Вверх Вниз
Это, чёрт возьми, так неправильно. Почему она такая, продолжает жить, будто нет границ, придумали тут глупые люди какие-то правила...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » it's a beautiful kind of pain


it's a beautiful kind of pain

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

http://funkyimg.com/i/22JtK.png

Участники: Jack O'Reilly & fem!Aaron Daniel
Дата: апрель 2015 года, поздний вечер.
Место: квартира над пабом.
О флештайме:
У нее просто никогда не было брата.
У него просто не может быть сестры.

инцест

[ava]http://funkyimg.com/i/22Mjm.jpg[/ava]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22MjX.jpg[/sgn]
[sta]псы с городских окраин[/sta]

Отредактировано Jack O'Reilly (2015-09-20 15:32:35)

+2

2

Ты хмыкаешь – черты лица вздрагивают и искажаются в почти одобрительной гримасе. Почти смеешься, потому что ситуация абсурдная настолько, что не остается больше ничего. Ты психовал, конечно, но в самом начале – теперь тебя уже практически отпустило, и даже не потребовалась братская оплеуха Шиноды. Через несколько часов после знакомства девчонка даже кажется тебе смешной. Нет, правда, она забавная, ржачная такая, совершенно нелепая в своей наивности. С такой наивностью просто нельзя жить, не в твоем мире, а значит, кучерявое недоразумение вылезло откуда-то из параллельной реальности, и лучше бы блять там и оставалось. Но эти голубые, широко распахнутые глаза, смотрящие на твой мир – и на тебя, конечно, на тебя в первую очередь - с такой надеждой и восторгом, вызывают только что-то вроде снисходительной усмешки. Невинный, блять, ребенок, кудряшка Сью, да, ты даже помнишь это сочетание слов, не сам фильм, конечно, подобный кинематографический шлак прошел как-то мимо. А она не прошла: смотрит, улыбается, теребит свои кудри и болтает без умолку. Упрямая. И клевер этот постоянно дергает, так, что ты бы сорвал его уже к херам, будь чуть менее благодушен. Но ей везет – везучая девчонка. Наверное, вы и правда в какой-то степени родня, только это ж до какой степени нужно обдолбаться, чтобы поверить?

Вот она – и ты? Ты изъеден табаком, алкоголем и чужой смертью, в твоей жизни слишком мало и слишком много женщин, а таких невинных ты умеешь только портить, и всегда умел только это. Но она тянется к тебе, ты для нее старший брат, образец какой-нибудь хуйни, но блять. Блять, блять, блять, если бы ты мог мыслить, как брат, ты бы отвесил ей оплеуху и посоветовал держаться подальше, и это стало бы вершиной твоей братской любви. Девчонке не место рядом с тобой, от тебя несет кровью и сладковатой дурью, ты насквозь провонял порохом, пылью, гарью, ты сочишься желчным ядом – с тобой опасно, ей бы бежать от тебя, бежать, пока не поздно. Ты бы посоветовал ей по-дружески, по-семейному. Любя. Только вот никакой любви нет, ее просто не может быть – если бы ты хотел, чтобы у тебя была сестра, ты бы, уж наверное, сделал хоть что-нибудь за эти двадцать гребаных лет. Хватило бы связей и опыта, чтобы достать хоть из-под земли – но нахуя, ты сознательно сжег все мосты и не хотел, не думал, думать забыл о том, что твоя шлюха-мать выродила в грязь Чарльзтауна еще одного ребенка. И жить бы малявке, жить и радоваться, что выбралась из Города в люди, рисовать свои картины, пить кофе в Старбаксе где-нибудь в ебаном Кембридже, смотреть мелодрамы, думать о высоком, и не лезть в твою жизнь.

Но она лезет – и ты, поплевавшись, почему-то разрешаешь ей это. Удерживаешь на том расстоянии, чтобы не путалась под ногами, и больше никак не вмешиваешься, краем глаза наблюдая, как она ютится на лестнице паба со своими блокнотами, что-то черкает, кого-то рисует, как пытается помогать Ши, и как смотрит на тебя своими охуительными голубыми блять глазами. Совершенно непохожими на твои собственные, и улыбается, и теребит свои блядские кудряшки. Тебе остается только криво ухмыляться, морщиться, материться и закатывать глаза. Ты не мешаешь ее саморазрушительным попыткам сблизиться с тобой – тебе поебать на то, где она живет, на что живет и что ест. Тебе будет поебать, даже если ее изнасилуют в подворотне – Сакраменто, конечно, не Бостон твоего детства, но это не значит, что будет легче и безопаснее. В любом случае, это не твое дело, ты ее сюда не звал. Ты не обязан с ней нянчиться, какого хуя вообще, да? В твоей голове слишком прочно укоренилась мысль, что кроме Эррола у тебя нет близких, и ты не собираешься от нее избавляться из-за какой-то наивной кембриджской малявки. То, что вы оба появились на свет благодаря блядству одной и той же женщины, не делает вас родней. Не делает тебя обязанным что-то чувствовать, да что ты вообще способен чувствовать, черствый ирландский мудак?

Вокруг тебя хватает других - старше, младше, развязнее, хитрее, смешливее; тех, которые хихикают в бокал с мартини и игриво проводят носком изящной туфли по твоей ноге, выгибаясь так, что намека не понял бы только идиот. Тебе достаточно их – и прочих: подруг, подчиненных, знакомых; твой круг общения слишком широк, и чересчур улыбчивая кудряшка из Бостона остается где-то на периферии. Ты не видишь в ней сестру – да что там, вообще едва ее замечаешь. У тебя есть другие дела и другие люди. У тебя свой мир, в который не вписываются подобные экземпляры.

Только вот она подбирается к тебе все ближе и ближе, как чертова зеленая ирландская плесень. Однажды ты, не найдя занятия получше, берешься разглядывать рисунки – и видишь Город, материшься, выплевывая какие-то гадости, критикуешь и насмехаешься, но бумажку почему-то все равно забираешь и уносишь к себе в берлогу, а через пару недель вешаешь в рамке в углу у барной стойки. Просто потому что это Город, твой Город, ваш Город, по которому ты скучаешь и который проклинаешь, и хоть малявка не имеет ни малейшего представления о том, что рисует, рисует она хорошо. Ты не ценитель, но тебе нравится. Потом ты еще пару раз просматриваешь ее работы, и незаметно для себя самого закрываешь глаза на то, что она увивается вокруг тебя с наивной ненавязчивостью. Через пару месяцев ты вдруг ловишь себя на том, что внимательным взглядом снайпера следишь за тем, как она покусывает кончик карандаша, сидя у окна в особенно дождливый день. Не имеешь понятия, что там девчонка рисует, но растрепанный образ неожиданно цепко овладевает твоим вниманием, и несколько секунд ты смотришь, потом фыркаешь, сплевываешь сквозь зубы очередное ругательство, и наливаешь себе пива.

Спустя полторы недели ты, повинуясь мимолетному желанию, перехватываешь руку какого-то уебка, решившего выхватить у нее блокнот с рисунками. Перехватываешь и несильно заламываешь, действуя совершенно машинально – и только потому, что тебе этого хочется. Что именно – уже детали. Потом прихлебываешь из бокала и коротко зыркаешь на нее, чтобы выметалась из паба – сегодня тут чересчур напряженная атмосфера – а потом мимоходом покровительственно треплешь по кудрявой голове. Смешная. И как только до сих пор не свалила к предкам в родной Бостон, на все готовое и родительские харчи. По-прежнему не можешь почувствовать какое-то родство, но может потому, что не привык думать, что у тебя может быть сестра. Или тебе просто плевать. Совершенно плевать.

Тебе плевать на нее. Плевать на ее рисунки, на по-детски смешные кудряшки, наивные, добрые голубые глаза, быструю речь, робкие улыбки и полное несоответствие привычному тебе образу девушки. Тебе плевать, когда ты выходишь из паба поздним вечером, чтобы проветриться – и слышишь слишком характерную возню в подворотне. Тебе совершенно плевать, ты пьян, тебе хорошо – и ты не задумываешься ни о чем, когда впечатываешь одного из троицы бухих озабоченных придурков лбом в стену твоего заведения. Тебе просто поебать – ломаешь второму руку, а третьему просто тычешь стволом в нос, и стоишь ровно, не покачиваясь, потому что привык к разборкам в любом состоянии опьянения. Следишь за тем, как они сваливают, сплевываешь куда-то на перепачканный чужой кровью и лужами асфальт, и под локоть утаскиваешь жертву неудавшегося насилия к себе в берлогу, чтобы там почти силой влить в нее добрый стакан хорошего ирландского виски. Чтобы успокоилась, даже если храбрится, делая вид, что в норме. Знаешь ты такое «в норме», за километр учуешь эту вот нервную дрожь.

Ты все еще не видишь в ней сестру, не можешь разглядеть, потому что повинуешься только собственным желаниям отравленного алкоголем мозга. И когда шершаво мажешь по ее лицу, очерчивая контур, и когда запускаешь пальцы в кудрявые волосы, устраивая ладонь на затылке. И когда смотришь прямо в глаза, не моргая – и она выдерживает твой тяжелый, полубезумный взгляд. Ты не видишь в ней сестру – а может быть видишь, потому что разве бы тебя это остановило? Если бы ты действительно захотел, и ты хочешь; сжимаешь ее кудри – такие же, как были у тебя, и целуешь в губы одним коротким движением.
Потому что хочешь. Потому что не чувствуешь с ней родства, а если бы чувствовал – это бы не остановило. Ты делаешь только то, что хочешь сам, правила написаны для кого-то другого.
И у тебя просто не может быть сестры.
Но если бы была – ты поступил бы точно так же.[ava]http://funkyimg.com/i/22Mjm.jpg[/ava]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22MjX.jpg[/sgn]
[sta]псы с городских окраин[/sta]

Отредактировано Jack O'Reilly (2015-09-20 15:32:57)

+3

3

Если бы ты хоть немного разбиралась в людях, если бы ты хоть немного верила своей интуиции, если бы ты хоть немного умела понимать взгляды, которыми люди обычно провожают Джека, если бы ты хоть немного понимала, какой человек твой брат, то... То ничего бы не изменилось, ты знаешь это, ты упрямая, ты гордая и ты слишком долго искала его, ты слишком остро чувствуешь ваше родство. В ваших венах течет одна и та же кровь - и тебе этого достаточно, тебе этого хватает для того, чтобы попытаться хотя бы узнать его, тебе этого хватает для того, чтобы ворваться в его жизнь. Не смерчем, нет, не ураганом, сметающим всё на пути, ты изо всех сил стараешься не мешать ему, ты просто всегда рядом - смотришь, запоминаешь, рисуешь. Пальцы дрожат, когда он иногда всё-таки замечает тебя, но ты только смущённо улыбаешься, глядя ему в безумно чёрные глаза, выражение которых не в силах передать ни твой верный карандаш, ни уголь, ни тем более воздушная акварель. Карандаш подходит для быстрых набросков улиц и очертаний силуэтов людей, уголь - для портретов в парке, он слишком прочно стал ассоциироваться у тебя с работой, акварель... Акварелью ты рисуешь себя - всего один раз ты позволяешь себе эту вольность, быстрыми движениями кисти набрасываешь волну непослушных кудрей, легко передаёшь чересчур невзрачный цвет своих глаз, разрешаешь себе немного смягчить угловатые черты лица. Ты знаешь, что девушка на получившемся автопортрете похожа на тебя и вместе с тем отличается - ты вглядываешься в рисунок, кусая потрескавшиеся губы, пытаясь понять, как тебе стать ей. На её щеках точно такой же румянец смущения, она улыбается совсем как ты, она смотрит совсем как ты - но её взгляд твёрже, улыбка увереннее, даже краснеет она как-то совершенно иначе. Тебя не злят собственные недостатки, ты не раздражаешься от того, что кто-то - практически все и даже твой собственный рисунок - лучше тебя. Ты не комкаешь акварельный набросок, но и не вешаешь на стену в той крошечной комнатушке, где ты живёшь - не потому что тебе не нравится результат, не потому что ты не хочешь ежедневно смотреть на напоминание о собственном несовершенстве. Тебе всего лишь не хватает места над кроватью - каждый день ты смотришь на Джека и Город, каждый день ты добавляешь новые штрихи в аккуратные работы. Ты гордишься ими и в то же время знаешь, что они не передают и десятой доли того, что ты видишь вживую.

Джек-Джек-Джек. Всё своё свободное время ты проводишь в его пабе, насквозь ирландском, напоминающем одновременно про Эйре и про тесные улицы Чарльзтауна, тебе даже странно, что ты не наткнулась на него раньше - но ты обычно не ходишь по таким местам, обычно нет. Теперь же ты ощущаешь себя там своей больше, чем где угодно в этом слишком душном и тесном городе, ты сидишь на ступеньках, зарисовывая лица малознакомых людей, ты пытаешься помогать в зале, а Тим даже пробует научить тебя смешивать коктейли - у тебя не получается, но ты честно стараешься, смущенно смеёшься, потому что никак нельзя не смеяться рядом с ним, тебе всё кажется, что он - живое и ирландское олицетворение старой сказки про проданный смех. Когда вниз спускается Джек, этот смех затихает словно сам собой - ты робко улыбаешься ему, быстро прячась в свой излюбленный угол рядом с какой-то кадкой, ты помнишь, что периодически тебе говорят, что ты отлично бы в ней смотрелась и ты не знаешь, как должна это воспринимать. Тебе нравятся цветы, но вряд ли они нравятся Джеку, очень вряд ли.

Но он не прогоняет, он признал тебя и ты думаешь, что он тоже чувствует вот это что-то непонятное где-то внутри - тебе хочется в это верить, тебе хочется верить в то, что вы связаны. Больше всего тебе хочется верить в то, что и он понимает - вы родная кровь и это не сможет изменить ни одна существующая в мире сила, как бы ему этого не хотелось и как бы ты этого не боялась. Ты пьёшь горячий кофе, обжигаясь, ты не мёрзнешь, но тебе нравится вкус и тебе нужно чем-то заняться - ты пока не достаёшь блокнот, ты просто наблюдаешь за всем вокруг, но больше всего, конечно, за Джеком. Издалека ты видишь, как он перешучивается с Тимом, ты слышишь, как снова звучит умолкший было смех, а завсегдатаи паба подтягиваются к стойке, ты уже знаешь каждого поимённо, а некоторым даже подарила кривые наброски на салфетках с крошечным клевером в уголке.  Ни один из них не интересен тебе так, как брат, ни одного из них ты не рисовала так часто, как брата, ни один из них не важен тебе так, как брат.

«У меня никогда не было брата» - ты помнишь, как произнесла эту фразу тогда, в самый первый раз, но теперь ты понимаешь, что это ложь, Джек был всегда. Ты оглядываешься назад и вспоминаешь все те моменты, когда тебе не хватало чего-то совершенно необъяснимого, вспоминаешь все те моменты, когда ты чувствовала что-то непонятное, теперь тебе кажется, что это была всего лишь семейная связь, подсознательная память. Ты не задумываешься над тем, почему он не искал тебя, он не рассказывает тебе много - да что там, он не рассказывает тебе почти ничего - но ты умеешь слушать других, не только себя, ты видишь, что ему пришлось нелегко, куда как сложнее, чем тебе. Тебе иррационально стыдно за свою слишком чистую, слишком идеальную жизнь, тебе хочется быть рядом с ним всегда - помогать, защищать, любить. Ты любишь его всей своей наивной сущностью в розовых очках, ты знаешь это лучше, чем что угодно в своей жизни, это незыблемая истина, аксиома, которая не нуждается ни в каких доказательствах. Ло смеётся над тобой и говорит, что ты слишком много, слишком часто упоминаешь его, слишком часто рисуешь его портреты - тебе всё время кажется, что этого недостаточно, что ты можешь сделать больше. У Лолы по коже бегут мелкие мурашки, когда она смотрит на очередной твой рисунок - только глаза и ничего кроме - она что-то одобрительно мычит, разглядывая его, а тебе на какую-то долю секунды кажется, что ей страшно. Конечно, кажется, ты встряхиваешь головой, нервно дёргая себя за спутанные кудри, ты не рискуешь показывать это всё Джеку - ты чувствуешь, что ему не понравится, да он и не слишком интересуется тем, что ты там делаешь в своём углу.

Но однажды он заглядывает тебе прямо через плечо, бесцеремонно потрошит папку с твоими рисунками - ты только замираешь, позволяя ему, ты позволяешь ему всё, даже то, за что кому-нибудь другому уже попыталась бы врезать. Ты не пытаешься ударить Джека не потому что знаешь о бесполезности попытки - ты видела, как он иногда успокаивает разбушевавшихся посетителей; ты не пытаешься потому что он твой брат и ему можно очень многое, пусть он и не пользуется своим правом - а может просто не знает о нём. Ему нравятся твои рисунки - он матерится, он ругается, говорит, что ты всё делаешь не так, что его Город был совсем другим, но он забирает к себе твои робкие попытки перенести на бумагу то, что и в реальности слишком трудно заметить - и это для тебя лучше всяких хвалебных слов, ты уже знаешь, что Джек просто не умеет иначе. Ты молчишь, через пару недель замечая свой рисунок у барной стойки, только улыбка становится еще шире, движения еще неуклюжее, а румянец на щеках появляется каждый раз, когда твой взгляд цепляется за слишком кривой по твоему мнению набросок. Когда-нибудь ты сможешь нарисовать лучше - и здесь появится еще одно окно в ваш с Джеком родной Город.

