ты тут делаешь? - не знает, что резануло слух сильнее, "моему" или "бывшему". Или это было вдвойне проникновенно, получше всякого клинка. Однако Норе было явно мало, и не успел Адам открыть рот, чтобы продолжить, как из её некогда вкусного рта полилось дерьмо. Оно всё лилось и лилось, а парень, играя желваками, слушал и позволял каждому слову влиться ему в уши. Дочка? Неужели этот ублюдок женился второй раз? Парень сам не замечает, как его рука уже несколько минут подряд пытается сломать злосчастную ручку. Материал упрямо не поддаётся ненормальному напору, но держится. Хотя всё дело времени - на имени брата по кабинету пролетает громогласный звук треснувшего пластика. Адаму кажется, что виной ему были плотно сжатые зубы. - Вижу, ты времени зря не теряла, - сжав остатки от ручки, парень, не глядя, кидает их в урну, стоящую как раз на расстоянии вытянутой руки. - Восстановиться нормально не смогла, поэтому решила сшить себя заново, - он подаётся всем телом вперёд - пауза, которой хватило бы, чтобы мёртвой хваткой вцепиться ей в волосы или, как вариант, шею - и грубым движением забирает сигарету из тонких пальцев с потрескавшимся лаком на ногтях. - Хреново получилось, - закуривает, пробуя на вкус то, чем она должна была дышать и вгонять в лёгкие. Тяжёлые, но не тяжелее его собственных. - Осталась бы в Дублине, нянчила новое отродье моего папаши, а не тащилась, как собака Павлова, ведомая рефлексами, - убрав ногу с колена, сутулится и упирается локтями в край стола, испепеляя свою бывшую взглядом. Один раз он сжёг к чертям всю её жизнь, убил изнутри. Не верит, что сможет ещё раз разрушить весь её хрупкий мир, который она нарочно пытается показать уродливым? Может быть тогда, после всего устроенного им дестроя, она поймёт наконец, что ей же лучше будет всё забыть? Е й? Е м у? - за своим, - глотай, - бывшим - обратно, - ирландцем.

+5

6

- Мразь, - практически ласково выплёвываешь, расплываясь в улыбке, за которой не так сложно разглядеть всю палитру неприязни, скопившуюся за последние годы. Можно было бы сбить с толку одним лишь прикосновением к его коже, которая раньше подобно огню, обжигала тебя, согревая по ночам, пока ты ютилась в его комнате, сбежав из дому. Или как раньше подойдя ближе, сесть перед ним на колени, преданно глядя в глаза, изучающие твою покорность и желание быть только его. И это тебе нравилось - его сила, мощь, власть над тобой. Может оттого ты и стала после жертвой домашнего насилия, когда сломавшись, походила на куклу, которой пользовались, пока не вспыхнул маленький луч надежды, порождённый твоей маленькой смертью. Ты не дышала три минуты. Истекала кровью, наскоро растерзанная своей бритвой, и стеклянным взглядом смотрела вверх, словно потрескавшийся потолок мог дать свободу. Три минуты длились как полжизни. И по истечению их, жить-то захотелось вопреки всему. В-первую очередь самой себе.
Непроизвольно касаешься шрамов, сокрытых широкими браслетами. Всё ещё неприятно их трогать, ощущая свои прикосновения утрированно, словно они были вскрыты ещё несколько дней назад. Можно услышать как с треском разрывается броня, которую ты наращивала, щепетильно отбирая себе материалы; как его слова попадают прямо в сердце, и становится невероятно страшно. Блядски больно. Практически чувствуется, как огромная дыра появляется в груди, но ещё сильнее чувствуются впечатанные в свод черепа слова. И всё это через диоптрии минус девятьсот. Всё это как будто не с тобой.
- После тебя, срастаться было нечему, - буднично пожимаешь плечами. - А с гомункулами в наше время разговор вовсе короток, - рассекаешь пустой воздух, взглядом проводив ушедшую из-под пальцев сигарету. - Их или имеют, или ставят над ними опыты, - жестокость бытия, которую проговариваешь как будто бы само собой разумеющееся. Тебя имели. Имели силой. До хрипоты. До крови. И никто не спешил спасать. Просто никого не было рядом.
Очень хочется огромный пистолет в руку - взрослый десерт игл, калибра, нахрен, пятидесятого, как в кино, - и шлёпнуть Адама прямо в кабинете. Чесались руки, дёсны, кончик языка. А этот сукин сын делал свой шаг. И эти зелёные глаза, зелёные как чёрт. Чёрт возьми. Каждому из вас предназначалась своя пуля.
- Зачем я здесь? Мне нужен ты, - поддаёшься вперёд, так же резко, как некоторое мгновение назад позволил себе Адам, забирая из его пальцев сигарету, втягивая сизый дым так глубоко, как вообще можно было позволить. Не успокоило - втянуло в порочный круг. - Твоя услуга, если быть точнее, - прикусываешь фильтр, отпечатывая на нём следы зубов. - Или не услуга - долг? - и горькая, болезненная ухмылка. Ничего, ты сожрёшь эту боль. Не подавишься - сожрёшь, как жрала раньше. - Кров. Желательно с диваном, - стряхиваешь пепел в пепельницу, оставляя там тлеющую сигарету. Морщишься, поймав себя на мысли, что вы так делали раньше слишком часто, чтобы повторять подобное сейчас. Некая зацикленная реальность, замкнувшаяся опять на вас двоих. - Уж очень хочется свои рефлексы греть в тёплом месте, - и, заметьте, ни слова о том, за что же он тебе стал должником. Щадишь чувства или ждёшь возможность ударить первой под дых, прежде, чем нанесут удар тебе.