Ты не ждёшь от него ничего в ответ, тебе кажется, ты знаешь, что какие-то выражения эмоций и чувств, если только они не матерные, не совсем подходят твоему брату. Ты думаешь, что тебя вполне хватит на двоих, тебе не нужны слова, тебе не нужно даже чтобы он обращал на тебя больше внимания - тебе хватает того, что есть, ты счастлива тем, что есть. Ты не ждёшь в ответ слов, но вместо них приходят действия и ты уверена, что это правильно, так и должно быть, он не такой, как ты - ты всё равно понимаешь его. Ты улыбаешься ему - благодарно, робко, смущенно; ты улыбаешься ему - не смотришь на своего обидчика, попытавшегося вырвать у тебя блокнот; ты улыбаешься ему - потому что только он имеет значение. Ты знаешь, ты веришь в то, что он желает тебе счастья, поэтому безропотно уходишь, с трудом разгадывая его чересчур тяжелый взгляд, но ты запоминаешь этот момент - его защиту, его мимолётное касание. Ты всё еще чувствуешь его ладонь на своих волосах пока идёшь обратно домой. Где твой дом? Твоё сердце всё еще рвётся туда, к нему, к твоему брату, которого ты так долго искала.

Ваши отношения построены на твоём слепом обожании, на твоей слепой вере в него - он, наверное, догадывается о возложенном на него доверии, но всё равно оправдывает его раз за разом. Ты не понимаешь, почему иногда кто-то слишком пьяный, чтобы его воспринимать всерьёз, цепляется за рукава твоих рубашек, хрипло бормочет тебе одни и те же слова - «девочка, беги от него, пока не стало слишком поздно». Ты была одна всю свою жизнь и не хочешь больше, но в полумраке закрывающегося паба эти слова каждый раз звучат чересчур уверенно - когда в дверях появляется Джек, все тени исчезают, пьяные философы расползаются по своим убежищам, а ты упрямо встряхиваешь головой и опять улыбаешься ему. Тебе хорошо рядом с ним, зачем тебе уходить?

Ты привыкла считать себя везучей, клевер с рюкзака иногда перебирается в карманы джинсов, ты теребишь его, гладишь кончиками пальцев едва заметные глазом трещины, ты веришь в свою удачу. В конце концов тебе удалось отыскать своего потерянного много лет назад брата на другом конце страны - что может послужить лучшим доказательством? Везение изменяет тебе на подходах к пабу, ты уже слышишь музыку и весёлые голоса, но тебе мешают добраться до цели. Возможно, ты зря вышла так поздно, возможно, ты зря понадеялась на защиту святого Патрика, у него наверняка есть еще дела кроме как оберегать тебя, возможно, ты слишком расслабилась в этом светлом и чистом городе. Возможно. Ты не кричишь, горло перехватывает и ты не можешь выдавить ни звука, отступая к стене, ты не знаешь, что делать, но инстинктивно пытаешься хотя бы защитить спину, их трое и ты не сможешь убежать, ты не справишься с ними - это не значит, что ты не можешь попытаться. И ты пытаешься, прокусываешь кому-то руку, с силой бьёшь коленом, целясь в пах, вырываешься, дёргаешься, но молчишь, тебе кажется, что всё это происходит с кем-то другим, не с тобой, с тобой не может случиться ничего плохого, только не здесь. Бесцеремонные чужие руки дёргают ворот рубашки, пытаются скрутить твои руки за спиной, пуговицы трещат и со звонким - воображаемым - стуком рассыпаются  по грязному асфальту, этот звук почти отрезвляет тебя, но ты не успеваешь полностью впитать весь ужас. Появляется Джек и это меняет всё. Ты кутаешься в порванную рубашку, не сопротивляясь, когда он тащит тебя в паб, а потом наверх, не сопротивляясь, когда он заставляет тебя выпить стакан виски - только закашливаешься от крепкого алкоголя, обжигающего горло, и изо всех сил пытаешься делать вид, что всё в порядке, всё хорошо, ты нормально, правда, нет, правда, всё нормально.

- Всё нормально, - ты шепчешь одними губами, ты смотришь ему в глаза, замирая, и просто не можешь отвести взгляд, он сейчас, он всегда - единственное, что действительно важно. Его прикосновения совсем не такие, ты не можешь разгадать его намерения, по телу разливается жаркое тепло - наверное, от виски, наверное, от пережитого только что, наверное... Его пальцы путаются в твоих волосах и ты пытаешься привычно улыбнуться, вот только улыбка кривая и ты всё еще дрожишь, он почти обнимает тебя, он почти ласково проводит по твоему лицу шершавой ладонью, он... Он целует тебя - аккуратное, сухое, короткое касание губ. Ты вздрагиваешь и не отстраняешься, ты не можешь, он нужен тебе, а ты, ты нужна ему?

[ava]http://funkyimg.com/i/22Mjj.jpg[/ava]
[nic]Hannah Daniel[/nic]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22MjW.jpg[/sgn]
[sta]i'll give you everything i am[/sta]

Отредактировано Aaron Daniel (2015-09-20 15:36:14)

+5

4

Помещение освещено неровным светом торшера – совсем нового, из гребаной икеи, потому что предыдущий ты разъебал об стену в припадке пару недель назад. Обычное дело. Вокруг слишком темно, полумрак окутывает мягкими тенями, они скользят по полу, кое-где неряшливо усыпанному пустыми бутылками и коробками; тени касаются бледной кожи девичьих щек, тени путаются в кудрявых волосах и теряются где-то в темноте твоих глаз. Ты смотришь, смотришь, не моргая, как будто это не естественная физическая потребность. Ты смотришь – и во взгляде медленно ворочается что-то животное.

Она пахнет виски, твоим хорошим ирландским виски – и это совершенно не ее запах, он слишком разнится с образом, да даже с этим взглядом чертовых голубых глаз. Маленькая, наивная девчонка, ей бы цедить какую-нибудь сладкую шипучку, сидя на мягком диване, и чирикать с подругами о пацанах, алгебре и шмотках. Она совсем не такая, к каким ты привык, хотя кажется, что у тебя было так много и таких разных женщин, что уже поздно удивляться. Но она другая, она пахнет виски – но больше прозрачно-чистой надеждой, нелепыми детскими мечтами и верой в лучшее. Упрямством наивного борца за справедливость. Она не похожа на тебя, и как только можно подумать, что вы в родстве? Ты устал, в край заебался в этом сомневаться, поэтому стараешься просто не думать, и только криво ухмыляешься, ловя на себе ее взгляд, полный надежды и безграничного, робкого доверия.

Нормально блять, ну конечно. Ты знаешь этот шепот, очень удобно понижать голос, чтобы никто не слышал, как он дрожит. Тебе основательно за тридцать, но еще помнишь, как действовал, когда сам был подростком, как проще, как легче спрятать свою слабость, хотя тебе тогда было сколько, пятнадцать? Семнадцать? Она уже старше, но она выросла в других условиях, она взрослеет медленней. Медленно учится этим тонкостям самообмана. Очень удобно убеждать других, чтобы убедиться самому; в своей твердости, нерушимости, чертовой гордости. Нормально с ней все, ты прям видишь, насколько, ты втягиваешь ее дрожь вместе с воздухом, который снимаешь с губ коротким поцелуем. Что ты делаешь, Джеки? Она боится тебя… нет, она не боится, но робеет, робеет и не отстраняется, как будто не хочет, чтобы ты истолковал ее действия как-нибудь не так. Чтобы разочаровался, блять, ну да, ты же такой охуенный образец для подражания. Она же так ценит свое присутствие в твоей жизни. Но не целует в ответ, и этого тебе хватает для того, чтобы протрезветь на несколько секунд: перехватываешь ее взгляд, сужаешь глаза и каркающее усмехаешься, мажа по мягкой коже свободной рукой и касаясь пальцем губ. Губы потрескавшиеся, искусанные, но мягкие, и, пожалуй, даже красивые. Тебе нравятся, хотя ты не особенно-то привередлив.

- Извиняй,  - в голосе нет и капли раскаяния, смущения или чего там положено испытывать, когда целуешь свою кровную сестру; все еще удерживаешь ее рядом, сжимая темные кудрявые пряди, и смотришь, всматриваешься в черты лица, как будто снова пытаясь отыскать в них какой-то намек на родство.

Ты не помнишь своей (вашей) матери, не помнишь ее лица, ее глаз и губ, почти не помнишь прикосновений рук и не в состоянии мысленно воспроизвести звучание голоса. Если бы мог, то сверился бы со старыми снимками, сравнил бы свою вновь обретенную сестру со своей же давно потерянной матерью, увидел бы одинаковые копны темных волос, одинаковые голубые блять глаза, одинаковый небольшой рост. Если бы хотел, но ты не хочешь, и не можешь: все вещи матери, все ее фотографии, одежду и прочую поебень, которая, по твоему мнению, была совершенно бесполезной, ты выволок на задний двор своего дома в том холодном ноябре 97го, когда вернулся в Город. Выволок, а потом сжег в баке с чувством глубокого морального удовлетворения, потягивая дешевый ром прямо из горла. И еще предлагал Эрру стырить из магазина чертов зефир и поиграть в скаутов, потому что ну хули нет? Брат назвал тебя долбоебом, и был, в общем-то прав. Но ты никогда не чувствовал угрызений совести за то, что сделал, и никогда об этом не жалел. И сейчас не жалеешь.

Наверное, это длится еще около двадцати секунд; ты смотришь, не отстраняясь и крепко удерживая девчонку на месте, чтобы не отстранилась сама. Не позволишь, пока не закончишь, пока не заметишь что-то такое, что силишься разглядеть. Или пока не получишь желаемого, или пока тебе просто не надоест. Пока в голове не щелкнет невидимый тумблер и ты не подашься назад, пропуская ее кудри между пальцами и едва не цепляясь потемневшим серебром кольца за непослушные, жесткие волосы.

- Пей и не пизди, что нормально все, - почти не глядя плещешь ей в стакан еще виски и поднимаешься на ноги, делая глоток прямо так, из горла, и с громким стуком опускаешь бутылку обратно на стол, - Я не вчера родился.

Пачка сигарет находится в кармане, щелкаешь зажигалкой, подкуривая, и выпускаешь первые, пробные клубы дыма к потолку. Странная девчонка вызывает в тебе странные ощущения, ты не можешь их трактовать и не можешь решить, как хочешь действовать. Секунду назад тебе было поебать на ваше родство – а теперь тебя словно что-то оттолкнуло, как будто волна алкогольного угара на несколько мгновений отхлынула от мозга. Прислоняешься задницей к краю стола, совсем рядом со своей блять сестрой, и смотришь сверху вниз, сузив глаза от обжигающе-едкого дыма.

- Мамка не учила, что по подворотням ночью в одного опасно шляться? – интересуешься скорее для проформы, делаешь еще затяжку, зажимаешь сигарету пальцами и глотаешь виски, не чувствуя вкуса; вид у девчонки жалкий, рубашку порвали к хуям, кажется, и джинсы тоже, и похоже, что на скуле зреет синяк. Или даже царапина, и вон, на руке еще – взгляд скользит, плавает, как будто ты не можешь сосредоточиться на чем-то одном.

На самом деле, просто не хочешь. Ты хочешь видеть ее всю, разом. Ты силишься понять свои ощущения, тебе нужно разобраться, пока привычный похуизм не взял верх, пока вы наедине и ты еще не послал все это нахер.

- Ладно, похуй, - ты отстраняешься от ее существования, на несколько секунд уходя куда-то в себя и глубоко, жадно затягиваясь, - Запомнила хоть их? Сможешь начеркать в своем… в чем ты там рисуешь?
Делаешь рукой с тлеющей в пальцах сигаретой невнятный жест и примиряюще ухмыляешься. Ты действительно не удосужился даже посмотреть, кого помял, потому что тебе было не до того. Но какие-то неясные инстинкты, выработанные Городом привычки, говорят тебе, что этих ебланов не помешало бы найти на трезвую голову и обстоятельно с ними поболтать.

Даже если ты не чувствуешь родства с девчонкой, его чувствует Город. Будь она твоей сестрой там, на узких, тесных, грязных улицах твоего детства, ты бы, может, ненавидел ее, презирал, оскорблял, как делали многие из ваших со своими сестрами-шлюхами – но сломал бы за нее хребет любому.
Потому что таковы правила. Потому что даже не сумел бы иначе.[ava]http://funkyimg.com/i/22Mjm.jpg[/ava]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22MjX.jpg[/sgn]
[sta]псы с городских окраин[/sta]

Отредактировано Jack O'Reilly (2015-09-20 15:33:19)

+3

5

Тебе слишком долго везло - везло катастрофически, ужасающе, невозможно, невероятно; тебе слишком долго везло - и ты так глупо поверила, что так будет всегда, что какой-то там неведомый святой с зелёного острова следит за тобой и не даст произойти ничему плохому. Ты сумела добраться до Сакраменто, сумела пересечь практически весь континент, сумела обосноваться в этом совершенно чужом для тебя городе, ты сумела даже разыскать своего давно утраченного брата, чем ты особенно гордишься; да, пару раз у тебя стащили все заработанные за день гроши, пару раз тебе пришлось отстаивать своё право стоять в парке вместе со своим кривым мольбертом, пару раз ты возвращалась домой и аккуратно залечивала царапины и ссадины - это нормально, это в порядке вещей, к этому ты была готова. Ты знала об этом из фильмов и книг, и подслушанных разговоров шапочных знакомых, и обрывков газетных новостей - ты знала о мелочах, но закрывала глаза на по-настоящему непоправимые вещи. Деньги можно было раздобыть заново, нарисовав еще пару-тройку кривых портретов, место в парке можно было поискать другое, даже следы на коже заживали быстрее, чем ты помнила из школьных драчливых времён; то, что могло произойти, то, что практически произошло сегодня, выбивалось из рамок, выбивалось из привычной уже картины мира. Об этом писали совсем мелким шрифтом на обороте, обводя крошечные заметки чёрным траурным карандашом, об этом писали на первых полосах газет, кричали со всех углов - и то, и другое было одинаково просто пропустить мимо ушей, мимо глаз, мимо разума. И ты не слушала, ты не хотела слышать, не хотела задумываться о реальности, существующей параллельно с твоей, реальности, в которой плачут и воют по своим мертвецам, реальности, в которой считаются обыденными слова "убийство", "изнасилование", "девять колотых ранений", "преступник скрылся с места происшествия".

Ты всё еще дрожишь мелкой дрожью, мысли бьются в голове, словно вспугнутые птицы, мысли пытаются вырваться прочь, а ты не хочешь их удерживать, не можешь, не будешь. Тебе бы сейчас лучше всего начать говорить - говорить и вместе с потоком слов выплеснуть весь сдерживаемый страх наружу; страх и стыд, и боль. Ты всё еще не можешь, горло всё еще сдавливает невидимая, но очень жёсткая рука, ты можешь только шептать, беззвучно выдыхать какие-то глупости - всё не нормально, всё не может быть нормально, не сейчас, когда прошло всего каких-то десять, двадцать, тридцать минут. Время лечит, ты знаешь, время лечит, сглаживает углы, свежие раны затягиваются, воспоминания исчезают; ты хочешь верить, что спустя год ты будешь смеяться над этим, над тем, что тебе всё-таки повезло, пусть и в самый последний момент. Еще больше ты хочешь верить, что спустя год ты не станешь вспоминать о тёмной подворотне и чужих, липких прикосновениях. Сейчас тебе кажется, что ты всё еще там, что еще ничего не кончилось, ты смотришь ему в глаза, цепляешься за плечи и не можешь отстраниться, не хочешь отпускать; ты боишься. Его ладони слишком жёсткие - шершавая, горячая кожа, уверенные прикосновения. Его взгляд слишком тёмный - практически исчезнувшие в полумраке зрачки и что-то непонятное для тебя на самом дне глаз. Ты доверяешь ему, ты веришь ему, ты знаешь, что он не сделает ничего плохого, ты знаешь, что он твой брат - и кровь не позволит ему, даже если бы он захотел. На какую-то долю секунды тебе кажется, что он хочет. На какую-то долю секунды ты чувствуешь опасность. В неверном свете всё путается, длинные тени дрожат вместе с тобой, пляшут по комнате; ты всё еще ощущаешь сухое и слишком короткое, чтобы что-то успеть понять, чтобы что-то успеть сделать, прикосновение его губ.

Ты не знаешь, что он пытается разглядеть на твоём лице, ты не знаешь, что пытаешься разглядеть сама - ты слышишь хриплый смешок, глупое, ничего не значащее извинение, ты чувствуешь его палец на своих губах; виски шепчет тебе, что всё нормально, что всё в порядке вещей. Рассудок кричит, что это неправильно, рассудок напоминает тебе сотню подсмотренных сцен, рассудок призывает вспомнить, как он обращается со своими девушками, рассудок призывает вспомнить, что ты - не одна из них, ты его сестра и он не должен, вы не должны, так нельзя, так не должно быть. Но виски безжалостно ударяет в голову, затуманивает разум, ты не умеешь пить, крепкий алкоголь расслабляет, притупляет реакции, заставляет забыть обо всём - и это то, что тебе нужно сейчас. От Джека тоже пахнет виски, но еще горьким дымом и медной кровью, от Джека пахнет практически безумием - он удерживает тебя, не давая отстраниться, и ты не пытаешься, конечно, ты не пытаешься. Ты не боишься его, ты не умеешь его бояться, ты не хочешь учиться - но тебе страшно от охватывающего тело жара, тебе страшно от того, что вот сейчас всё закончится. Ты не знаешь, сколько проходит времени, прежде чем он отстраняется.

- Джек, я... - ты пытаешься что-то сказать, но голос всё еще дёргается, дрожит - и ты замолкаешь, зябко кутаешься в порванную рубашку, закрываясь, загораживаясь от него, ты не хочешь больше пить, но он наливает тебе еще и ты машинально делаешь глоток, кашляешь от всё еще обжигающего горло алкоголя. Ты хочешь возразить ему, хочешь еще раз попробовать убедить его и себя саму, что всё в порядке, всё хорошо, всё нормально - когда ты закрываешь глаза, ты всё еще ощущаешь чужие ладони на своём теле. Лучше бы это был он, лучше бы ты помнила только его руки, тепло его кожи, шершавые прикосновения и... Тебе нельзя думать об этом, тебе нельзя - ты залпом допиваешь виски и изо всех сил сдерживаешь подступающий кашель; скула ноет и кажется там наливается синяк, порванная рубашка безнадёжно испорчена, ты могла бы пришить пуговицы, исколов все пальцы, но ты помнишь, как трещала ткань, на коленке проступает кровь, джинсы разодраны об асфальт вместе с кожей, ты осматриваешь себя медленным, расфокусированным взглядом, не осознавая, что повторяешь и его взгляд, не осознавая, что он тоже смотрит на тебя. Ты поднимаешь глаза, смотришь на него снизу вверх, вдыхаешь горький сигаретный дым - и поднимаешься на ноги вслед за ним, слегка покачиваешься, колени подгибаются, но ты пытаешься стоять твёрдо и у тебя почти получается.

Что ему ответить? Ты встряхиваешь кудрявой головой, привычно дёргаешь за прядь волос, ты не хочешь вспоминать сейчас, ты не хочешь вспоминать никогда, ты не хочешь думать про них - мысли всё равно раз за разом возвращаются обратно. Ты жмуришься, закусываешь губу, ты хочешь оказаться полезной, для этого нужно всего лишь воспроизвести в памяти и на листе бумаги их лица - ты не задумываешься над тем, что он собирается с ними сделать, ты чувствуешь только его заботу, только то, что он хочет защитить тебя, только то, что как бы он не отрицал ваше родство поначалу, он тоже чувствует его. Ты бы не посмела, но ноги дрожат, но в голове шумит от выпитого, но едва не произошедшее всё еще давит на тебя - и тебя толкает к нему, ты беспомощно шмыгаешь носом, прячешь лицо, нелепо обнимая его и греясь у его такого родного тепла. Ты ждёшь, что тебя вот-вот оттолкнут, отшвырнут прочь, как глупого щенка, поэтому быстро бормочешь что-то невнятное, пытаясь огорошить его ворохом слов, пытаясь отвлечь его, пытаясь ответить на его вопрос. Нет, ты не помнишь лиц, нет, там было так темно, Джек, ты испугалась, тебе стыдно, но ты так испугалась, ты не думала, ты просто слишком поздно вышла из дома, ты просто не ожидала, ты ведь уже почти добралась до паба, ты так привыкла быть в безопасности, ты даже не слышала, как они подошли, тебе всегда так везло, тебе слишком долго везло.
[ava]http://funkyimg.com/i/22Mjj.jpg[/ava]
[nic]Hannah Daniel[/nic]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22MjW.jpg[/sgn]
[sta]i'll give you everything i am[/sta]

Отредактировано Aaron Daniel (2015-09-20 15:36:34)

+3

6

Ох блять, это ж надо было так вляпаться, Джеки. Протрезвей ты сейчас немного, отойди от состояния ленивого интереса – и выставил бы малявку к хуям собачьим, потому что ее проблемы - не твое дело. Не хочешь, чтобы было твоим, но все равно уже влез, все равно заступился, и наверняка приобрел в ее глазах статус ебаного героя. Ага блять, супермен с таким набором подвигов, за который можно заработать вышку несколько раз. Ты бы даже не пошевелил пальцем, сложись звезды как-нибудь иначе, или от чего на самом деле зависят твои поступки. Сиюминутные, немотивированные желания воспаленного рассудка. Только ведь ей не объяснишь, не захочешь объяснять. Что она о тебе знает? А есть ли смысл рассказывать больше?

Она зовет тебя по имени, и голос знакомо дрожит, предательски срываясь. Она зовет тебя по имени, так робко, точь-в-точь как смотрит. Она зовет тебя и старается закрыться, и тебе бы рявкнуть на нее, чтобы не расслаблялась; ты уже охренительно много лет как Джек, и часто неуловимо раздражаешься, когда она произносит это незатейливое имя. Как будто так она лезет в твою жизнь больше, чем следовало, но это все бред, она даже не претендует на твою фамилию – или делает вид, что не претендует. А ты ведь совсем не гордишься ни своим именем, ни фамилией, как можно было бы, наверное, как было бы положено. Не считаешь себя сыном своего отца – на хую ты вертел то, что он дал тебе фамилию, крышу над головой и статус в Городе на первое время. Ты давно уже не его сын, не сын матери, да и был ли когда-нибудь? Всегда сам по себе, сколько помнишь, сам всего добился, сам сделал так, чтобы фамилия стала известной в определенных кругах. И тебя веселит, одновременно раздражая, как малышка упирает на ваше родство. Что формально имеет право называться О’Рейли. В ней ведь нет ничего от тебя – и одновременно так много, ты видишь это, если начинаешь присматриваться чуть внимательнее, переставая забивать болт на все, что может вызвать в тебе симпатию к ней, кроме милого личика и хорошей фигуры.

Девчонка забавно кашляет, вызывая ухмылку. Ты хмыкаешь куда-то в густое никотиновое облако – так и не научилась пить за эти месяцы, пока вы знакомы. Можно было бы ее научить, ведь наверняка есть потенциал да и целый бар в распоряжении, но черт, это смешно. Не можешь представить вот ее где-то на улицах Города – твоего Города, от которого сейчас почти ничего не осталось. Того Города, где в лучшие годы по вечерам было опасно ходить не только одному, но и вдвоем, втроем. Города, в котором приходилось выживать, и это входило в привычку, сродни курению, и медленно разъедало изнутри тех, кто был слабее. Как она. Слишком чистая, слишком доверчивая, неприспособленная к вашей жизни, гребаный цветок, вроде герани на подоконнике, которая стояла в некоторых домах поприличнее твоего. Поэтому ее сейчас трясет от слишком грубого столкновения с реальностью, которая, блять, вообще-то не комиксы, не дамские романы или что она там читает. Да про такое можно читать где угодно и сколько угодно, но пока не испытаешь на себе, не окунешься с головой в грязь и кровь, все останется просто словами. Романтичным блять образом трущоб.

Ну ничего, может, теперь будет поосторожнее. Научится нехитрым правилам, доберет, чего ей не досталось в рамках воспитания чистоплюями из Кембриджа, которые оказались такими охуительно добрыми для удочерения того сопливого свертка с дурной наследственностью, который много лет назад вынесла из дома на Жемчужной улице социальный работник. Охуительно добрыми, но, видимо, непроходимо тупыми: как завязывать шнурки в ботинках научили, как дорогу переходить научили, как грамотно говорить научили. Жить научить забыли. И теперь этот сопливый сверток вырос в кудрявую малышку, всю помятую кулаками каких-то калифорнийских уебков и не умеющую даже собраться, чтобы вспомнить и описать своих обидчиков. Блядство. Смотришь на нее сверху вниз, хотя девчонка поднимается на нетвердо стоящих ногах, но все равно остается ниже тебя; щуришься и делаешь затяжку. Конечно, глупо винить жертву насилия в том, что она запуталась, испугалась и блаблабла, ты знаешь об этом на основании опыта своей удачно длинной для Горожанина жизни. И хотя сам никогда, ни разу не прибегал к такого рода насилию, в Чарльзтауне случалось всякое, да и не только там. Ты знаешь много и не удивляешься ничему.
Или почти ничему.

Ее короткое движение вперед оказывается не слишком быстрым – но неожиданным, она порывисто жмется к тебе, обнимает, утыкаясь лицом в твою синюю клетчатую рубашку с такой силой, что чуть не перебивает дыхание, и шмыгает, и бормочет что-то. На доли секунды даже замираешь, машинально поднимая руку выше, чтобы малышка не выбила у тебя сигарету, а заодно не подпалила свои кудри. Замираешь, моргаешь несколько раз, глядя на кудрявую макушку, и зажимаешь фильтр углом губ. Едва различаешь, что она там бормочет, но общую суть улавливаешь: ничего не помнит, не разглядела, было темно. Испугалась, ну бля, неудивительно. Тебе бы сейчас или утешить ее, или все-таки оттолкнуть, сделать хоть что-то, но почему-то не получается ни то, ни другое.
Не хочется.

Она близко – чувствуешь сумасшедшее биение пульса, жар тела, сбивчивое дыхание, лихорадочный, испуганный шепот. Близко, так, что запах, только рассеявшийся в прокуренном воздухе твоей берлоги, снова бьет в нос настойчивой смесью ароматов робости, страха и алкоголя. Кончик сигареты медленно тлеет, ты смотришь – в твоих глазах отражается прерывистое пламя. Оно неровно вспыхивает, грозя затухнуть, если ты не сделаешь вдох – как эта малышка, которая, кажется, упадет, если ты вздумаешь отойти на шаг. И не то чтобы тебе было до этого хоть какое-то дело, но ты остаешься на месте еще несколько секунд, потому что просто не хочешь шевелиться, а может, ждешь, пока она перестанет сама. Но она не перестает.

- Тихо, блять, - голос звучит хрипло и чуть недовольно; кладешь руки ей на плечи и слегка отстраняешь от себя, заглядывая в характерно-блестящие глаза. Ребенок же, блять, испуганный ребенок, и что тебе с ней делать, если не хочется выгнать, а виски, как способ утешения, нихуя не срабатывает? Ты не умеешь жалеть, ты не способен мыслить такими критериями, как сострадание, но девчонка стоит перед тобой, ваши взгляды встречаются, и ты тянешься пальцами к ее щеке, изучающе дотрагиваясь до набирающего цвет синяка, до царапины и снова устраивая ладонь на затылке, в переплетении жестких кудрей.

- Я найду их. Не реви, - бля, и зачем ты обещаешь, зачем ты говоришь это, зачем ввязываешься? Почему тебе вообще хочется, что за странные инстинкты – но ты безоговорочно следуешь желаниям, не отдавая себе отчета и не считаясь ни с чем. Ни с кем. Тебе хочется касаться - ты касаешься. Тебе хочется найти и проучить уебков - ты найдешь, о, и ты сделаешь так, что они будут заикаться и ссать под себя от одного воспоминания о сегодняшнем неудачном случайном сексе, или что блять там планировалось.
Тебе хочется - и ты мажешь шершавым пальцем по царапине на мягкой коже, прищелкиваешь языком и делаешь еще одну затяжку. До фильтра.[ava]http://funkyimg.com/i/22Mjm.jpg[/ava]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22MjX.jpg[/sgn]
[sta]псы с городских окраин[/sta]

Отредактировано Jack O'Reilly (2015-09-20 15:33:36)

+4

7

Ты привыкла считать себя гордой и независимой, и сильной - оказалось, что это всего лишь слова. Глупые, раздражающие слова, не имеющие никакого отношения к грязной и болезненной реальности, в которую тебя почему-то выдернули одним рывком, не оставляя ни единого шанса на возвращение. Ты привыкла считать, что ты сможешь справиться с чем угодно - ты ирландка и ты должна; должна себе, своей крови и зелёному острову, где ты никогда не была и вряд ли когда-нибудь окажешься. Ты читала книги, просматривала газетные сводки, искала фильмы, ты пыталась заменить свой практически отсутствующий опыт чьим-то чужим, ты привыкла считать, что у тебя получилось. Только сейчас ты начинаешь понимать, насколько ты ошибалась, только сейчас ты начинаешь малодушно думать, что лучше бы тебе было остаться дома, в родном Кембридже, ходить в университет, рисовать то, что хочется, а не то, что надо, чтобы заработать денег хотя бы на оплату комнаты, только сейчас ты начинаешь малодушно думать, что лучше бы ты ничего не знала - про Город, про Джека, даже про свои ирландские корни, которыми ты так гордилась еще сегодня утром. Тебе страшно и больно, и плохо - ты чувствуешь, как к горлу медленно подступают рыдания, ты чувствуешь, как всё тело медленно охватывает истерика; тебе нужно успокоиться, успокоиться и не наделать еще больше глупостей - пальцы дрожат, когда ты цепляешься за своего брата, губы дрожат, когда ты пытаешься сдержаться. Тебя же предупреждали - и он, и Эррол, и Лола, и даже Тим вместе с Ши; тебя же предупреждали - почему ты не слушала, почему ты никогда не слушаешь, почему ты всегда поступаешь по-своему? Эта мысль отрезвляет, эта мысль напоминает тебе о том, кто ты есть, напоминает о том, кем ты стремишься стать. Напоминает - и тебе становится стыдно.

Тебе становится стыдно и ты с силой закусываешь губу, останавливая беспорядочный поток своих слов, ты всё еще не смеешь поднять взгляд, всё еще не можешь отпустить, всё еще ждёшь, что тебя вот-вот оттолкнут и проворчат что-то про телячьи нежности; секунды сменяют друг друга, но ничего не происходит. Ты думаешь, что твой брат - это самое лучшее, что произошло в твоей такой пока еще совсем недолгой жизни, ты думаешь, что твой брат - это то самое, чего тебе всегда не хватало, и то самое, что ты неосознанно искала во всех людях вокруг, ты думаешь, что твой брат - не такой, каким, наверное, хочет казаться. Совсем не такой - он добрый, он умный, он потрясающий, он... Ты сдавленно всхлипываешь, прижимаясь к нему ближе, пользуешься тем, что он не сопротивляется, тебе нужно еще немного, еще капельку, пожалуйста, ты обязательно сможешь собраться, просто еще пять минут, это же так мало, всего пять минут - почти как те, которых всегда не хватает прежде чем зазвонит будильник. Ты хотела бы проснуться сейчас, очень хотела бы, но ты знаешь, что это не сон, не дурацкий ночной кошмар, они редко тебе снятся, но ты умеешь отличать их от реальности - и сейчас ты не спишь. Ты прячешься за закрытыми веками, возле его обжигающего тепла, в горьком запахе алкоголя и крепких сигарет, ты прячешься от воспоминаний, ты прячешься от страха и боли. Ты чувствуешь, как всё отступает с каждым сделанным вдохом, с каждым новым мгновением - тебе кажется, что они растягиваются безвкусной розовой жвачкой, ты не знаешь, сколько времени проходит на самом деле, ты не знаешь, сколько времени проходит прежде чем он мягко касается твоих плеч и отстраняет, смотрит тебе в глаза.