+4

7

I walk the fire - I feed the flame

[float=left]http://funkyimg.com/i/23abf.gif[/float] Он с улыбкой смотрит на неё, опускает взгляд на белые костяшки пальцев, прикусив зубами кожу с внутренней стороны своей щеки, потом глазами встречается с Норой и хмурит брови. - Раньше ты не позволяла таких грубых слов в моей адрес, - и эту правду вы знаете оба. Стоит ли вспоминать, как у вас всё было на самом деле, как зарождалось это чувство, которое вполне могло стать долгосрочной перспективой и, кто знает, любовью? Но это всё давно выжжено и превращено в пепел. Адам смотрит на эту девушку и.. не видит Нору. Также ему видится Шейн - другой человек, хотя внешне и должно было сохраниться какое-то сходство. И дело вовсе не в разделяющей их дымке сигареты, которую та Нора никогда бы не взяла в рот. Призраки прошлого не отпускают тебя, Адам? Может быть они ужасно, до смерти хотят вернуть тебя воспоминаниями в Дублин. Помнишь кровь на руках брата? А бледное лицо девушки, когда из неё вытащили ребёнка? Точнее то, что от него осталось. В с п о м и н а й. - Мне нет нужды знать что-либо о твоей личной жизни, - слова бывшей он относит ко всем её ёбарям, потенциальным или фактическим, что были после самого парня. Это не бьёт по самооценке, в конце концов именно он оставил её. Не бросил, не эмоционально и в порыве чувств. Аккуратно положил на холодную кровать и тихо ушёл, вычерпав из неё жизненно важные элементы и эмоции. Специально? Конечно же нет. Или...? Горит тонкая бумага, сгорает сухой табак. Они смотрят друг на друга, убивают друг друга, наносят удары и оставляют синяки поверх шрамов. Сигарета металлической вражды переходит ей в пальцы, Адам стряхивает светло-серые крошки с манжетов, выглядывающих из-под пиджака мрачного, тёмно-синего оттенка. Забавен тот факт, что в похожей одежде девять лет назад он собирался посетить Нору и её родителей, представиться и познакомиться, обозначив свои серьёзные планы. В тот же вечер Шейн сказал, что убил свою первую любовь. Судьба беззвучно рассмеялась, продолжая играть. - С какой стати, - кривит тонкие губы в недовольной гримасе, пропуская "долг" через себя, через дыру в грудной клетке, - я тебе что-то должен? - встаёт из-за рабочего стола слишком резко, не так, как встал бы равнодушный. Пересекает кабинет, закрывает дверь на замок, разворачивается лицом к сидящей спиной Норе. - Нашла деньги на перелёт и дорогу сюда - найдёшь и на диван. В конце концов, - уже медленные, тяжёлые, могильные шаги, ближе и ближе к её креслу, - заработаешь телом без какой-либо опаски, - его пальцы касаются спинки, всего несколько жалких сантиметров от плеч брюнетки, - залететь. Она не поверит, что ему противно говорить это, бить по самому больному во всём организме месту. Месту, которое он убил самолично. И вряд ли увидит в его действиях своего рода защитную реакцию, ответ на само её неожиданное появление. Всё, что хочет сейчас Адам, так это избавиться от прошлого, пускай счётчик и сбился, но он начнёт его заново, и уже новые десятки лет будут тикать на наручных часах старухи Времени. Наличие же наличие Норы меняет полюса, а он не хочет примерять на себя чужую шкуру. Он не хочет становиться Шейном.

Отредактировано Adam MacNamara (2015-10-03 16:05:52)