Ты всё еще кусаешь губы, пытаясь перестать дрожать, ты часто моргаешь, пытаясь сдержать подступающие слёзы, ты совсем не хочешь доставлять ему неудобства, ты совсем не хочешь, чтобы он пожалел о том, что помог тебе, ты совсем не хочешь показаться ему слабой - но ты кажешься, наверняка кажешься. Боже, что он подумает о тебе, ты не должна раскисать, только не перед ним - но так легко это сделать сейчас, когда ты чувствуешь себя в безопасности и расслабляешься в его руках. Виски бьёт в голову, всё-таки успокаивая, стирая границы, планомерно уничтожая все градации твоих эмоций, отгоняя прочь память о прикосновениях, которых ты не хотела и никогда не могла бы захотеть. В глазах Джека отражается огонь, ты заворожено смотришь, наблюдаешь за тем, как отблески пламени то гаснут, то снова появляются, это так красиво, это слишком красиво для тебя - перед глазами всё плывёт, комната исчезает и остаётся только он; так правильно, так... Мысли путаются в твоей голове, кружатся под какую-то неслышимую мелодию, мысли путаются - как его пальцы путаются в твоих слишком жестких, слишком кудрявых волосах. Ты хотела бы знать, о чем он думает сейчас, в эту самую секунду, но ты не спросишь, а он не ответит - не захочет или просто не сможет, тебе кажется, что ты всё еще чувствуешь запах безумия в воздухе, тебе кажется, что сейчас он окутывает и тебя саму. Сердце бешено колотится, грозит вырваться из груди, ты знаешь, что он твой брат, ты помнишь это, ты никогда не будешь в состоянии забыть - ты видишь, ты слышишь, что он тоже помнит об этом. Его голос хрипит то ли от недовольства, то ли от сигарет, то ли непонятного жара - тебе кажется, что температура в комнате повышается, тебе кажется, что комнату вот-вот охватит огонь, тебе жарко и душно, а значит нужно всё-таки отодвинуться, отойти хотя бы на шаг. Но он обещает найти их и ты знаешь, что он выполнит своё обещание, прозвучавшее нерушимой клятвой, ты знаешь, что он вряд ли собирается поговорить с ними по душам - ты издаёшь нервный смешок от этой мысли. Тебе их не жалко, ты не хочешь мести, тебе не за что им мстить - ты просто думаешь, что будет, если они встретят кого-то менее удачливого, чем ты.

Джек вряд ли задумывается о таких вещах, тебе кажется, ты думаешь, что в первую очередь он хочет защитить тебя, не кого-то еще, ты думаешь, что ты важна ему - поэтому всё, поэтому он помог тебе, поэтому он повесил твой рисунок в своём пабе, поэтому он подпустил тебя так близко, поэтому не прогоняет, поэтому касается, поэтому смотрит. В голове звенит пустота, тебе совсем немного больно, когда он задевает царапину, когда он трогает наливающуюся синим цветом ссадину на скуле, тебе совсем немного больно - и намного больше жарко и пьяно. Комната качается вместе с твоим движением, вместе с тобой, вместе с Джеком, комната качается, подталкивая тебя, ты не закрываешь широко распахнутые глаза, когда почти испуганно, но так доверчиво тянешься к нему - второй поцелуй горчит сигаретным дымом на твоих губах.

[ava]http://funkyimg.com/i/22Mjj.jpg[/ava]
[nic]Hannah Daniel[/nic]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22MjW.jpg[/sgn]
[sta]i'll give you everything i am[/sta]

Отредактировано Aaron Daniel (2015-09-20 15:36:55)

+4

8

Тебе нравится, как она усмехается – нервно, ломано, невольно, но это звучит, выглядит очень уместно, и ты удовлетворенно кривишь губы в ухмылке. Совершенно недоброй, но одобрительной. Наверное, девочка могла бы начать размазывать сопли и умолять сделать хоть что-нибудь, бля, да хоть нести бред про то, что нужно привлечь к этому делу легавых, вернее нет – «обратиться в полицию», блять. Не то чтобы ты о малявке такого плохого мнения, но она все-таки не росла там, где вырос ты, не росла так, как рос ты – откуда ей знать про неписаный кодекс молчания Горожан? Она могла начать уговаривать тебя, чтобы ты ничего не делал тем уебкам, ну правда, вдруг сострадание зашкаливает, или что там еще отсвечивает в ее голубых глазищах? Или вдруг могла уточнить, что именно ты там собрался предпринять, когда найдешь ее обидчиков. Ну вдруг, простое такое, раздражающе-наивное детское любопытство, сквозь зубы и слезы. Но ей лучше этого не знать, и не потому, что бережешь нежные ушки и чересчур размякший от сытой жизни мозг, на все это как раз плевать, но ты не любишь трепаться о своих планах. Если это, конечно, не какие-то долгоиграющие мечты, вы не на крыше твоего дома в Городе в компании пары ящиков пива и проверенных людей, и тебе не четырнадцать лет. Хотя нет, в четырнадцать ты еще не мог себе этого позволить. Интересно, что позволяла себе она.
Интересно? Да нет, вообще похуй как-то.

Ты не собираешься мстить, на самом-то деле, вся эта пафосная херня типа вендетты больше присуща макаронникам или откуда там подобное вылезло. Ты не особенно хорошо разбираешься в такой вот исторической географии, но тебе и не нужно. Вендетта – это точно не по адресу. Слишком жирно, слишком картинно, это все не для реальной жизни, пропитавшей тебя насквозь метастазами пыли и жестокости, это туда – к театрам, занавескам и мужикам в колготках. Вы так никогда не делали, не говорили, не думали; вы вообще говорили до смешного мало – и просто действовали. Просто срывались на другой конец Бостона, чтобы там поставить на место зарвавшихся Южан, даже если за минуту до этого валялись на диванах и резались в приставку, даже не думая о том, что придется подниматься в ближайшие пять-шесть часов. А потом возвращались в Город зализывать раны, и никто не размахивал томиком блядского Шекспира, чтобы описать чувства по поводу прошедшей стрелки. Все и так было понятно – за каждого из своих каждый стоял горой, вы впитали это, нет, не с молоком матери – вместе с гарью заводских труб и пропахшим тиной влажным речным воздухом. Никто вас не учил этому, поэтому никогда не было нужды озвучивать очевидные вещи. И сейчас ты даже не отдаешь себе отчета в том, что собираешься делать. Почему собираешься делать – ты просто сделаешь, как сделал бы любой в Городе, окажись он на твоем месте.

Но вы не в Городе, вот же блядство, и как это работает-то? И почему работает с ней, с этой наивной малышкой из Кембриджа, вроде тех, которых вы так любили пугать, если юные красавицы случайно забредали в ваши ирландские трущобы? Какие процессы происходят в твоем раскаленном рассудке, что ты обещаешь ей защиту? Как будто она и вправду твоя сестра и ты чувствуешь пресловутый зов родной крови, но на самом деле это нихуя не так. Как его распознать – ты не умеешь, в твоей жизни вот уже двадцать лет есть только один брат, и ты зовешь его так не только потому, что ваших венах теперь течет одна кровь. Ты доверяешь ему, ты предан ему и уверен в нем – это все легко объяснимо и поддается логике. А вот эта кудряшка в рваных шмотках вообще нихуя ничему не поддается, или твой, конечно, абсолютно здравый смысл дает такой серьезный сбой, или что блять вообще творится?

Ты не понимаешь, виски знакомо, приятно шумит в голове, остатки сигаретного дыма сушат глотку; выпускаешь сизое облако из легких, не отклоняясь в сторону, потому что ни разу не заботишься о том, чтобы девчонка не кашляла. Она делает это регулярно, и ты уже привык – теперь ждешь, пока ее легкие, видимо, совсем девственно-чистые от всего возможного человеческого дыма, свыкнутся с твоим собственным естественным фоном. И вроде она старается, даже постоянно крутится в пабе, хотя там с задымленностью все в порядке, особенно по ночам. Вдруг ловишь себя на смутном желании предложить малявке сигарету и посмотреть, что будет: виски же выпила, и вроде даже почти на ногах стоит, во всяком случае, уже не падает, и даже не топчется по твоим ногам… что там у нее, хоть не каблуки? А то блять отдавит тебе все.

Но нет, видимо, не каблуки, хотя ты все равно слишком ленишься, чтобы опустить взгляд и уточнить – вместо этого коротким, привычным движением тушишь окурок в подвернувшейся банке из-под колы, облизываешь губы и снова поворачиваешь голову, встречаясь с девчонкой взглядами. Она смотрит на тебя так испуганно, и глаза того и гляди вывалятся из орбит, бля, ну серьезно, что ее так… Ты не успеваешь закончить ленивую, похуистическую мысль, когда твоя сестра, условная сестра, сводная сестра – тянется к тебе и несмело целует, словно опомнившись после короткого забытья. Возвращает тебе поцелуй, которым ты сам несколько минут назад, минут, растянувшихся в бесконечность сонного полумрака, оцарапал ее мягкие губы. Она целует тебя – пахнет виски, страхом и слезами, и вот этой чертовой надеждой, слепой, как новорожденный щенок, верой в лучшее. Слепой – и такой же отвратительно слабой. Не приспособленной к жизни, и тебе бы оттолкнуть ее, потому что бля, что творит, совсем ебнулась, алкоголь ударил в голову; тебе бы самое время все-таки поставить точку, но безумие и тихая, тлеющая, готовая в любую секунду разгореться с новой силой агрессия, почему-то не выплескивается за край. Хватило бы еще капли, еще секунды, чтобы одна чаша перевесила другую. Но этого не происходит.

Ее поцелуй отдает невыплаканной истерикой, отчаянной благодарностью. Уж малышка-то должна осознавать родственные связи, это ведь она заявилась с ворохом бумаг, доказывая, что сестра тебе – а сестры вроде так себя не ведут. Особенно младшие, особенно восторженно-невинные, особенно видящие в последней мрази, вроде тебя, героя, защитника, старшего брата. Пример блять для подражания. Но она целует, а ты, вместо того, чтобы удивиться, наверное, ну хоть сделать вид, ухмыляешься в ее податливые губы, и целуешь в ответ, насыщая крепким, горьким запахом табака. Пальцы стискивают кудрявые пряди на затылке, тянут назад и вниз, заставляя запрокидывать голову, мешая разорвать поцелуй. Ты не позволишь, ты играешь, тебе нравится ее робкая храбрость, ты вбираешь ее вкус – слишком нежный и чистый, такой же, как она сама. Дополнение виски усредняет все, делает знакомым, привычным. В порядке вещей. Как будто ты каждый день целуешь сестер или отвечаешь на такие поцелуи, но хэй, тебе насрать на это по жизни, а малышка, кажется, слишком захмелела, чтобы понимать, что творит. И ты не против этим воспользоваться.

Свободной рукой обнимаешь за талию, приподнимаешь и резко разворачиваешь девчонку, усаживая на стол. Какая-то банка летит вниз, на пол соскальзывают коробки из-под пиццы; все это доносится до сознания обрывочным, ничего не значащим шелестом. Ты слышишь ее дыхание, распахиваешь порванную рубашку и тянешь вниз уверенным, быстрым, до безумия знакомым движением. Ты целуешь, все еще не отрываясь от губ, а когда отстраняешься, то делаешь это только чтобы влажно коснуться их языком и через секунду слизнуть крохотную каплю крови, выступившую на ее скуле. Кожа такая белая, почти мраморная, и черные кудри, и огромные глаза – девчонка похожа на старинную куклу, вроде тех, которых ты краем глаза видел в антикварных магазинах. Только вот перепутала эпохи, страны и города. И человека тоже перепутала, ай, какая ошибка. Какая досадная, непозволительная оплошность для девочки из хорошей семьи.

Ваши взгляды пересекаются только на мгновение – и ты снова смотришь на ее губы, до пошлости алые от поцелуев, вскользь касаешься большим пальцем, размазывая полустершийся вкус крепкого алкоголя. И ухмыляешься, сужая глаза, так, что зрачки совсем растворяются на фоне радужки и тени от ресниц. На плече девчонки, больше не прикрытом тканью рубашки, виднеется еще один синяк, на ее колене – кровь; замечаешь это, проводя ладонью вверх по безнадежно изодранной джинсовой ткани, смотришь пару секунд и растираешь алую жидкость между пальцами.

- Тебе притащить ебаную аптечку? – интересуешься таким тоном, словно не ты начал раздевать малявку, усадив перед собой с весьма конкретным намерением, блять, даже дыхание не сбилось. Только что ты вполне был готов ее трахнуть прямо на этом столе – не ее первую, не ее последнюю, но в голове что-то перещелкивает, как будто хочется продолжить играть по одному тебе известным правилам. Не изображаешь брата, просто не умеешь – и хуй знает вообще, что ты делаешь.[ava]http://funkyimg.com/i/22Mjm.jpg[/ava]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22MjX.jpg[/sgn]
[sta]псы с городских окраин[/sta]

Отредактировано Jack O'Reilly (2015-09-20 15:33:58)

+3

9

Ты смотришь ему в глаза и наконец видишь то, о чем тебе все так упорно твердили, ты смотришь ему в глаза и плещущееся на дне едва различимых зрачков безумие затягивает тебя, ты смотришь ему в глаза - но не боишься, тебе совершенно точно не страшно, больше нет, только не здесь, только не рядом с ним. Он ухмыляется - и тебе хочется провести пальцем по его губам, тебе хочется почувствовать и ты не знаешь, откуда берутся эти желания, но хочется, хочется, хочется, тебе хочется коснуться его ухмылки; и ты касаешься губами, шалея от собственной смелости и от его близости, и от его ладони на своём затылке, и почему-то от того, как он коротко дотрагивается до царапины на твоей скуле, и еще от того, как он выдыхает густой дым тебе в лицо, а ты еле удерживаешься от кашля. Ты бы не решилась, ты бы ни за что не решилась, не будь в самом начале, тысячу вечностей назад, того мимолётного, рваного поцелуя, тебе бы не пришло в голову, ты бы не смогла даже подумать об этом - но теперь мысль засела в твоём одурманенном виски и страхом рассудке, теперь мысль прочно поселилась там и тебе некуда деться, тебе не сбежать от неё, не спрятаться, не забыть. Что ты делаешь, Ханна, что ты делаешь, о чём думаешь, чего хочешь, чего ждёшь от него - тебе кажется, что он оттолкнёт тебя, оттолкнёт потому что ты не такая, как он привык, не такая, как нужна ему; ты видела его девушек, ты видела его женщин - старше, младше, опытнее, развязнее, наглее, увереннее, ни одна из не напоминала тебя. Но кровь стучит в висках, но алкоголь вязким туманом опутывает разум, но он так близко - и ты забываешь обо всех сомнениях, его слишком много, в комнате слишком жарко, ты слишком много выпила, ты слишком много пережила сегодня и ты слишком плохо понимаешь, что всё уже закончилось. Страха не существует только когда ты вжимаешься в его тело, сокращая расстояние между вами, страха не существует только когда он держит тебя, страха не существует только на небольшом клочке реальности, которую он создаёт вокруг себя, вокруг вас. Ты никогда раньше по-настоящему не боялась, но сейчас ты знаешь, каково это - и ищешь его защиты, тебе страшно бояться, тебе страшно нервно дрожать от подступающего ужаса, тебе страшно оглядываться на каждую тень, тебе страшно потому что это всё - не ты. Тебе страшно исчезнуть полностью и оставить от себя скулящего в панике щенка, выброшенного хозяевами в тёмную подворотню огромного города - и это Калифорния, это Сакраменто, не Бостон и уж точно не Город, как бы ты выжила там? Смогла бы?

Ответ приходит сразу - смогла бы, если бы он был там с тобой, если бы вы вместе росли на жестоких и грязных улицах Чарльзтауна, если бы... Ты бы научилась выживать и ты еще научишься, ты станешь жёстче, сильнее, твёрже, ты сможешь, у тебя получится - потом, когда-нибудь потом, не сейчас, не в эту минуту; пока ты всего лишь испуганная девчонка, которая слишком сильно боится. Ты не закрываешь глаза, хотя, наверное, надо, хотя, наверное, положено - во всех чёртовых фильмах так делают, когда целуются, и в эти моменты всегда играет какая-нибудь лиричная музыка и летают проклятые бабочки или хрен знает кто еще. Ты не закрываешь глаза - не можешь себя заставить, не можешь отпустить его взглядом, не можешь пропустить тот миг, когда всё изменится; тебе кажется, что он оттолкнёт тебя - вместо этого он снова ухмыляется и сейчас ты чувствуешь его ухмылку слишком явно, слишком хорошо, тебе кажется, что он оттолкнёт тебя - вместо этого он целует тебя в ответ и сейчас это не простое соприкосновение губ. Горечь чересчур крепких сигарет и жёсткие губы, требовательные пальцы, путающиеся в волосах, сжимающие кудрявые пряди и не дающие отстраниться - как будто ты бы стала, как будто он думает, что ты станешь и предугадывает эту попытку, как будто он не хочет тебя выпускать, как будто он не хочет прекращать зарождающееся сумасшествие. Как будто он хочет - именно тебя, именно сейчас, именно здесь, в полумраке его собственного дома. Тебя ведёт, голова кружится и ты сжимаешь пальцы на его плечах в робкой попытке удержаться - на ногах и в этой сошедшей с ума реальности; ты не знаешь, не понимаешь, что делаешь, ты не понимаешь, где ты и когда, но отлично понимаешь, с кем. Это Джек целует тебя, это вкус Джека на твоих губах, это Джек обдаёт тебя своим обжигающим жаром, это Джек - и слишком неправильное, безумное желание, сжимающееся где-то внизу живота и разгорающееся, разносящееся вместе с кипящей кровью по всему телу. Ты никогда, ты ни с кем, мысли путаются окончательно, тебя пробирает дрожь, но уже не от страха, не от сдерживаемой истерики - тебе становится слишком сложно вспомнить, почему ты боялась, чего ты вообще могла бояться, когда он рядом.