+4

8

Печально вздыхаешь, отнюдь не картинно, что было бы логично, изменяя свою позу на более привычную, облокотившись локтем на подлокотник стула, чтобы кончиками пальцев можно было легко касаться виска, двигая вдоль линии волос и обратно, ноги же расцепились, лишь едва соприкасаясь в области лодыжек. Не леди, но что-то настоящее в этом было. - Прости, побочный эффект от пережитого, - такой ровный голос, что не верится самой - внутри поджилки тряслись как никогда. Но он прав - ты никогда не позволяла в его адрес грубостей - истеричных детских плевков, сколько угодно, - но не яда, больше подходящего для роковых женщин, чем для едва выбравшихся из небытия девушек. Может потому-то он и выбрал тебя среди всех потенциальных дурочек, крутившихся подле, чуть ли не задирая юбки по первой прихоти. Может ты была чуть меньшей дурочкой среди них. Может просто ты была для него всё-таки кем-то ещё, кроме как дурочки. Сейчас уже не имело значения всё это, но червяк сомнений, жрал изнутри, тревожа старые раны, и приходилось с этим жить.
- Тебе и не надо знать обо мне что-то, Адам, - произносишь его имя с каким-то извращённым удовольствием, лаская на слух и в тоже время используя как ругательство. Идиотское желание провоцировать, не юлить - ставить перед фактом. И чтобы не отвертеться - впитать с кровью и потом. - А почему бы и нет, - языком смазываешь слова, растирая бордовую помаду по губам. Медлишь, искоса наблюдая за тем, как парень встаёт с места, заходя тебе за спину, чтобы позволить себе улыбку - простую, обделённую злобой. Да, ненавидеть сложно тогда, когда картинка не соответствует реальности. То, что строилось в голове, отличалось кардинально. То, что хотелось чувствовать при встрече, полетело нахуй, дав возможность испытать двойственную печаль, касающуюся общей потери. Затылком чувствуешь его взгляд, и если раньше дрожала бы, наглядно демонстрируя его власть над собой, то сейчас пальцами заводишь за ухо локоны спадающих на грудь волос, обнажая перед ним тонкую, практически прозрачную кожу шеи. Вот она - беззащитная, открытая. Кусай её. Души. Кромсай. Всё примется. Или это обманчиво, наглядно демонстрирую, что страха-то - нет. Странно, да - простое движение, но такое приятное, властное. Ты не боишься его. Только не слишком ли это опрометчиво?
- Твоими молитвами, - глухо произносишь, довольно резко вставая с места. Опрометчиво ладонь ложится на его, как бы закрепляя эффект сказанного, но жар от прикосновения обжигает, так что отдёргиваешь руку так же первой, неприязненно глядя на объект твоего некогда обожания. - Должен ты мне за это, - браслеты сдвигаются в сторону, обнажая шрамы. - За это, - вскидываешь вверх подбородок, демонстрируя под ним рубец длиной в пару сантиметров. - И, как ты думаешь, за это, можно требовать с тебя Долг? - отодвигаешь в сторону джинсы, демонстрируя уродский шрам после того, как из тебя вырезали плод, занеся инфекцию и тем самым перечеркнув всю жизнь. - Я не прошу чего-то сверхъестественного. Или стоит вести разговор как ты привык? - между вами сейчас от силы сантиметров тридцать. Душно. Слишком душно стоять с ним при такой близости. - Сколько мне дадут денег за интервью али просто рассказ, как удачливый журналист МакНамара совратил малолетку, после чего выбросил её с плодом как ненужную тряпку? Даже сотня долларов за твой позор будет стоить того, Адам, - и вновь это имя, сладостно ложащееся на язык, что раскатав его языком, выплёвываешь едко, практически ненавистно. Пускай всё порастёт ненавистью, чем этой утопической тягучей тоской, которая аукается где-то в сердце.

+3

9

Ты – моя вода,
Живая или мертвая.

Он не говорит брату. Не говорит Шейну, что Нора беременна. Самому близкому человеку, своей лицевой и тыльной стороне. Не говорит и не скажет. Почему? А почему тот не сказал всё, что касалось убитой Моры? Начал, да не закончил, откусил себе язык и не проронил более не слова, лишь сказав про мокрую одежду. Он не стал уточнять, понял ведь, что речь касается выхода к Лиффи, единственной реке в городе, или же самого Дублинского залива с выходом в Исландское море. Больше негде. Но Шейн не сказал. Поэтому он не сказал и ему.
Он не говорит дневнику. Туда, куда писалось всё, абсолютно все мысли без исключения. Их собственный молитвенник, место единения со своей душой, если таковая была. Если и была, то одна на двоих и находилась в состоянии эмбриона. Сейчас уже не важно, но он не сказал дневнику о том, что Нора беременна.
Он говорит отцу. Тому, кому никогда не доверял, чей образ служил прототипом главных антагонистов всех его кошмаров. Он пришёл к нему поздней ночью, созвучной с той, которая ещё недавно убила Мору и заново родила Шейна. Пришёл изрядно выпивший в честь своего краткосрочного статуса папочки. Устроил настоящий дестрой в баре, ударил в морду охранника, пытающегося выставить вон пьяного ирландца. Мужик-то был нормальный, даже добродушный, и совершенно не обиделся на смазанный удар кулаком по скуле - получился каким-то детским, хотя удар у Адама поставлен. Что-то тогда в нём надломалось, пустило трещину. Она стала только крепче, когда парень увидел отца. В своём рабочем кабинете, очки в пластиковой оправе сползли на кончик носа, свитер мрачно-синего цвета подчёркивает мощные плечи, всегда расправленные и сходящиеся в лопатках за письменным столом. Как только брюнет заходит в комнату, пошатнувшись и оперевшись о дверной косяк, мужчина начинает стучать ботинком. Лакированным, лёгким - собирался свалить, не иначе, к какому-нибудь своему потенциальному деловому партнёру. И он вываливает на него эту проблему, без ненужного приветствия или завязки диалога. Не упрекает истерично в том, что из него был хуёвый во всех смыслах отец. Не просит помощи, поддержки, совета. Он говорит с пустой и безэмоциональной стеной, духом, облачённым в человеческое тело. Именно таким он видит своего отца, именно такой ответ ему нужен. А именно - никакой. Рордон смотрит на своего младшего сына тяжёлым взглядом, который проходит сквозь молодое тело клинком ножа, задерживается в ране и выходит обратно, когда мужчина опускает глаза на экран ноутбука. Ни одна эмоция. Ни одно слово. Это молчание длилось, наверное, минуты две, но Адаму нужно было выговориться тому, кому наплевать. Кому-то, вроде себя. По крайней мере, тогда в нём говорила выпитая бутылка чистейшего виски, и он действительно думал, что его приказ Норе избавиться от ребёнка - единственное верное решение. Которое никак и никаким образом не повлияет на его жизнь в будущем.
Ту ночь его преследовали кошмары, один за другим, четыре всего.
И первый раз за долгое время антагонистом выступил он сам.

► ►

Иногда ему снилась и Нора.
Беременная, в кровавой ночной рубашке, с раздвинутыми и согнутыми в коленях ногами. Она шла к нему, медленно и обречённо, подняв руки и умоляя, плача, прося помочь. Шептала, кричала, проклинала его имя. Из неё сочилась кровь, и во сне Адам понимал - это не неё. Она оставалась живой, если это состояние можно отнести к живому. Умирало то, что внутри. Их ребёнок. И крик девушки периодически становился выше и пронзительнее, словно принадлежал вовсе не ей, а существу, которому никогда не суждено было закричать по-настоящему. Он шёл назад, пятился, спотыкался и оступался, но всё равно уходил подальше, не сводя взгляда с бледного и покрывшегося испариной лица Норы. А она шла и шла дальше, к нему, испытывая раз за разом эти муки потери. Она так и осталась родителем, Адам не смог отобрать у неё это недоразвитое чувство, как и не убил его в самом себе.

Он ожидал нечто подобное и в реальном времени. Лицом к лицу с одним из своих демонов прошлого. Только вот Нора изменилась, изменилась по-настоящему, а не просто сменила цвет волос да напялила мрачную одежду, скрывающую её худобу, граничащую с анорексией. Эта девушка, сидящая в кресле, не нуждалась в нём, не стремила к нему руки, не шептала в агонии его имя. Она была самостоятельной, с неприязнью вздрагивающей при его якобы случайных прикосновениях и плевалась низменными словами, о наличии которых и не подозревала в не таком уж далёком прошлом. Как оказалось, это было не просто прошлое, а другая жизнь. Адам щупает почву, а под ногами оказывается лишь вязкое болото из переломанных костей спрятанных скелетов.

Его взгляд покорно следует по карте её тела. От шрама к шраму, от истории к истории. От боли к новой боли. Какие эмоции вызывает это зрелище? Двоякие. Его самолюбие ликует - она страдала. Его совесть рвёт грудную клетку - она страдала. Приглушает эмоции насколько это возможно сейчас последовательными глотками слюны и просто воздуха, облизывает губы, чувствуешь сухость во рту - признак подскочившего уровня сахара. Одно на другое, и вот этот взрыв - его руки вцепились в хрупкие плечи Норы, надеясь, что под тонкой тканью окажутся другие шрамы, надавив на которые можно пустить кровь и вдоволь ей напиться. - Шантажировать меня вздумала? За твои ошибки?! - тридцать сантиментов между вами превращаются то в двадцать, то в тридцать пять. Адам трясёт тщедушное тело, не слыша в нём отдачи. Ничто в нём более не звенит, не пускает эхо. Ничего, пустота, пустыня и выжженный лес. - Да кто тебе поверит, Нора, кто?! - безумная улыбочка делает его настолько похожим на Шейна, что, увидь себя младший брат сейчас со стороны, потерял бы несколько лет жизни. - Ошибка прошлого заявилась к успешному журналисту, чтобы требовать кров?! - он пробует, он старается сломать её тело - от следов его пальцев останутся шрамы поглубже тех, что она показала. Хоть бы это было так. - Тебе не от кого бежать, ты должна была бежать от меня. И мы оба это знаем.

Прозрачная, холодная
И горькая вода.

Отредактировано Adam MacNamara (2015-09-28 23:30:03)

+4

10

Ты давно научилась жить, отбросив смирение и желание угодить людям. Перешагивая через очередного человека, одним лишь взглядом отсекаешь его от себя - лишний груз ни к чему, а забота о ближнем вовсе курам на смех. Нельзя винить того, кого обрекли на собачью жизнь. Выживает сильнейший или тот, кто может позволить себе встать с коленей, упав на них единожды. Есть только одна деталь, перечёркивающая все усилия на корню. МакНамара. Прошлое отпустить возможно, даже нужно, но разве это удалось сделать тебе, не раз сидевшей на вашем излюбленном месте - мост Джеймса Джойса - и курить одну за одной, роняя если не слёзы, то грязные словечки, рвущиеся из самого сердца в холодный воздух. Воспоминания, суки, могли всплывать в самые неожиданные мгновения: вот вы идёте по парку, где он ругает тебя за шарканье ногами, или крутитесь возле места, где находилась студия легендарной группы U2, шикая друг на друга. Даже сидя возле памятника Оскару Уайльду, удаётся всплыть эпизоду, когда вы спорили, почему напротив него расположены два постамента: одна из них беременная женщина, а вторая - мужской торс. Воспоминания настолько живые, что как раз тебе из-за них жить-то и не захотелось. Тогда появился шрам под подбородком - неудачно приставленное лезвие, которое больше принесло крови, чем последствий.
Ты призналась первой. Я тебя люблю. Их произносили шёпотом, под одеялом. Они звучали так, словно не было более ничего постыдного, кроме них. Они гремели громче, чем грозы над твоим домом. И всё равно они выглядели как заклинание в пустоту, которое  осталось после его исчезновения. Вот оно прошлое: болезненное, одинокое, с кучей шрамов как внешне, так и внутренне. Такой ты была и такой ты осталась. Но сбегая в Сакраменто, ты очень хотела сбежать от прошлого, пускай для этого придётся к нему же и прибежать обратно. Только бы стало на мгновение легче. Один раз. И навсегда.
Как оказалось, вся твоя броня - дрянь. Да ты сама стала подобной ею: изгвазданная в дерьме, с проплешинами от коротких войн с самой собой, с истончённой мембраной, вытворяющая то, что ей угодно. Слепила себя из того, что было. Из того, что осталось после смерти. И вот ты сломанная, хоть храбришься из последних сил, стоишь напротив человека, который стал катарсисом всех бед, но никак не может оставаться чужим тебе, хоть прошло столько времени. Стоишь и требуешь от него, возможно, жизни, которую он забрал как сувенир. Чувствуешь как дрожат твои руки-плети, бьющиеся о тщедушное тело, которое раскачивается взад-вперед из-за ярости, выплеснувшейся от Адама, и не скрывая, улыбаешься. Простая девичья улыбка. Клацаешь зубами от очередной встряски, не пресекая его - лишь вдыхая аромат одеколона, который стал дороже, качественнее и явно подходил ему больше, чем те, что ты дарила на праздники. Он плюётся, ненавидит с упоением желая тебе смерти, но это звучит как музыка для ушей. Может ты немного сошла с ума, тогда многое объяснилось бы. Невольно, скорее просто чтобы защититься, руки взметают вверх, сократив расстояние между вами в каких-то жалких и беспомощных сантиметрах, позволяя пальцам коснуться его лица, скользнуть по холодеющей коже, словно подчёркивая, что в серпентарии могут выживать лишь подобные, и опять пропустить пару ударов в сердце, направляя его взгляд лишь на тебя одну. - Это была твоя ошибка, дракон, - губы произносят раньше, чем ловишь себя на том, что сожалеешь. Он не был принцем. Он был никем. Только дракон. Твой дракон. - И верить - это очень тонкая грань между ложью и правдой. Ты сам говорил - главное, посеять сомнение, - взгляд темнеет, приближая грозы. - Люди додумаю сами. И ошибка станет роковой, - выдыхаешь практически в губы, уверенная, что проиграв раунд, война не проиграна. Больше не коснёшься, отдирая практически себя от него, чем сильнее чувствуешь внутренний протест. Лишь отступив на пару шагов, можешь позволить себе дышать, не боясь задохнуться. - Мне нужен кров, Адам. Нужно время разделаться со своим прошлым, - звучит двойственно, но плевать. - Исчезнуть из жизни семьи Хейс, иначе.. - не договариваешь, резко сжав кулаки до белых отметин, тут же в секунду расслабившись. - Мне нужно стать тобой на какое-то время. И лучшего учителя, чем ты - не найти, - не льстишь, не прибедняешься. Просто за свободу надо платить.