Ты держишься за него, когда он разворачивает тебя и усаживает на стол, какие-то банки и коробки летят вниз, падают на пол, но даже звук с трудом пробивается сквозь окутавшую тебя пелену, тебе плевать, господи, как сильно тебе плевать на всё - и даже если бы дом начал рушиться, даже если бы весь мир начал рушиться. Сейчас имеет значение только он - и тебе нужно забыть про то, что он твой брат, нужно забыть про узы крови, которые вас связывают; сейчас есть только Джек, просто Джек - и ты. Кожи касается колючий холод, когда он стягивает с тебя рубашку, и так уже порванную - но ты не помнишь кем и при каких обстоятельствах, воспоминания маячат на границе сознания, тебе так легко отогнать их сейчас прочь. Вокруг вас всё еще облако дыма и запах крепкого ирландского виски, это так странно, это так неправильно, ты неумело отвечаешь уже на его поцелуи, твой закончился, не успев толком начаться, ты не претендуешь на первенство, ты слишком плохо знаешь, что делать, ты только надеешься, что всё не так уж плохо, ты только надеешься, что ему не так уж плохо - просто потому что тебе слишком хорошо. Он отстраняется и ты смотришь на него снова почти испуганным взглядом - в ту же секунду ты чувствуешь влажное прикосновение языка и то, как он слизывает выступившую кровь, царапину сразу же начинает щипать, но черт с ней, черт с ней, только пусть он снова поцелует тебя, только пусть он продолжит то, что начал. Зрачки расширяются, заливают светлую радужку - от удовольствия, от желания, от разорванного контакта и от дикой потребности вернуть его себе, как будто он когда-то вообще был твоим; был твоим - братом, но кто он сейчас? Тебе кажется, что он забыл о вашем родстве с облегчением и радостью, с такой же силой он не хотел его воспринимать в самом начале, тебе кажется - но он ведёт ладонью по твоему колену, касается разодранных в клочья джинсов и пачкается в твоей крови, тебе кажется - но он... Что он творит?

- Пиздец, Джек, - твой голос хрипит, когда ты дрожащей ладонью пытаешься поправить упавшие на лицо волосы, когда ты пытаешься снова спрятаться в рубашку, тебе нужно просто оттолкнуть его сейчас, зачем он остаётся так близко, если всё понимает, зачем он делал это - и ведь не сведёшь уже в шутку, не спишешь ни на виски, ни на общее помутнение рассудка, ни на что там еще можно попробовать. В голове шумит и ты бы могла снова испугаться, но не получается - больше всего ты хочешь, чтобы он продолжал и не давал тебе больше возможности задуматься.

[ava]http://funkyimg.com/i/22Mjj.jpg[/ava]
[nic]Hannah Daniel[/nic]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22MjW.jpg[/sgn]
[sta]i'll give you everything i am[/sta]

Отредактировано Aaron Daniel (2015-09-20 18:11:53)

+4

10

Теплый полумрак обволакивает дымом сигареты, так привычно, так комфортно. Словно именно это и есть естественная среда твоего обитания, твой режим, твой кислород. Пока вы были юными придурками, вам нравилось думать, что ночь – это ваше время, а темнота – союзник, вы считали себя охуительно крутыми, когда вылавливали в потемках редких заблудившихся прохожих, чтобы отжать у них бумажник или недорогие часы. Это было так… по-настоящему, блять, ведь настоящий криминал обязательно должен вершиться в темноте. И безопасно, потому что какой идиот пойдет в полицию тогда, в девяностых, чтобы пожаловаться, что в половине одиннадцатого ночи у него в Чарльзауне шпана отобрала всю наличку? Любой нормальный коп покрутил бы пальцем у виска – и поэтому вы оставались безнаказанными. Поэтому вы любили ночь, и ты любил, и каждый из вас неосознанно упивался нарушением привычных рамок, а потом каждый засыпал на уроках, если вы, конечно, вообще умудрялись добраться до обшарпанного здания школы, а не заваливались спать на трибунах катка под убаюкивающий, но чертовски громкий шум вентиляторов. Это было правильно, это было в духе Города – выбираться на улицу за пару часов до захода солнца, и только потом, дождавшись сумерек, отправляться на дело.

В тридцать пять ты любишь темноту только когда свет слишком раздражает глаза, и умеешь работать в любое время суток. В тридцать пять тебе нравится видеть глаза жертвы – и партнерши, тебе нравится получать максимальное удовольствие от чужого страха, как от секса, или от секса, как от страха. От последних, предсмертных судорог – и от дрожи экстатического удовольствия. Одного и другого обжигающего безумия. Если задуматься, не такая большая и разница, да?

И все же тебе не хочется включать свет, не сейчас; ты словно откатываешься во времени назад, не так резко и круто, как если бы вернулся в то, что можешь называть осколками своего детства. Ты помнишь сладковатый сумрак своего дома в Городе, пропитанный дурманящим дымом, помнишь ленивую взаимную расслабленность, растягивающую секс в одно бесконечное по ощущениям удовольствие – для тебя и для партнерши. Размытый свет торшера очень напоминает тебе те грязно-желтые блики на оклеенном старой пластиковой плиткой потолке в твоей комнате, в которой ты делил кровать с очередной безотказной красавицей – или с Дей. Когда тебе было восемнадцать, и голова кружилась от выпитого, принятого, а заодно – от собственной свободы. Изображения накладываются, одно на другое, и совпадают так охуительно удачно, что ты даже не успеваешь удивиться. Понимаешь, конечно, где ты, с кем, какой сейчас год и какой город за окном, но эта кудрявая малышка вдруг так легко вписывается в полустертую алкоголем картину твоей пьянящей безумствами юности, что ты хочешь удержать это ощущение как можно дольше.
Оно тебе нравится.

Когда в последний раз случалось что-то подобное? Ты не помнишь, и не то чтобы тебе прежде доводилось хотеть собственных сестер, но возможно это было связано с их полным отсутствием в твоей жизни. Нет, у тебя была сестра, конечно, все эти годы, вот эта малютка Ханна, ты не думал и не помнил – она была, и это никак не влияло на твое существование. Если бы она взрослела как ты, в приюте и на улицах Города, если бы она прошла хотя бы через десятую часть того, через что прошел ты – ты не жалеешь себя, никогда не жалел и не видишь причины, но если бы она тоже крутилась винтиком в огромном проржавевшем механизме Чарльзтауна, перемалывающего кости чужакам, как легко и удачно вписалась бы она в вашу компанию. В твое окружение. Даже не задумываешься о том, что между вами гребаных пятнадцать лет разницы – целая пропасть почти для любого возраста. Даже не задумываешься о том, что она была совсем ребенком; алкоголь в голове, тени на потолке и тепло хрупкого девичьего тела в твоих руках - слишком яркие, слишком отчетливые ощущения, чтобы портить их здравостью мышления. Девчонка отвечает на твои поцелуи – в мозгу что-то неуловимо меняется, не понимаешь, но и не хочешь понимать. Ты не любишь границы – они рассыпаются в прах от одного твоего желания. Она, наверное, хотела бы представлять себя в Городе, она же так блять о нем мечтает, и вот твое воображение делает это за нее.

Только вот в Городе она была бы другой. Город бы скроил ее иначе, и кукольная, ломкая красота ушла бы почти сразу, почти мгновенно. Вам было не до лирики и томных взглядов, вы не думали об искусстве – и она стала бы такой же. Как вы, как любой житель Города, как любая девушка, воспитанная по законам ваших грязных извилистых улиц. Первая сигарета в восемь лет, первая бутылка пива – в десять, первый секс – в тринадцать или четырнадцать. Прокуренные легкие, севший голос, короткая юбка и пара сопливых детишек по залету, лопочущих какую-то несвязную чушь под вопли телевизора. Она бы не была неженкой, какой ее вырастил ебаный Кембридж и чистоплюи-родители, ты бы презирал ее – и гордился. И в этом нет ничего странного, это нормально, это в порядке вещей. Удивительное в том, что она нравится тебе такой, какая есть сейчас. Иррационально, странно, совершенно ебануто, сквозь раздражение – нравится.

Ты не помнишь, когда к тебе в руки последний раз попадал настолько же невинный цветок. Наверное, тогда, еще в Городе; наверное, никогда. В твоей жизни было много женщин, самых разных женщин, и смущающиеся целочки были, и законченные нимфоманки, и шлюхи, которые отсасывали по собственному желанию, потому что тебя всегда воротило от продажного секса. Разные были, пьяные, обдолбанные, горячие, строптивые, наглухо ебанутые, даже блять заботливые. Те, которых ты случайно цеплял идущими вдоль дороги босиком, потому что туфли за штуку баксов они швырнули в своего бойфренда; те, которые жались к тебе возле стойки паба, пытаясь расстегнуть ширинку непослушными от ударной дозы дешевого поила пальцами; те, которые стреляли у тебя сигарету где-нибудь в парке, а потом стреляли в тебя глазами из-под пушистых накладных ресниц. Были разные – но такой ты не помнишь, и это осознание бьет в голову не хуже, чем виски, который ты влил в себя в ощутимом количестве. Ощутимом – но недостаточном, чтобы потерять контроль.

Девчонка такая другая, что ты наслаждаешься вашим различием почти с извращенной, демонстративной неторопливостью сытого хищника. Наслаждаешься – и машинально продолжаешь искать сходство. Она нежная, она такая чистая, у нее такие восторженные голубые глаза, теперь подернутые вязким темным желанием; ее кожа будет гореть под твоими руками, уже горит, стоит тебе вскользь задеть пальцами. Одно касание – волна дрожи, и это охуительно, ты давно не видел таких реакций, ты скалишься и хищно облизываешь острую кромку зубов. Малышка слишком податливая, слишком доверяется тебе; у нее начисто отсутствует инстинкт самосохранения, она верит тебе – и это даже не действие алкоголя. Это ваше гребаное родство, с которым она так носилась, пропущенное через странную призму. Родство с примесью пляшущих по потолку длинных теней, запахом желания и слишком характерной реакцией на каждое твое не менее характерное движение.
 
И тебе нравится.
Ты хочешь, чтобы она плавилась в твоих руках.
Ты любишь портить что-то красивое и даже не отдаешь себе в этом отчета.
Точно не сейчас.

Она смешная, ее растерянность забавляет тебя, ругательства так странно звучат, когда соскальзывают с почти невинных губ. Почти, пока ты не исправишь это окончательно: малышка пытается целоваться, неумело, но очень старательно, слишком быстро теряя голову. Как-то чересчур трепетно, но нормально для нее, зато глаза не закрывает, как будто боится, что ты растворишься в прокуренном воздухе. Может, поэтому так цепляется за плечи; ты еще помнишь, что всего несколько минут назад шуганул от нее трех уебков; ты еще помнишь, в каком она должна быть состоянии – и тебе насрать. Чуть меньше, чем полностью – держишь крупицы такой важной, наверное, информации в голове только для того, чтобы предугадывать действия и извлекать личную выгоду. Только чтобы игра, которую ты тут затеял, была интересной. Ты все-таки слишком далек от азарта, поэтому тебя сложно увлечь подобным, но пока только с каждой секундой все глубже погружаешься в собственные ебанутые желания.
Тебе интересно. Тебе весело. Ты горишь.

Ты смеешься, приглушенно и коротко, на секунду щурясь так, чтобы чернота глаз совсем скрылась под веками, а затем снова смотришь на сидящую перед тобой малышку, облизываешься, ловя каждое ее движение. Вздох. То, как она пытается надеть почти полностью снятую рубашку, порванную к хуям так, что выбросить же проще – тянешь руку и уверенным движением сдергиваешь одежду окончательно. Ткань обиженно трещит, бесповоротно разрываясь; шмыгаешь носом и отрывисто задеваешь пальцем синяк на фарфорово-белом плече. Девчонка, похоже, не имеет привычки загорать, нежиться под лучами калифорнийского солнца; она отличается от местных – и этим пиздец как похожа на тебя.
- Нахуя? – киваешь на изорванную рубашку с ленивой насмешливостью и ухмыляешься; между вами все еще от силы дюйма три-четыре, маловато места для дружески-родственного контакта, и ты не спешишь отстраняться. Наоборот – слегка наклоняешься, чтобы губы коснулись губ, самого их уголка – и чтобы втянуть дыхание вместе с рваным, жестким поцелуем. Ее запах остается на языке пьяной сладостью дорогого виски, и тебе по душе такие ощущения. Тебе вообще все очень по душе, и ее растерянность, и то, что малышка не оттолкнула тебя, пока могла. Может и сейчас, но она этого не делает, а ты не собираешься что-либо менять.

- Не знал, что ты такие слова знаешь. У Тима блять подхватила? – уже почти издеваешься, глаза улыбаются, тонкие губы тоже кривятся в улыбке, пока пальцы медленно расстегивают пуговицы рубашки. Одну за одной, не прерывая зрительного контакта, как, наверное, делают змеи перед атакой. Но ты не думаешь, нахуй тебе эти зоологически-поэтичные сравнения: стаскиваешь темную ткань, обнажая татуированные плечи, спину, руки; полоски шрамов почти серебрятся в свете все того же блядского торшера – плевать.

Короткое, резкое движение, всего одно – и ты накидываешь на плечи девчонки свою рубашку, доходящую ей, наверное, где-то до середины бедра. Может, выше, не задумываешься, как и о том, зачем вообще это делаешь и что блять в твоей голове происходит в этот момент. Уж точно не ебаное стремление к братской заботе – словно в противовес одному действию, снова проводишь ладонями по бедрам, по изорванной джинсовой ткани и как-то совсем уж невежливо цепляешь ее пальцами.

- И их сними, нахуй они тебе? Только выкинуть, - ни капли не врешь, за одежду это уже не сойдет. Как и твое поведение за адекватное, но ты, в общем, не видишь в этом никакой проблемы.[ava]http://funkyimg.com/i/22Mjm.jpg[/ava]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22MjX.jpg[/sgn]
[sta]псы с городских окраин[/sta]

Отредактировано Jack O'Reilly (2015-09-21 00:07:48)

+4

11

Ты дрожишь - всё тело охвачено этой проклятой, предательской дрожью, ты пытаешься совладать с ней, пытаешься совладать с собой; тебе бы, наверное, бежать отсюда пока не стало слишком поздно, вот только тебе всё кажется, что рубеж уже давно пройден и больше нет пути обратно. Пальцы нервно подрагивают, ты надеешься, что не слишком заметно, ты кутаешься в порванную рубашку так, словно она - твоя единственная, последняя защита; защита от него и от твоих собственных желаний. Ты знаешь, что должна сделать сейчас, ты знаешь, что он не станет настаивать ни на чём, если ты оттолкнёшь его, ты веришь, что в охватившем вас вязком тумане безумия виновата только ты одна - ты почти чувствуешь стыд. По коже расползаются липкие пятна румянца, ты ощущаешь, как горят щёки, как жар смущения обжигает даже шею и плечи, ты сглатываешь ставшую слишком вязкой, слишком горькой слюну - это всего лишь крепкий табак и виски, и собственный вкус Джека. Твою кровь сейчас отравляет осознание того, что произошло, осознание того, что ты сделала - и того, что сделал он; это неправильно, этого просто не должно было произойти, он же твой брат, ты помнишь об этом, не забываешь ни на минуту, ни на секунду. Но тебе бы хотелось, да? Забыть, вытряхнуть из головы это ваше проклятое родство, семейные узы, связывающие вас крепче, чем ты когда-то могла подумать - ты так стремилась к тому, чтобы он признал их, а теперь сама хочешь всё разрушить?

Вкрадчивый, чужой голос шепчет тебе на ухо, опутывает своими сетями, задаёт вопросы, на которые у тебя нет ни одного ответа, тебе бы спрятаться, скрыться, сделать вид, что ничего не было - вместо этого ты выпрямляешь спину, упрямо смотришь ему в глаза. В твоей голове, наверное, зря звучит будущее время, всё уже разрушается, уже превращается в пепел, сгорает дотла, ты зажмуриваешься всего на мгновение - и на внутренней стороне век видишь, как в тёмном огне пляшут чёрно-белые рисунки.

Чарльзтаун горит, тонкие, неуверенные линии улиц плавятся, рассыпаются в прах, Чарльзтаун горит, горят нервные наброски вашего дома, горит монумент Банкер-Хилл, горят лица случайных прохожих, горит твой брат, горишь ты. Ты не знаешь, что было раньше, Джек или Город, ты не знаешь, кого нарисовала первым, ты не знаешь, могут ли они существовать отдельно и в какой искажённой реальности это могло бы произойти, ты не знаешь, хочешь ли этого. Если бы только всё было иначе, если бы он никогда не ступал на покорёженный асфальт чарльзтаунских мрачных улиц, если бы Город не смотрел на него ежедневно из заколоченных досками окон старых домов, если бы только всё было иначе - каким бы он вырос? И каким бы оказался Город без него? Ты представляешь, как стучишься во все дома, но никто, ни один человек во всём огромном, смеющемся над тобой Бостоне не помнит его имени, ты представляешь, как они недоуменно морщатся, как захлопывают перед тобой дребезжащие стеклом двери - и тебе становится страшно, ты не хочешь, не можешь снова оказаться одна.

Ты смотришь ему в глаза и видишь, понимаешь, что ничего еще не закончилось, ты смотришь ему в глаза и снова загораешься от одного его взгляда, от уверенных, шершавых прикосновений его ладоней, от тепла его тела, от короткого смеха - тишина, в которой было слышно только твоё хриплое дыхание, рассыпается на осколки. Ты никогда не чувствовала ничего даже отдалённо похожего, ты никогда не думала, что всё может быть так - когда внутри всё сжимается от обжигающе острого желания, когда голова кружится и мысли пытаются исчезнуть, оставляя тебя наедине с ним, когда больше всего на свете хочется, чтобы это длилось вечно. Ты одурманена алкоголем и страхом, и вкусом Джека на твоих губах - ты не хочешь, не можешь оттолкнуть его сейчас, ты не стала бы, даже если бы могла. Ты нервно вздыхаешь, втягиваешь прокуренный воздух, ткань рубашки расползается от резкого рывка и Джек снова касается синяка на твоём плече, ты вздрагиваешь - от мимолётной боли, от холода, от растерянности; звук твоего голоса расплывается, ползёт по комнате. Тебе вдруг кажется, что это всего лишь сон, что это всё нереально - и почему-то от этой мысли становится легче, и почему-то от этой мысли у тебя получается немного отпустить себя. Ты облизываешь пересохшие губы, жмуришься от жёсткого поцелуя, кожа покрывается мурашками, рубашка путается где-то на запястьях, ты нелепо сдёргиваешь её - последняя пуговица на манжете отрывается, весело скачет по полу. Кудрявые пряди волос падают на лицо, ты наклоняешь голову, бросаешь на него быстрый взгляд исподлобья - и больше не можешь перестать смотреть; тонкие, чуть узловатые пальцы медленно, почти лениво расстёгивают рубашку. Ты не моргаешь и кажется даже перестаёшь дышать, тебе жарко-жарко-жарко, татуировки яркими красками проступают из темноты, цепляются за его кожу - светлые шрамы не мешают, не портят рисунок, только придают глубины, касаются его жизнью и застарелым дыханием смерти.

Воздух вокруг вас приходит в движение, обдаёт тебя холодом - и сразу же спокойным, уверенным теплом; Джек набрасывает свою рубашку тебе на плечи, это кажется тебе почти братской, почти родственной заботой, это могло, должно было отрезвить тебя, привести в чувство. Ты закусываешь дрожащую губу, хочешь что-то сказать, может быть «спасибо» или «иди нахуй», а может быть что-то среднее, но горло перехватывает - его ладони скользят по твоим бёдрам, цепляют джинсовую ткань. Ты практически не слышишь, что он говорит, только заворожённо киваешь, его слова проникают в разум, минуя все остальные органы чувств, но тебе плевать, как это происходит, тебе плевать на всё - кроме него. Короткие ногти с облупившимся синим лаком царапают пуговицу изорванных джинсов, цепляются за язычок молнии, соскальзывают раз, другой, третий, ты встряхиваешь головой - молния жужжит, расстегиваясь. Его рубашка почти соскальзывает с твоих плеч, когда ты почти соскальзываешь со стола - и замираешь на долю секунды, оказываясь слишком близко рядом с ним, вдыхая его запах, чувствуя его тепло, слыша его дыхание. Ты всё еще дрожишь, сдёргивая с себя джинсы - они цепляются за старые, изношенные кеды, ты стряхиваешь их, не развязывая, переступаешь босиком по холодному полу.

[ava]http://funkyimg.com/i/22Mjj.jpg[/ava]
[nic]Hannah Daniel[/nic]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22MjW.jpg[/sgn]
[sta]i'll give you everything i am[/sta]

+1

12

Чем дальше – тем больше происходящее начинает напоминать сон. Вязкий полумрак, переплетенный тусклым светом торшера, обступает со всех сторон, скрадывает предметы на периферии зрения, сгущает движения, замедляет мысли, вырывая случайные клочки восприятия. Можно было бы подумать на количество выпитого, выжратого, влитого в глотку алкоголя, но ты не настолько пьян, чтобы терять ощущение реальности; нет, ты практически трезв и даже ничего не употреблял, в твоей голове все достаточно чисто, предельно прозрачно – насколько вообще может считаться прозрачной пестрая темнота поврежденного болезнью рассудка. Насколько прозрачным вообще бывает полубезумный, истерзанный разум, отравленный жестокостью, болью и чужой смертью; искореженный, поломанный и криво сросшийся у самого основания, как уродливое, хилое деревцо. И все-таки ты трезв – и все-таки мир кажется ирреальным, он плывет, цепляясь за острые углы мебели, растягиваясь и перекручиваясь спиралью; на потрескавшихся губах расплывается кривая улыбка.

Тебе редко снятся сны, такие, чтобы ты мог помнить. Такие, чтобы хотел – обугленные видения горячих точек, пропитанные сочащейся болью, гарью и безысходностью подступающей пытки явно не в счет. Почти не помнишь обрывочность полустертых сновидений, сюрреализм несвязанных с войной форм и абсурд диалогов – то, на что еще способно твое слишком топорное, убогое воображение. Но если бы помнил, если был в состоянии осознавать, то понял бы, насколько здесь и сейчас вы, ты и твоя нежная сестричка, похожи на то, что ты видел когда-то в пьяном бреду или наркотическом угаре, разбивающем реальность и сон на одинаково странные, переливающиеся многогранники. Если бы помнил и если бы тебе были нужны оправдания своим действиям.

Все это так похоже на сон, на неправильный, теплый, сладкий кошмар с отчетливым привкусом виски и слез.
Не_твой кошмар.

Видела бы ваша мать, что вы тут творите, она бы… Нет, ты не знаешь, что бы она сделала, ты едва помнишь эту женщину, а предпочел бы вообще нахер забыть. Скорее всего, ей было бы похуй, как похуй на ее мнение тебе лично; всегда было и есть сейчас. Какое вообще дело мертвым до того, что делают живые, полусгнившие тела не могут думать, чувствовать, помнить; трупы не станут осуждать. Не знаешь, что бы подумала ваша мать, и не хочешь знать - смерть не терпит сослагательного наклонения.

Ты не привык оправдываться, не привык чувствовать вину и считаться с условными нормами морали; то, что должны были вбить в голову родители, или, может, прогнившая к херам католическая церковь, прошло мимо тебя так легко и естественно, словно чужие непреложные догматы были не большим, чем короткий порыв соленого морского ветра со стороны залива. Возможно, эта часть воспитания досталась Ханне, возможно, просто растворилась где-то в грязном воздухе Чарльзтауна, не сумев зацепиться за твою пропахшую табаком и кровью душу. Ты вырос, воспитанный по совершенно иным законам, Город не говорил вам, как вы не должны вести себя с сестрами, у него были другие, более важные уроки, никак не касающиеся женщин, кем бы они ни являлись: вашими матерями, сестрами, женами, дочерьми.

В списке усвоенных, выжженных в подкорке истин нет ничего, что регламентировало бы отношение к невинным голубоглазым малышкам, двадцать лет назад разделившим с тобой несчастье рождения от одной из многих чарльзтаунских шлюх. Если бы было – ты бы, возможно, повел себя иначе; если бы было, то ничего бы не изменилось, и пошло оно все нахуй; комната кружится, совпадая с биением твоего сердца; быстро и звонко рядом колотится испуганное сердечко твоей сестры. И это нравится тебе слишком сильно, чтобы можно было прекратить: тебе не нужны оправдания, чтобы разрешить себе касаться девочки так, как тебе захочется. Чтобы разрешить себе думать о ней.
Тебе даже не нужно это собственное блядское разрешение.

Воздух лижет твои изукрашенные краской и изодранные шрамами плечи теплыми касаниями, в комнате слишком душно, слишком пьяно и темно, чтобы можно было рассуждать здраво, но кому нужны рассуждения. Все еще чувствуешь вкус мягких губ и солоноватую от слез слюну, облизываешься коротким, резким движением, и смотришь, склоняя голову набок, так, что половина лица почти теряется в разлившемся по комнате сумраке. Смотришь, как медленно, почти неестественно дергается кудрявая головка, как падают на лицо несколько темных прядей, но не шевелишься, не желая спугнуть момент. Губы кривятся в жесткой улыбке – девочка неверными движениями цепляется за непослушную пуговицу, расстегивает джинсы и раздевается перед тобой так безропотно, словно ты имеешь право смотреть на нее такую. Словно имеешь право указывать, советовать, словно ты вообще имеешь на нее какие-то права. Но ты не претендуешь, ты не хочешь владеть безраздельно – тебе просто до безумия нравится ее прерывистый, смущенный жар, вся эта гордая невинность и слепое, глупое доверие. Тебе хочется насладиться им сполна, хочется касаться, хочется снимать болезненную дрожь кончиками шершавых пальцев. Девочке нельзя было привязываться к тебе, ей нужно было уходить сразу, убегать, спасаться пока еще было можно; ее ведь предупреждали, ты знаешь – она не послушала, упрямая малышка. Твоя маленькая упрямая сестрица.

Она тянется вперед, почти соскальзывая со стола – вы оказываетесь еще ближе, так, что воздуху между вами становится тесно. Ты выше, ты нависаешь сверху, втягивая носом причудливую смесь ароматов и неотрывно глядя в глаза. Улыбаешься краем губ, коротким движением придерживая рубашку на ее плечах, как будто тебе есть дело до того, упадет ли твоя одежда на пол, туда, куда сползают безнадежно порванные джинсы и с глухим стуком падают кеды. Как будто тебе есть дело до чего-то кроме полуобнаженной девочки на расстоянии дюйма от тебя, как будто тебя может заботить что-то кроме ее жаркой, нежной кожи, кроме прерывистого дыхания и огромных блестящих глаз. Что-то кроме ее полуоткрытых губ, которые хочется целовать, хотя обычно тебе бывает не до поцелуев; ты бы еще поиграл, быть может, ты бы раззадорил ее еще больше, но внутри вдруг что-то неощутимо щелкает, вышибая последние, несуществующие подпорки каких-то выдуманных правил.

Твоя сестра? Похуй.
Ты хочешь ее – она хочет тебя, что блять еще может иметь значение?

Касаешься ее подбородка костяшкой узловатого пальца, заставляя поднять лицо, и смотришь прямо в глаза, впитывая чужой жадный трепет. Твоя радужка кажется совсем черной, сливается со зрачком; это выглядит жутко, почти нечеловечески, и где-то на дне неровным светом пляшут блики торшера. Почему блики, когда он стоит ровно? Почему ты продолжаешь улыбаться, когда отрывисто и сухо касаешься ее губ своими, и тут же проводишь языком, добавляя грубоватому поцелую влаги. Желания. Касаешься языка и сразу же разрываешь поцелуй; одним быстрым, плавным движением подаешься вперед, вжимаясь своим телом в ее, прижимая ее к столу и снова подсаживая на край. Свободная ладонь соскальзывает вниз по животу, коротко обжигая кожу холодом серебряного кольца, опускается ниже, мажет кончиками пальцев по тонкой ткани белья и пробирается под него. Секундное касание – на пальцах остается вязкая влага, и твоя ненормальная по ситуации улыбка превращается в усмешку. Пока этом нет ничего грубого, пока это и не нужно - ты делаешь только то, чего хочется вам обоим. Тянешь девочку за волосы назад, зарываясь пальцами в тяжелые густые пряди, заставляешь запрокинуть голову, и сдергиваешь белье уверенным, почти незаметным движением, отбрасывая куда-то на пол. И снова касаешься ее, заставляя развести ноги шире, снова прижимаешься поврежденными табаком и ветром губами к нежной коже, оставляя на молочно-белой шее красноватый след.

Потому что тебе нравится разрушать что-то красивое.
Тебе безумно нравится ее портить.

…Когда последний раз ты был чьим-то первым?
Когда последний раз тебе было не поебать на то, как именно это случится?
А было ли когда-нибудь вообще?

А может ли быть?[ava]http://funkyimg.com/i/22Mjm.jpg[/ava]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22MjX.jpg[/sgn]
[sta]псы с городских окраин[/sta]

+1

13

Джек.

Это всегда Джек - ответом на все твои невысказанные, невыплаканные вопросы, это всегда Джек - главной причиной, главным мотивом, это всегда Джек - как единственный смысл твоей совсем ещё недолгой жизни. Когда он успел им стать? Тебе трудно поверить, что ещё всего какой-то год, каких-то два года назад ты ничего не знала о нём - сейчас тебе кажется, что ты точно так же ничего не знала о себе, всё вокруг тебя всегда было фальшивым, неправильным, ненастоящим, они врали тебе... нет, не врали, всего лишь молчали все эти годы, но ты росла, не зная, кто ты есть. Ты росла, не зная, что где-то за чётко очерченными пределами уютного, безопасного уголка Бостона существует совершенно другой мир - мир тёмных улиц, едва ощутимо пропахший кровью и незримой, спящей опасностью, мир, который принадлежит тебе, мир, которому принадлежишь ты. Кембридж напоминает тебе золотую, безумно приятную, но всё-таки клетку, до восемнадцати лет ты никогда не была в Чарльзтауне - теперь ты не представляешь себя без него, теперь ты не представляешь себя без Джека; Джек становится живым воплощением твоего, вашего с ним Города.

Ты любишь их - и Джека, пожалуй, немного больше.

Твоя любовь вязкая, мутная, она ворочается где-то на глубине твоих расширенных сейчас зрачков - и в ней нет ничего общего с тем трепетом и замиранием сердца, с которым когда-то давно ты смотрела на Киру, в ней нет ничего общего с какими-то там бабочками в животе, в ней нет ничего общего с лёгкостью и чистотой, и невинностью. Твоя любовь обжигает тебя осознанием, твоя любовь вспыхивает тёмным костром - и господи, ты никогда не была в Салеме, но сейчас тебе кажется, что твоё настоящее место там, что тебе было бы лучше сгореть дотла, что ты именно та, из-за которой вокруг расползается ядовитый туман, насылающий болезни. Ты не хочешь этого - ты жмуришься, пытаясь себя убедить, что нужно остановиться, нужно перестать, нужно взять себя в руки, нужно собраться, оттолкнуть его и сбежать куда-то очень, очень далеко. В темноте закрытых глаз тебе на какое-то мгновение становится легче дышать, но воздух проникает в лёгкие уже отравленным - ты делаешь глубокий вдох.

Ты доверяешь ему слишком искренне, слишком ярко и слишком открыто, ты любишь его слишком чисто, слишком светло и слишком трепетно; ты хочешь его слишком жадно - от ощущения его тела совсем близко у тебя кружится голова и становится нечем дышать. Твоё тихое, медленное дыхание рвано касается его кожи, ты смотришь на него снизу вверх, он цепляет твой взгляд своим и никак не хочет отпустить, ты сама охотно идёшь прямо в капкан и сама захлопываешь железные челюсти. Тебе стыдно стоять перед ним вот так, в одном белье и в его рубашке, сползающей с плеч, тебе стыдно от того, что он видит сейчас легкомысленный цветочный рисунок и давно выцветшую ткань, тебе стыдно - и румянец касается щёк, ты краснеешь, смущаешься, но вместе с этим жарким чувством стыда тебе только больше хочется чтобы он наконец... Желание горячей волной разносится по венам, ты чувствуешь запах собственной крови, лениво сочащейся из ссадин, но боль остаётся где-то далеко, как и страх, и высохшие, застывшие солёными дорожками слёзы. Ты ощущаешь всей кожей даже мимолётные прикосновения порывов воздуха, отзываешься на них дрожью, тяжело дышишь - и при каждом вдохе ткань трётся о напряжённые соски. Ты кусаешь покрасневшие, потрескавшиеся губы, вспоминаешь каждый поцелуй и хочешь ещё - пожалуйста, Джек, поцелуй меня ещё раз, ещё и ещё, неужели я так много прошу?

- Пожалуйста, - ты успеваешь выдохнуть короткое, просящее слово, но он и не ждёт разрешения, не слушает твой еле слышный, дрожащий голос, накрывает твои губы своими, касается, влажно ведёт языком и ты снова жмуришься - на этот раз от удовольствия, от его вкуса, от его горячих касаний.

Ты даже не знала, что так бывает, ты не могла себе представить, насколько от этого может быть хорошо - и плохо в то же время, в ушах колотится пульс и сердце пытается выскочить из клетки рёбер, как будто оно рвётся к нему, как будто оно тоже хочет стать ещё ближе, как будто это возможно. Прерывистость его движений вспарывает медленную, тягучую тишину, он вжимается в тебя своим телом, снова усаживая на стол, ты не сопротивляешься, боже, разве ты можешь? Разве ты хочешь? Ты робко касаешься сама, ведёшь ладонями по его плечам, едва задевая кожу - и резко, с силой сжимаешь пальцы, чувствуя его быстрое прикосновение, когда он пробирается под ткань белья, тебе инстинктивно хочется сжать колени и в то же время хочется чтобы он снова коснулся. Боже. Боже-боже-боже, ты почти стонешь, запрокидывая голову, его пальцы в твоих волосах, его губы на твоей шее, его кожа под твоими ладонями - это больше, чем ты можешь выдержать, но ты кое-как всё ещё цепляешься за вашу пьяную реальность.