Отредактировано Nora Hayes (2015-10-02 16:13:54)

+4

11

Все круги разойдутся,
И город окутает тьма.
Двадцать лет я смотрю в календарь,
И все эти годы в календаре

зима

Семья Норы была небольшой, но дружной. После смерти отца, которая настигла эту трагедию задолго до того, как в жизни девушки появился Адам, её мать, Кэтрин, с особой тщательностью и скрупулёзностью подходила к выбору нового мужа с надеждой, что он окажется последним и больше не придётся оправляться после такой душевной травмы. Этими историями с МакНамарой делилась не Нора, а сама Кэтрин в те разы, что он заходил в дом своей тогда ещё девушки и ждал её в гостиной, пока та собиралась и переодевалась в несколько заходов. Чисто из вежливости брюнет принимал из рук хозяйки гуди вчерашней свежести (своего рода десерт, похожий на пудинг из пшеничного хлеба, молока, сахара и специй) и чашку горячего кофе с различимым вкусом виски и плотным слоем взбитых сливок,но притрагивался разве что ко второму только потому, что нужно было согреться - в доме топили через раз, и Адам не понимал, как они тут выживают в зиму. Второй этаж ещё сохранял тепло из-за камина, но вот первый сохранял это стойкое ощущение недостаточности на протяжение всего года, по крайней мере все те разы, что парень бывал в доме Норы или, что тоже бывало, ночевал, ничего не сказав отцу и брату. Просто исчезал - первый не замечал, а второй не задавал вопросов. Что и делал сам младший, если тот пропадал на день, два или три. С отчимом, мистером Мюрисом, он пересёкся один раз во время какого-то ужина накануне Самайна (ирл. Oiche Samhna, Канун дня всех святых), когда Кэтрин прямо-таки силками втащила его в дом и посадила за стол, где уже сидел глава семьи. Краткосрочное рукопожатие, кивок головой (Адам), приветствие (Адам) и поджатые губы (Мюрис). Перед тем как заговорить с парнем, он долго разглаживал салфетку на своих худых коленях и слушал весёлый голос пятнадцатилетней Норы и её монолог о выбранном к празднику наряду ведьмы, но потом резко прервал его недвусмысленным неодобрением подобного костюма, говоря, что он слишком вульгарен для такой маленькой девочки, как и сам праздник и весь этот бред, навеянный американцами о столь пошлом праздновании кельтского праздника уборки урожая. И словно весь его гнев и недовольство были адресованы не падчерице, а Адаму, по крайней мере весь его напряжённый внешний вид, сжавшиеся пальцы на столовых приборах и поджатые губы говорили именно об этом. Показалось ли тогда что-то странное в этом отношении? Нет. Парень забыл о нём сразу же, как за ним с Норой закрылась входная дверь, а образ мистера Мюриса стёрся из памяти раз и навсегда.

►►

[float=left]http://funkyimg.com/i/23abg.gif[/float] Его бесит её упорство, с тем, как методично и прямолинейно она долбит эту правду, вживляет ему в голову, вкручивает до победного хруста. И каждое касание как удар хлыстом, рассекающий кожу на отдельные куски, как разливающаяся лава по земле. Уничтожать. Сеять хаос. Убивать. - Ты была малолетней дурой, для которой собственное тело не имело цены, Нора, - и не пытайся убедить его, darling, в обратном. Он был обычным пацаном, не знающим ответственности. Но такой же была и ты, только ещё хуже. Ты надеялась, что Адам будет счастлив стать папочкой. Дыхание опаляет твои губы - от Норы пахнет сигаретами и мёртвой жизнью. Ей нечего терять. Действительно нечего. Этот такой простой факт, известный им обоим изначально, только сейчас начинает доходить до сознания Адама и представлять собой угрозу для его настоящей жизни. Око за око, да? Он уничтожил её, а теперь время второго раунда. Кулаки девушки сжимаются и разжимаются при упоминании собственной семьи, но парень всё ещё под впечатлением от сказанного, чтобы обратить на этот жест внимание. Молчит. Что сказать Шейну? Как сказать? Поставить перед фактом или попросить совета? У него нет времени думать, решать тоже нет. - Блять, - ругается, с шумом выдыхая и проводя рукой по волосам, убирая их со лба. - Я не буду подставлять себя, покрывая тебя. В этом нет смысла даже если ты распиздишь всему Сакраменто о нашем прошлом, - кривит губы, буравя фигуру брюнетки взглядом. - Говори, зачем тебе это. Говори всё. И тогда я подумаю.

+3

12

Никто не знал, что скрывалось за напускным безразличием, окутавшим тебя своей паутиной. Пустые глаза, не выражавшие абсолютно ничего, смотрели сквозь близких тебе людей, а без того бледная кожа, казалась мертвенно-серой. Больше никаких слёз, истерик, рвущихся ругательств. Всё изменилось за короткий миг. Одна ночь. Один раз. Есть лишь что-то необъяснимое, скрывающееся в суженных зрачках, стоит поймать ухмыляющийся профиль человека, который совершил с тобой непростительное.
Его руки. Его губы. Запах. Всё сливалось в одну помойную яму, которую ты отвела специально для него. Голос, утверждающий, что стоит расслабиться и перестать противиться, разносится набатом в голове, заставляя едва ли не орать в голос, чтоб он заткнулся. Руки, держащие твои запястья, отдающие сигаретным дымом дешёвых марок, въелись в кожу, что стоя в душе и в тысячный раз натирая их мочалкой до скрежета, всё равно пропускали грязь. Обжигающая пощёчина, да так, что голова отлетает в сторону как тряпичная, когда позволяешь себе защищаться, укусив того за губу. Он не церемонился - брал своё. И ты ничего не могла с этим поделать. Всё ниже. Ниже. Ниже. Пока резинка пижамных штанов не спустится до ягодиц, а тебя, как бы не барахталась, не перевернули на живот, привалив своим грузным, обрюзгшим телом. А потом боль. Раздирающая. Нестерпимая. Повторяющаяся с каждым толчком. И его тихий голос, который звал тебя по имени, не давая даже на миг отключиться. Это твоё наказание. Твоя судьба. Ты - шлюха. Его слова отпечатывались на коже. Они пробирались глубже, ставя клеймо, которое он позволил себе на тебе вывести. Шлюха. Подстилка. Его личная сука. Он кончает с рыком, обдавая тебя липким семенем, шепнув напоследок лишь об одном - вернётся. Завтра. Послезавтра. Через три дня. Бойся, Нора, твой кошмар только начался. Имя ему Мюррей.
►►
Тебе не нужна сейчас победа над ним или реванша за прошлые ошибки, коих куда больше, чем озвучено было за сегодня. Крохотный, практически незаметный шанс выбраться из дерьма, в котором барахтаться уже нет сил. Даже спустя столько времени, довериться ты можешь только одному человеку, бросившему тебя на произвол судьбы. От драконов же меньшее и не ожидают, да? - Поверь, Адам, за это я уже расплатилась, - не надо говорить о цене твоего тела, которое избито временем, стирая ту невинную Нору, что любила ластиться к недовольному пареньку, пока тот не завершает свои суждения о будущем, притянув к себе щупленькое тельце. Смахиваешь наваждение быстрым взмахом ресниц, продолжая. - И ты в этом сыграл самую последнюю роль, - горько усмехаешься, вздёрнув вверх свой подбородок, словно принимала вызов, брошенный тебе всем миром. Пускай он требовал невозможное - озвучить причину, пускай ты искала ответ, который мог бы удовлетворить его и не навлечь очередного приступа на тебя, но от правды бежать было уже тошно. А сказать вслух - практически тут же ощутить всю физическую боль снова. - Хочешь правды, - всё вернулось восвояси. Пустые глаза. Побледневшая кожа. Безразличие, сочившееся едва ли не с кончиков пальцев. - Я хочу убить человека. Убить за каждое прикосновение ко мне. За каждый вздох, который он делал между тем как брал меня. За его взгляд, который бросал, стоило мне выйти в гостиную. Я хочу уничтожить его за то, что была слаба. И при этом, я хочу убежать от него. Исчезнуть как исчез ты, потому что он находит меня везде. Он словно чует куда я поеду в следующий раз, и наши встречи хлеще предыдущих, - не сразу понимаешь, что дрожишь всем телом. Куда-то делась вся бравада, за которую можно было прятаться. Невольно ты становишься той, о которой успела забыть. Той Норой, которая не знала, что боль бывает постоянной. - Помоги мне, Адам, - глаза в глаза, чтоб их, И пускай наэлектризуется пространство между вами, пока не произойдёт взрыв, унёсший с собой, по крайней мере, хотя бы одну жизнь. - Помоги мне спастись от Мюррея. Помоги, - твердишь то, что не могла признать себе самой долгое время. Тебе нужен он. Адам.