Ты выгибаешь шею, позволяя ему оставлять следы, ты не замечаешь, как остаёшься почти обнажённой, но разводишь ноги шире, дрожишь от желания и самую малость от волнами возвращающегося страха. Ты знаешь, что это должно быть больно, ты никогда и ни с кем, но ты знаешь - и пытаешься не бояться, тебе ли бояться боли? Если ты так сильно хочешь его, значит ты его получишь, ты облизываешь губы, вспоминая самое важное. Он твой брат - но и ты его сестра, в вас течёт одна и та же безумная кровь, вот только ты привыкла сдерживаться и давно уже перестала срываться на вещах и людях. Годами ты вела себя хорошо, боже, даже слишком хорошо, слишком правильно, сейчас тебе нет смысла скрываться, нет смысла прятаться, ты так романтично хотела чтобы всё произошло по любви, но никогда не мечтала о белых, надушенных простынях и лепестках роз - ты любишь его, ты хочешь его, всё остальное неважно, совсем неважно.

Твои пальцы дрожат, когда ты тянешься к его джинсам, неловко расстёгивая, царапая короткими ногтями ремень - пряжка отзывается коротким звоном, пуговица неохотно поддаётся, тихо жужжит молния.
[ava]http://funkyimg.com/i/22Mjj.jpg[/ava]
[nic]Hannah Daniel[/nic]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22MjW.jpg[/sgn]
[sta]i'll give you everything i am[/sta]

+1

14

Если бы нужно было искать себе оправдание, ты бы мог сказать, что это все время. Если бы тебе хотелось, чтобы была какая-то невнятная причина, что-то, должное снять груз несуществующей вины с твоих плеч; если бы ты хотя бы чувствовал вину, то легко списал бы все это на секунды, утекающие сквозь пальцы вязкой бесконечностью. Блядское время виновато, не ты, не твои мимолетные, сумбурные желания воспаленного рассудка и не ненормальная жажда по отношению к человеку, повязанному с тобой какими-то узами крови и дважды неудавшимся материнством одной и той же чарльзтаунской суки. Время – такое растяжимое, такое удобное понятие.

Пятнадцать лет разницы – малышка слишком юна и неопытна, ты слишком черствый и ублюдок, чтобы этим не воспользоваться по назначению. Только идиот станет упускать возможность получить удовольствие от чужой малолетней глупости. Ведь сама же напросилась, да? Или даже не напросилась, но не отказала ведь? И кто шляется ночью по темным подворотням в одиночку, разве что малые, наивные дети, не имеющие представления о мире, да шлюхи без чувства самосохранения, но на последнюю твоя сестрица совсем не тянет. Пятнадцать лет разница – но, с другой стороны, Ханна уже совершеннолетняя, а значит можно. Значит, снова время, выписывающее тебе абсолютную индульгенцию скрипящим росчерком ржавых стрелок. Удобное блядское время.

Двадцать лет порознь – ты же не чувствуешь, даже не можешь себя заставить ощущать родство. По крайней мере, в том количестве, чтобы заботиться; по крайней мере, чтобы не трогать так, как сейчас касаешься губами молочно-белой шеи, расцветающей темными следами крепких поцелуев. С сестрами так не поступают, это неправильно, аморально, это противоестественно – но вас не было в жизни друг друга два десятка лет, вы не общались, вы не можете считаться полноценными родственниками. Слишком много времени прошло, до удобного много.

Если бы тебе нужно было какое-то оправдание, ты бы его нашел, и внезапно проснувшаяся совесть захлебнулась бы собственными прогнившими истинами человеческой морали. Если бы тебе было нужно – ты бы смог обмануть даже самого себя. Если бы ты вел себя как любой другой, нормальный человек, ты бы пытался найти причину, ты бы сомневался, даже запуская пальцы в жесткие, упругие кудри твоей сестры, даже сцеловывая горьковатую соль с ее щек. Ты бы помнил, что это неправильно, но...

Но она беззвучно стонет, она запрокидывает голову, послушно поддаваясь твоему медлительно-жадному движению, она не препятствует, она хочет и ее желание оседает на пальцах тягучими каплями прозрачного сока. Она хочет, ты хочешь – этому не нужны оправдания, не нужны даже мысли, вам хватит одних инстинктов, и если бы все это было противоестественно, то твоя маленькая сестричка бы не разводила украшенные небрежной россыпью ссадин колени; твоя маленькая сестричка, твоя неопытная, нежная противоположность не хотела бы тебя так сильно, вздрагивая от каждого касания пальцев. Дыхания. Губ. Бывало ли у нее такое прежде – не твоя забота, прошлое отмирает сотнями рассыпавшихся в пыль граней, теряется в полумраке комнаты вместе с остатками навязанных условностей.

Сестра или просто случайная знакомая у барной стойки? Первый или десятитысячный раз? Ты не видишь разницы, ты не видишь ничего, кроме сидящей перед тобой на столе малышки, кроме ее огромных голубых глаз, подернутых желанием – или зараженных твоим собственным мраком. Ее пальцы с неумелой, беспорядочной жаждой цепляются за твои плечи, за руки, соскальзывают короткими ногтями по въевшимся рисункам, оставляя невидимые в темноте, скупо обжигающие полосы. Ее дыхание касается твоих губ, когда ты отстраняешься от шеи, чтобы урвать еще один беспрекословный поцелуй, и рвано ухмыляешься, чувствуя, как девочка берется за твой ремень.

Умница какая.
Наверное, помочь бы малышке, но ты не хочешь – ее руки дрожат, пряжка нервно звякает, ты наблюдаешь, опустив взгляд. Если бы в голове остались мысли, то это можно было бы расценить как урок, в будущем же пригодится, но ты не собираешься думать: в воздухе витает тяжелый запах сигарет, виски и желания, нежная девичья кожа покрывается стыдливыми мурашками, а на твоих пальцах остается все больше влаги с каждым уверенным касанием между призывно раздвинутых бедер. Ханна неловко расстегивает пуговицу – ты обхватываешь грудь ладонью и сжимаешь затвердевший сосок сквозь жалкие остатки нижнего белья. Ханна неровно вздыхает – ловишь согретый ее легкими воздух небрежным прикосновением губ и чувствуешь, как член больно упирается в жесткий шов джинсов, недвусмысленно натягивая ткань.

Хватит.
Можно еще долго играть, можно дразнить и изводить, но ты хочешь ее слишком сильно, чтобы позволять себе выебываться на ровном месте. И она хочет тебя, так, что почти оставляет на шершавой поверхности старого стола влажные следы. Удивительно, как мало малышке надо – нет, не удивительно, потому что нет желания удивляться, есть только одно, и оно бьется в венах горячей кровью, отравляя разум бесконтрольной, животной жаждой.

Ты целуешь – внезапно и крепко, и отстраняешь ее руки быстрым движением. Это все может быть очень занятно, но долго, ты не собираешься терпеть, пока твоя сестрица, это невинное блять чудо, справится со своим смущением и коснется тебя хоть где-то ниже пояса; ты целуешь ее, не отрываясь, и одновременно спускаешь свое белье, обнажая член. Резинка находится в левом кармане джинсов, и ты же не настолько дебил, чтобы трахать собственную сестру без нее. И вообще кого-либо, подобное остается на уровне выработанных рефлексов, как и быстрота, с которой успеваешь разорвать мягкую упаковку, расправить силиконовую оболочку по всей длине, и только после этого слегка отстраниться.
На секунду.

Положить ладонь девочке на поясницу, чтобы притянуть ближе к краю стола и не дать помешать. И не станет, ты чувствуешь нутром, ее страсть разлита в воздухе неаккуратным облаком, ее страсть – чистая, непонятная и дикая, - переплетается с твоей – злой, жадной, выверено-безумной. Страх плещется на дне бездонно-голубых глаз, кажущихся совсем темными в полумраке комнаты и полумраке желания, темными, как блядская океанская глубина, но куда тебе до поэтичных сравнений. Не то время, не то место, не тот человек. Ты – совсем не тот человек. Быстро проводишь большим пальцем по ее губам, размазывая каплю слюны, ухмыляешься и почему-то смотришь так, будто любуешься. Эти несколько клочков мгновения, любуешься с видом пресытившегося ценителя, а затем опускаешь ладонь на член, придерживая за основание, и входишь коротким, быстрым толчком, преодолевая почти незаметное сопротивление.

Ну конечно.
Губы кривит ухмылка: значит, ты все-таки первый, но какая нахер разница, все это не имеет значения, пока она, твоя младшая сестра, такая горячая и узкая, и так сжимается вокруг члена рефлекторным болезненным движением, что впору зарычать. Пока она отдается тебе, и ты берешь то, на что, в общем, не имеешь никакого права. И пользуешься ей, снимая с губ еще один горчащий поцелуй.[ava]http://funkyimg.com/i/22Mjm.jpg[/ava][sgn]http://funkyimg.com/i/22MjX.jpg[/sgn][sta]псы с городских окраин[/sta]

+1

15

Ты зовёшь бога, хоть и не веришь в него ни на грамм, выдыхаешь еле слышно его имя, смешно округляя сухие, искусанные губы, бормочешь частым речитативом «пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста», не осознавая,  не понимая, кого и о чём ты просишь. Смутные библейские образы наполняют твои мысли обрывками давно истлевших страниц самых первых священных книг, ноющие ссадины наливаются горячей алой кровью - ты не Мария Магдалина, но твою совсем не сестринскую сейчас любовь осудил бы каждый случайный прохожий, каждый бросил бы в тебя камень. Вместо следов острых камней на твоей тонкой, почти прозрачной коже ярко отпечатались жадные следы чужих грубых рук, синяки россыпью раскрасили твоё тело и может быть зря он помог тебе, и может быть ты заслуживаешь того, что только могло с тобой произойти - но не произошло. Ирландское везение, счастливая случайность или судьба, или возможно кто-то несуществующий там, на небесах, отвернулся на какое-то жалкое мгновение и позволил спасти тебя, позволил разрушить все свои планы на твою бывшую когда-то бессмертной душу - теперь ты плавишься в жарком огне, предвещающим тебе совсем скорые адские муки.

К чёрту.

Ты слишком устала думать о том, что это неправильно и так не должно быть, слишком устала за те несколько пьяных секунд, минут или часов, прошедших с самого первого прикосновения губ, границы размываются с каждым его движением, с каждым твоим судорожным вздохом, глухо разносящимся по тёмной комнате, тусклый свет торшера мигает и дрожит, качается вместе со всем зданием, вместе с тобой, вместе с Джеком. Твои неуверенные ладони с содранной об асфальт кожей робко скользят по его плечам, короткие ногти оставляют почти незаметные, быстро выцветающие красные полосы - полосы теряются где-то в извивистых линиях его татуировок, растворяются среди отпечатанных навсегда рисунков. И тебе бы задуматься над тем, насколько мимолётным может быть для него происходящее сейчас между вами, и тебе бы хотя бы самую малость поддаться витающим в воздухе сомнениям, но ты не можешь, ты слишком сильно любишь его, слишком сильно хочешь. Ты смотришь в его тёмные глаза доверчивым, немного восхищённым взглядом неразумной младшей сестры, а он касается шершавыми пальцами, проникает внутрь, пачкаясь в выступившей смазке - и ты стонешь, сама пугаясь слишком громкого в тишине вашего дыхания звука.

Он смотрит на то, как ты рвано пытаешься расстегнуть его ремень, как цепляешь ногтями пряжку, и ты видишь, как он ухмыляется - от этой ухмылки, от этого внимательного, насмешливого наблюдения тебя снова бросает в жар, тебе снова становится стыдно и вместе с тем только сильнее хочется, хочется, хочется. Его ладонь ложится на твою грудь, он сжимает напряжённый сосок прямо сквозь ткань и тебе почти физически необходимо почувствовать это прикосновение ярче, и ты жалеешь, что он не раздел тебя до конца, забывая, что совсем недавно тебе было так странно и страшно стоять перед ним почти обнажённой. Всё меняется слишком быстро, ты не успеваешь прийти в себя между спутанными секундами, ты хочешь коснуться его, ты хочешь чтобы он коснулся тебя, ты хочешь чтобы это никогда не заканчивалось - ты видишь, ощущаешь его напряжённый член, дрожишь мелкой дрожью, но не отстраняешься, упрямо расстёгивая его джинсы. Он отстраняет твои руки за мгновение до твоей испуганной решительности, жадно целует тебя, ты невольно жмуришься, неуверенно кладёшь ладонь ему на шею, неумело отвечая на горячие поцелуи - ты не видишь, как он приспускает бельё, как достаёт презерватив, но ты слышишь почти незаметный звук, с которым надрывается упаковка.

Боже. Самое время снова вспомнить о нём, снова обратиться к тому, кто даже если и существует, то всё равно не поможет тебе, не вмешается, не остановит всё простым нажатием на кнопку «стоп» - но ты бы и не дала никому помешать вам, ты бы не позволила и плевать, что ты не знаешь, что бы ты могла сделать против кого-то всемогущего. Его нет, зато есть ты и Джек, и липнущий к коже страх, и предчувствие скорой боли, и растекающееся по венам жаркое желание - ожидание пугает тебя больше всего, но и возбуждает только сильнее. Сегодня всё слишком на грани, ты постепенно начинаешь привыкать к этому - и к жёсткой ладони брата на твоей пояснице, и к собственническому жесту, с которым он притягивает тебя ближе к краю стола, не давая тебе иллюзорной возможности отстраниться. Ты облизываешься, когда он касается твоих губ, размазывая слюну, вскидываешься, когда он замирает, щурясь и снова глядя ему в глаза - в твоём взгляде теперь под робким доверием ворочается тёмная жажда и нетерпение, и немного злость на его тянущуюся медлительность.

- Чего ты ждёшь? - ты успеваешь хрипло выдохнуть в этой короткой, мимолётной паузе, но он не успевает ответить; тебе и не нужны больше ответы, ты не отрываешь взгляд от его глаз, цепляешься за расширенные зрачки как будто тебе больше не за что держаться.

«Вот и всё» - сразу за этой отстранённой, обречённой мыслью твоего тела почти мягко касается боль. Ты судорожно сжимаешься, мышцы напрягаются болезненным движением и ты никак не можешь расслабиться, с силой царапая его плечи, как будто хочешь, чтобы ему тоже было больно, но сейчас тебе некогда думать об этом - всё происходит на чистых инстинктах, в голове звенит почти выветрившийся виски и изначальный страх. У тебя никак не получается осознать и тебе наконец-то хочется оттолкнуть его, но ты тянешься к нему ближе, целуешь, закрывая глаза и медленно выдыхая горячий воздух из лёгких вместе с коротким словом:

- Больно, - и доверие снова прорывается наружу, ты смотришь на него так, словно веришь, что он сможет помочь, прогнать боль точно так же, как прогнал тех ублюдков, из-за которых всё и началось, и продолжается, не собираясь заканчиваться.
[ava]http://funkyimg.com/i/22Mjj.jpg[/ava]
[nic]Hannah Daniel[/nic]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22MjW.jpg[/sgn]
[sta]i'll give you everything i am[/sta]

+1

16

Oomph! - Ich will deine Seele
Ее короткий вздох исчезает в рваном прикосновении твоих губ.

Бедная, бедная маленькая девочка. Наивная, невинная, слишком чистая, слишком откровенная, светлая, беззащитная перед миром настолько, что зубы сводит в набившей снисходительную оскомину усмешке. Девочка вся «слишком» для реальности, той самой, где насилуют в подворотнях, убивают ради денег и живут ради смерти. Для твоей реальности, отравленной дымом чарльзтаунских труб и дешевых сигарет, крепким алкоголем и паленой дурью, которой вы баловались в юности; пропитанной кровью, гарью, пылью и смертью, изъеденной здоровым эгоизмом до окровавленных дыр, пропускающих сквозь себя животные амбиции и грязный, пропахший ментолом и крепким табаком взрослый цинизм. Она не вписывается в твою реальность: в свои двадцать-сколько-там еще совсем ребенок, в свои двадцать все еще нежный цветок, испуганный, неприспособленный к жизни зверек, выросший в неволе. Ей нужно было бежать прочь, обратно под родительское крыло, в свою золотую клетку повышенного комфорта состоятельного среднего класса, пока еще была возможность. Прежде чем все зашло слишком далеко и привело вас в сегодня, в короткий момент непонятной тебе боли, от которой теперь внутренне сжимается твоя маленькая сестричка, пытаясь справиться с ощущениями. О, ведь ее же предупреждали, ей говорили, ты знаешь, ты слышал и видел, замечал гораздо больше, чем могло было показаться на первый взгляд. Ей говорили, что от тебя нельзя ждать ничего хорошего – ты усмехался в сигаретный фильтр и ждал, когда эта кудрявая девчушка, наконец, осознает, куда пытается влезть.
Но она не осознала, не прислушалась, отмахнулась.
Ошиблась?
Упрямая, как ты. И наивная, как ни один из вас.