+2

13

Знал ли он, через какой ад пришлось ей пройти?
Даже не подозревал.
Не смел подумать, не смог вообразить, считая, что все её беды закончились в тот момент, как он ступил на борт самолёта, а прохладный женский голос оповестил на весь аэропорт, что рейс Дублин-Сакраменто закончил свою посадку. Когда был застёгнут ремень безопасности, а по левую сторону, сидя возле окна и флиртуя с молоденькой стюардессой, Шейн вроде бы шутя, но на самом деле говоря серьёзно, предлагал ей лично проверить состояние его "пристёгнутости", Адам смотрел на впереди стоящее кресло, буравил взглядом несуществующую точку в ней блевотно-серого цвета и монотонно сосал предложенный этой же проституткой в ядрёно-оранжевой форме леденец. Брат свой разгрыз и съел в первую же минуту, он вообще был на взводе, немного сам не свой. Это после отца, его тёлки, скандала и, конечно, окончательного решения свалить из этой страны. Причин быть out of mind у них было достаточно. И всё-таки Адам не чувствовал абсолютно ничего такого, что должен был. Например, разочарование. Обиду. Злость. Единственное ощущение, что наполняло его тело от пяток до кончиков волос, спадающих на глаза, была усталость. Он чувствовал себя сонным и вместе с тем угасающим. Как техника, для которой режим сна что-то вроде комы. Ему была необходима эта отключка из сети, 15 часов с пересадкой в Лос-Анджелесе, чтобы залить в себя приторную газировку, какую-то безвкусную еду (Шейн потом скажет, что давно не видел в нём такого аппетита, хотя самому Адаму всё показалось ужасным и лишённым какого-либо запаха, что уж говорить про taste).
Иногда он думал об отце, его выражении лица, перекосившемся от ненависти при виде любимой нагой любимой женщины, ублажающей одновременно двух молодых парней. Его сыновей. Но было в этом взгляде и что-то ещё. И это что-то оказалось гораздо сильнее и настоящее, чем все эмоции, посвящённые блондине. Обида? Вряд ли. Однако Адаму показалась, что именно она. Как будто братья действительно обидели его, и дело вовсе не в бабе.
Тогда в чём?

Может быть, он и не хотел вовсе ей правды. Что-то было сейчас и в её взгляде, созвучное со взглядом Рордана в ту ночь. Только причиной был Адам или кто-то, что-то другое? Ненавистное чувство недальновидности, ощущение, что важные факты упущены и причём безвозвратно. Ему оставалось только скрестить руки на груди, как обычно, пряча запястья и проступающие слишком близко к коже вены, смотреть на неё и слушать. И чем больше он слушал, тем быстрее скользкая, влажная на ощупь правда ускользала из его рук, подобно щупальцам уже мёртвой медузы, более не опасной. Он потерял нить, которая связывала его с Норой до этого. В полной уверенности первые минуты, что речь идёт о нём, Адам скептически смотрел на девушку сверху вниз, подняв бровь. Однако после слов "исчезнуть, как исчез ты" доходит, что есть кто-то ещё. И именно от него она бежит, меняя себя до неузнаваемости, внешне и внутренне. А всё то, что было между ними, огонь и снега скалистых гор, меркнет и становится неважным. Для неё. Для него?

ОТ МЮРРЕЯ

Язык в собственном рту становится толстым, необъятным, мешающим проглотить слюну или сделать глоток воздуха. Словно тонкая рука Норы сжала пальцы в его тёмных волосах и окунула в вязкую воду, по консистенции напоминающую кисель. Ни живи, ни сдохни. Существуй. С этим. А с какой стати ему должно быть не всё равно? Ведь кто она такая - девка из прошлого, разменная ирландская монета, которая может лгать, лишь бы оказаться поближе к желанной цели. Деньгам. И это звучит совсем не так бредово, как всё то, что вывалила на голый свет сама Нора. Прямо между ними. — Успокойся, - услышал он свой голос как бы со стороны, по ту сторону стекла или зеркала, whatever. Не касается её, не вжимает в себя, не трогает за плечи. Просто стоит рядом, сохраняя дистанцию, для них обоих. Она ему никто. Он ей никто. Между ними всё осталось в прошлом, и это то, что надо помнить. Даже если её тело дрожит словно пропуская заряд в непосильное количество вольт. — Я... подумаю, что можно сделать, - обходит хрупкую фигуру Норы, подходит к своему письменному столу, берёт квадратный лист-стикер, карандаш из металлического стакана, где хранился весь минимум необходимой канцелярии. Пишет адрес, нарочно слабо, не вжимая грифель. Вдруг сотрётся. Вдруг смажется и не будет подлежать восстановлению. И без комментариев протягивает ей в руки. Просто. Протягивает. — А теперь уходи, - сквозь зубы, не встречаясь взглядами. Зачем? Всё было сказано, и даже слишком много. Не задохнуться бы избытком.

Отредактировано Adam MacNamara (2015-10-20 18:47:40)

+2

14

Память - сука. Она подкидывает нам кадры, от которых хотелось бы избавиться, да не хватает решимости. И ты день за днём перематываешь эту плёнку, смыкая уставшие веки, чтобы вернуться в прошлое - в день, когда ещё было счастье. Разглядываешь себя, такую уютную, светлую. Переступаешь через свои же собственные пятнадцатилетние ноги, ухмыляясь мысли, что именно тогда впервые ты натянула на себя юбку, решив придать  себе более романтичный облик. Легко погружаешься пальцами в тёплый песок, щедро рассыпанный природой по всему мелководью. Твоя маленькая копия тихо смеётся глупым мыслям, а потом срывает пучок травы, растирая между ладоней, чтобы поднять их к лицу и вдохнуть полной грудью запах свежего травяного сока - он приятно горчит на кончике языка, и ты невольно облизываешься вместе с ней, присаживаясь рядышком, чтобы вспоминать дальше. Приятная тяжесть чужого тела, доминантные замашки и голос, от которого тело напрягается, и ты - завидуешь себе самой, ведь он пришёл не к тебе нынешней.
- Попалась, - низко и хрипло выдыхает в лицо.
Смеёшься. Искренне, радостно, что хочется наотмашь отвесить пощёчину. Не ценишь того, что имеешь, дура. Но молчишь, чуть отодвинувшись в сторону, жадно запоминая не его молодость или красоту - ощущения, что мог вызвать только он. Льнёшь к нему как кошка, ведёшь носом по шее, скользишь губами по ключице, изучаешь рукой изгибы тела, зарываясь глубже - прямо ему под кожу. И тихо, невесомо произносишь имя. Адам.
- Только посмей ещё раз уйти, - ты чувствуешь как наяву дыхание, что щекотало ухо. - Никогда, - жестокость оправдана, ведь уйти - это лучшее решение, которое успела принять после вашей ссоры. Светлый волос спадает с плеч, стоит откинуть голову назад, подставляя собственное тело ему в дозволение. Счастье так близко, что молча отворачиваешься, помня, чем всё закончится. Это был миг, когда ты нашла свой смысл. И миг, когда он разрушился в пыль. Ты заклеймила себя тогда одним единственным ответом.
- Никогда.
►►
Ты знала, каково это - бежать.
Смотреть назад с отвращением, повинуясь лишь нижайшим инстинктам - выжить, спасая собственную шкуру. Длительная пауза после твоего признания, славно пощекотала нервы, что и так были практически оголены. Казалось, дотронься - взорвёшься. Отрывисто дышишь, прокручивая в голове кадры, которые лучше бы смылись литрами виски, но вместо этого, они ярче впечатывались в память, давая тебе возможность ощущать их едва ли не физически. Натянута как струна. Избита жизнью как собака. Внимательно следишь за ирландцем, который был властен делать с тобой всё то, что он, собственно, мог пожелать. Нынче над тобой навис Дамоклов меч.
Ты знала, каково это - сломаться.
Доводы разума были бессильны перед глупостью неровно бьющегося сердца. Ещё мгновение, ещё один взгляд и ты готова обрушиться оземь, чувствуя предательскую дрожь в коленях, не предвещающую ничего хорошего. И голос.. Его голос, который не гонит. Что-то обрушивается, так похожее на облегчение, но сдобренное чем-то ядовитым, разлагающимся. Ты слаба перед ним, но без него, как оказалось, ещё беззащитнее. Выдыхаешь, одновременно врываясь пальцами в копну волос, бездумно отводя их назад, открыв лицо ещё больше, чем было ранее. Пускай он испытывает к тебе жалость, но это уже шаг. Вперёд или назад, об этом подумаешь на досуге, а сейчас ты можешь только поздравить себя, ведь удалось сорвать первый пластырь.
Ты знаешь, каково это - дышать.
Солоноватый привкус во рту приводит в чувства. Практически ломаешься, осязая колыхание воздуха, когда молодой мужчина проходит мимо тебя, удерживая лишь одной силой воли, которую приходилось тренировать в спартанских условиях. Обернулась бы в след, да слишком гордая. Просто отпускаешь себя, молча смотря на протянутый кусок бумаги, содержащий в себе всю твою оставшуюся жизнь. Сглатываешь скопившуюся слюну. Опять зависимая от кого-то. Пресытилась подобной жизнью, но выбирать не приходится.
- Спасибо, - тихо, чётко. Это не шелест листвы, с которой можно было сравнить твои речи в прошлом. Ты действительно была благодарна, потому что ошибиться не могла. Или могла, и тогда это повлекло бы за собой грандиозное падение оземь.  Пальцы непослушно сминают стикер, отправляя в задний карман джинсов. И ты разворачиваешься к нему спиной - добавить больше нечего. Уходя - уходи, да? Шаг. Ещё шаг. На пороге есть желание обернуться. Секунда на колебание. Секунда, чтобы понять - смотрит ли он тебе в след. Секунда, чтобы опять оказаться на мгновение не одной. Наивная. Дверная ручка накреняется, щелчком распахивая дверь, и ты выходишь из кабинета с чувством, что всего несколько минут назад, был подписан приговор. Помилована ли - вопрос. Преодолеваешь ресепшен, отсалютовав всё той же глупой девчонке, ненавидящим взглядом провожающей тебя, и наконец-то глотаешь свой первый настоящий глоток воздуха, сдобренный лишь намёком на свободу.
Ты - выжила. Это главное. И черти, ожившие в груди, до задушевного хрипа натягивают свои поводки, впиваясь ошейниками в тощие глотки. Суча хвостами, порываясь вернуться назад. Презрительная влага касается щёк, проносясь дорожкой куда-то к подбородку, капая на чуть выцветшую футболку, которую он подарил тебе на вашу первую годовщину. Кажется, даже сильные способны плакать.

Отредактировано Nora Hayes (2015-10-28 00:39:34)

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » and the shadows with no faces ‡bury shivers from the deep