И все эти сбивчивые, перепутанные просьбы, безотчетные мольбы на грани слуха, эти глухо горящие царапины на твоей пестрящей яркими рисунками коже, эти стоны, несдержанные и непривычные для сухих, искусанных – почти невинных губ твоей сестры… Ее неиспорченная простота бьет в голову, как пузыри в блядском шампанском, которое ты терпеть не можешь, но конкретно сейчас, в эту секунду, совсем не против смешать напитки. Похуй, что так не делают, похуй, что ни в одной гребаной коктейльной карте не найдется напитка с игристым, сладким вином, и тридцатишестилетним ирландским виски – похуй заодно на то, как сильно после того будет раскалываться голова. Тебе наплевать, что будет дальше, когда вы закончите или даже через несколько разорванных в пространстве горячих мгновений спутанного дыхания. Так не делается, она же твоя сестра, она же так тебе доверяет, Джек, она так цепляется за любую возможность быть рядом, а ты ведешь себя как последняя мразь.
Ты ведешь себя как последняя мразь, и тебе это нравится.

Но в ту секунду, когда ваши взгляды встречаются, ты улавливаешь в ее глазах что-то кроме неуверенной, испуганной жажды: глубокий мрак плещется на дне расширенных от желания зрачков - ты облизываешь острую кромку зубов кончиком языка и выдыхаешь что-то насмешливо-матерное. А она нравится тебе, пожалуй, нравится слишком сильно для чересчур случайного секса, но об этом можно будет подумать потом или не думать вовсе.

Малышка сжимается внутри так неожиданно и сильно, впиваясь ногтями в твои плечи, что ты останавливаешься, полубезумным взглядом скользя по ее лицу, пушистым, склеившимся от слез ресницам, приоткрытым губам, неаккуратному синяку на скуле. Больно? Ну конечно больно, как же блять иначе. Но этот ее испуг, короткое слово, полное отчаянного, безотчетного и совершенно неуместного доверия, рассыпается в вязком от вашего тяжелого дыхания воздухе, и ты вдыхаешь его жадным глотком. Блять, ну откуда она такая взялась? И почему, какого хера не хочет вернуться обратно в свою страну фей, где даже из самого убогого генетического материала получаются такие слишком доверчивые малышки?

- Прости, - выдыхаешь без капли раскаяния, ты не умеешь раскаиваться – ты целуешь уверенно и долго, касаясь языком языка и вскользь задевая потрескавшуюся кожу ее мягких губ; целуешь и делаешь еще один неаккуратный толчок, проникая членом чуть глубже, затем еще раз, еще и еще – не умеешь быть нежным настолько и не собираешься учиться. Не можешь сдержаться, она обхватывает тебя судорожными движениями, не останавливает, тянется навстречу, и этого больше, чем достаточно. Продолжаешь целовать, влажно и неотрывно, ладонь скользит по спине, пояснице, удерживая на месте, другая отрывистыми движениями поднимается к груди, сжимает ее под съехавшим бельем, так, что затвердевший сосок попадает между пальцами – средним и безымянным, и шершавым холодом кольца.

Ее хриплый стон бьет в голову почище блядских пузырьков шампанского, ты хочешь сглотнуть, проглотить ее страсть целиком; проводишь языком по шее, заставляя запрокидывать голову, и наклоняешь девочку назад, рывком сметая на пол весь хлам, фигурно раскиданный по круглой столешнице. Укладываешь спиной на потертую деревянную поверхность, стягивая, почти срывая жалкие остатки одежды и опускаясь быстрыми поцелуями к груди; сжимаешь ее, прикусываешь сосок, прекращая движения только ради того, чтобы услышать гортанный, грудной стон. Услышать и хищно оскалиться, сильным движением притягивая к себе и почти насаживая ее на член. Запах слез, сигарет и алкоголя смешивается с горьким потом и терпким, солоноватым женским желанием: вскользь проводишь по бедрам быстрым, собственническим движением сиюминутного безраздельного обладания, задеваешь край стола и пачкаешься в полупрозрачном соке – и ухмыляешься, щурясь и поджимая губы. И снова двигаешься, вбиваясь в ее тело быстрыми, резкими толчками.

Чудом удержавшаяся на краю стола бутылка опрокидывается вниз с жалостливым звоном битого стекла, виски выливается на паркет и какие-то бумаги, коробки, сигаретный пепел, осколки пепельницы, и сейчас самое время бросить туда зажженную спичку – пусть все сгорит к херам, ты вполне согласен на это. И она, твоя невинная сестричка, такая тесная, такая безумно влажная, такая невероятно чувственная и жадная, что ты бы согласился на что угодно, пока она вот так сжимается вокруг твоего члена.[ava]http://funkyimg.com/i/22Mjm.jpg[/ava][sgn]http://funkyimg.com/i/22MjX.jpg[/sgn][sta]псы с городских окраин[/sta]

+1

17

Всё вокруг поглощает обжигающая, жадная темнота, ты зажмуриваешься, но она проникает под веки, змеями заползает куда-то под рёбра, под солнечное сплетение, царапает бешено стучащее сердце - ты слышишь каждый удар, с которым оно перекачивает густую горячую кровь по твоим венам; перед глазами пляшут разноцветные круги и ты вдруг понимаешь, что совсем забыла, как дышать. Ты пытаешься сделать вдох, но воздух только шершавым песком касается лёгких - это всё иллюзия, конечно же, это всё тебе только кажется, это не по-настоящему, это не реальность. В реальности ты всё-таки открываешь глаза и на тебя душно наваливаются ощущения, вспышками оружейных залпов возвращаются яркие эмоции, глухие звуки и тихие стоны - кажется, это стонешь ты сама. Под твоими ладонями, под твоими ногтями чужое тело, расцвеченная узорами и старыми шрамами кожа, которую ты так бездумно сжимаешь и в которую впиваешься пальцами, под твоими ладонями чужие мышцы - перекатываются сухими канатами; вокруг вас пахнет терпким потом и сексом, и пролитым виски, и сигаретным дымом.

Как ты оказалась здесь?
Как всё изменилось так быстро?

Боль колышется вокруг тебя огненно-алым океаном, океан смотрит на тебя глазами твоего брата, океан касается твоего тела его шершавыми ладонями, океан проникает в тебя - Джек замирает, скользит тёмным взглядом по твоему лицу, и тебе сразу же становится обжигающе стыдно. Не за происходящее, нет, только за проснувшиеся инстинкты, призывающие тебя отвечать ударом на удар и кровью на кровь, тебе больно - и ты стремишься сделать больно ему, всё очень просто, но свою боль ты выбрала сама, разве ты вправе кого-то винить? Короткое «прости» срывается с твоих губ одновременно с его рваным выдохом, ты скорее угадываешь слово, чем по-настоящему слышишь - ваши дыхания перемешиваются и ты теряешься в новом поцелуе, доверчиво закрывая глаза. Остатки туши склеивают ресницы, цепляясь за высохшие слёзы, ссадина на скуле наливается синевой, твоя изорванная одежда валяется где-то на полу вместе с коробками из-под пиццы и пустыми бутылками - и это так странно, и этого не должно происходить с хорошими девочками, да? Хорошие девочки вечерами сидят дома и вышивают крестиком, и не ходят в плохие районы по ночам совсем одни, хорошие девочки не бросают университет, не уезжают из дома, пересекая практически весь континент, хорошие девочки не знают, что любовь к брату может быть не только родственной - наверное что-то с тобой пошло не так, наверное тебе никогда не стать гордостью родителей и примером для соседских детей.

Да и похуй - мысль обрывается с его быстрым толчком.
Он не старается быть аккуратным, но в его движениях тебе видится грубоватая нежность - то, как он ведёт руками по твоему телу, задевая свежие царапины, то, как ему хочется касаться тебя, то, как он уверенно целует тебя, как сжимает твою грудь, вырывая ещё один тихий, хриплый стон. По коже ползут мурашки, но тебе не холодно и больше совсем не страшно, стоны идут откуда-то изнутри, минуя голосовые связки, боль ещё где-то здесь, притаилась в тени его зрачков, ты ещё помнишь об этом - и в следующий же миг забываешь. У тебя совсем нет опыта, ты не знаешь, как нужно вести себя и что делать, не знаешь, что ты должна чувствовать, но тебе хорошо - ты всем своим существом ощущаешь, что это не просто секс, что ты всё сделала правильно, что ты не ошиблась.

Ты любишь его - и кому какая разница, что в вас течёт одна и та же кровь? Вы слишком разные чтобы это могло считаться чем-то неправильным, но и слишком похожи чтобы кто-то мог вас осудить, твои моральные принципы не включают в себя прямые запреты, ты веришь только в то, что любовь должна быть оправданием для всего - разве это плохо? Ты не задумываешься о тысячах преступлений, совершённых ради любви, ты вспоминаешь только подвиги и поступки, и великие свершения - возможно тебе давно следует избавиться от розовых очков и попытаться жить в реальном мире. Тебе говорили об этом не раз и не два, и не три, тебе говорили, что ты не выживешь вот так, под налётом романтичности и подросткового максимализма, тебе говорили - ты не слушала, упрямая и предпочитающая совершать собственные ошибки.

Кто-то назовёт его твоей самой главной ошибкой в этой жизни, но прямо сейчас ты не можешь даже думать об этом - он укладывает тебя на стол, целует шею, влажно проводя языком, ты выгибаешься, тяжело дыша, спутанные кудрявые волосы волнами рассыпаются по деревянной поверхности. Ты расслабляешься, отпуская боль и переставая зажиматься так сильно, но мышцы напрягаются теперь совсем по-другому, реагируют на каждое его движение внутри, тебе так жарко и удовольствие накатывает мягкими горячими волнами, и ты жмуришься, и кусаешь губы, отдавая ему себя, но приобретая намного большее. Ты жадно впитываешь каждое мгновение происходящего, но тебе становится мало - ты тянешься к нему, снова сжимая пальцами плечи, почти садишься и вжимаешься в его тело, дрожа от слишком острого наслаждения.

- Джек, я... - ты не знаешь, что хочешь ему сказать и нужно ли что-то говорить, и фраза обрывается, растворяясь в густом воздухе; на этот раз ты неумело и жадно целуешь его сама.

[ava]http://funkyimg.com/i/22Mjj.jpg[/ava]
[nic]Hannah Daniel[/nic]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22MjW.jpg[/sgn]
[sta]i'll give you everything i am[/sta]

+1

18

Это все неслучайно.
Этого просто блять не может быть. Не бывает таких чертовых совпадений, прошлое не догоняет людей спустя двадцать лет на другом конце континента, чтобы ударить под дых взглядом огромных голубых глаз доверчивой младшей сестрицы. Так не бывает, это не гребаный голливудский фильм – твоя реальность и история твоей неприлично длинной для Города жизни вообще мало тянет на то, что стоило бы запечатлеть на кинопленке: ни один кинотеатр не согласится пускать на экраны такое количество грязи и мразей, во главе которых, естественно, ты сам. Ты, ебаный бесчестный подонок, который не стесняется использовать невинную влюбленность кудрявой малышки просто потому, что так захотелось. Потому что она удачно подвернулась тебе этим пропахшим чужим гниением вечером. Ты не тянешь на романтического героя, не умеешь, не знаешь, не хочешь; ты не любил никогда в жизни – во всяком случае, никогда не думал о том, что любил.

Так не бывает, это все похоже на ебучие дамские романы, которые ты никогда даже не держал в руках – но твоя маленькая сестренка выгибается на твоем кухонном столе с таким сладострастным, непривычным для нее удовольствием, что невозможно не поверить в эту реальность. Она так разводит бедра, так стонет, что ты готов захлебнуться каждым звуком, вылетающим из ее губ; тебе слишком нравится все, что происходит, и ты не думаешь, не задумываешься и не анализируешь, да и можешь ли вообще в такие секунды. Кто бы смог, да? Возбуждение нарастает, она слишком тесная и такая безумно жаркая, влажная, блять, она настолько твоя, что начинает кружиться голова и к херам сбивается дыхание.

Капли крови, выступившие из ссадин на округлых коленях, поблескивают алым в свете торшера, как россыпь блядских стекляшек.

Ты не веришь в совпадения, не веришь в судьбу, в бога и что там еще бывает – только в удачу и в самого себя, и не думаешь, по чьей ебанутой воле калейдоскоп реальности сложился в здесь и сейчас. Член входит во всю длину и Ханна хрипло вскрикивает, так, что ты жмуришься от удовольствия и впитываешь момент, кривя в улыбке тонкие, сухие губы. Блять, какая она охуенная, ты даже не мог представить, что так будет, у тебя слишком давно не случалось таких девонек, отдающих свою невинность просто так, за красивые глаза и терпкий, животный запах тела. Ты не понимал их – не понимаешь и ее, да и зачем тебе понимать?
Зачем тебе думать?

Ее стон рассыпается по пространству и оседает на стенах вязкой патокой. От ее запаха хочется до хруста сжать зубы и засмеяться – тебе кажется, что ты внезапно заполучил какой-то неадекватно ценный клад, чертову реликвию, и теперь хватаешь ее перемазанными в грязи пальцами. Оскверняешь, портишь, уничтожаешь, обесцениваешь, и блять, получаешь от этого неприкрытое удовольствие.
Ты хочешь еще больше, ты готов даже потерпеть, чтобы получить это.

Удивительно, насколько быстро она подхватывает твое желание, вспыхивает, как сухой хворост. Удивительно, как быстро к хуям разлетается все это воспитание, манеры, приличия, заложенные в кудрявую головку приемными родителями. Удивительно, что ты вообще успеваешь подумать об этом – и ухмыльнуться.

Мысли мечутся по сознанию неясными вспышками, как растревоженные птицы в разгар лесного пожара, но пламя продолжает подниматься, заволакивать разум тяжелой, густой волной. Тебе кажется, что ты почти чувствуешь запах древесной гари в воздухе – и похуй, пусть все сгорит, пусть к херам обратится в пепел вместе с этим проклятым городом, вместе со всей Калифорнией, пусть обуглится до кромки побережья и не останется ничего; сестрица тянется к тебе всем телом с такой тягучей плавностью, что ты бы усомнился в том, что это ее первый раз, если бы оставалось время сомневаться.

Тонкие ободки ногтей впиваются в рисунки на твоих плечах, и ты готов поклясться, что почти или в самом деле пропарывают кожу, оставляя краснеющие полукружья – но через мгновение забываешь и об этом. Ханна целует тебя с дрожащей, неуправляемой жаждой, сглатывая какие-то невнятные слова, на которые не обращаешь внимания. Да и она сама вряд ли обращает, ты перехватываешь инициативу, целуешь, нависаешь сверху и почти подавляешь, поддерживая ее, насаживая на член и вбиваясь быстрыми, неритмичными движениями. До конца.

Под ногами хрустит крошево стекла и какого-то мусора, под пальцами скользит слишком нежная, слишком светлая, слишком чистая кожа твоей младшей сестры, и тебе кажется, что ты сейчас натурально свихнешься. От ее чистоты и ее желания, на секунду путаясь, кто кого заражает этим безумием, отравившем вашу общую кровь, но какая разница?
Темные, тяжелые кудри ее волос путаются под твоими жадными пальцами.

Ты кончаешь, грубым, бесцеремонным толчком проникая во всю длину, и жмуришься, свистяще выдыхая что-то матерное сквозь зубы. Еще немного, десятую часть мгновения, остаешься на месте, прижимая сестрицу к себе, а потом отстраняешься с ленивой плавностью, расплавляешь саднящие плечи и ухмыляешься. На твоих губах – все еще вкус ее поцелуев, ее кожи, пота, слез и, кажется, крови; стаскиваешь презерватив, завязывая и привычным движением бросая в ведро, натягиваешь белье и джинсы, позволяя пряжке ремня с глухим звуком удариться о край стола, хмыкаешь, облизываешься и оглядываешься в поисках сигаретной пачки.

- Ванна там, - тычешь через плечо большим пальцем, подкуривая, делаешь первую затяжку и щуришься, глядя на девоньку перед собой. На ее ссадины, синяки и следы твоих губ на молочно-белой шее – все это смотрится правильно, как будто на своем месте. Как будто так и надо. Тебе нравится: делаешь шаг вперед, мажешь пальцем по наливающейся синевой скуле, цокаешь языком и неожиданно даже для самого себя невесомо касаешься губами кудрявой макушки. – Давай бля, возьмешь там, че надо, разберешься.

Голос звучит хрипло и насмешливо, задеваешь носком кеда почти пустую бутылку виски и перекатываешь ее куда-то под стол.
У тебя, похоже, появились дела на сегодняшнюю ночь.[ava]http://funkyimg.com/i/22Mjm.jpg[/ava][sgn]http://funkyimg.com/i/22MjX.jpg[/sgn][sta]псы с городских окраин[/sta]

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » it's a beautiful kind of pain