vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules
Сейчас в игре 2017 год, январь. средняя температура: днём +12; ночью +8. месяц в игре равен месяцу в реальном времени.
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Быть взрослым и вести себя по-взрослому - две разные вещи. Я не могу себя считать ещё взрослой. Я не прошла все те взрослые штуки, с которыми сталкиваются... Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Perthro


Perthro

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

Участники: Amelia O'Dwyer, Ragnar Hansen
Место: пригород Сакраменто, дом общего друга.
Погодные условия: по сезону; 25.09.15
О флештайме: парню-журналисту кто-то серьезно угрожает, тот решает поделиться этим со своими хорошими знакомыми (отчего-то все еще не знакомыми между собой), однако, умирает прямо во время разговора, едва сделав пару глотков из бутылки пива, принесенной кем-то из гостей...
http://media.giphy.com/media/nX2yyZ4Wq7rJ6/giphy.gif

[audio]http://pleer.com/tracks/61690ioh[/audio]

0

2

"Джонни, ты смотрел на часы? Джонни. Чем я могу заниматься среди ночи? Тор тебя порази, Джонни, пятница еще только занялась, а ты уже бухой в дрова. Приду. Приду утром, потому что твое успокоительное вперемешку с грогом сорвут черепицу любому здоровому человеку. Сиди, где сидишь. Нет, не надо ко мне приходить, я сам приду. Ладно, прямо сейчас, будешь должен, твое спасибо карман не тянет."
В предрассветных сумерках пятницы я брел по идеальному газону наискосок, срезая расстояние до соседского дома, тапки вязли в холодной росе, под шорты задувал свежий северо-западный ветер, а я сжимал в руке связку жестяных банок с пивом, потому что в холодильнике Джонни традиционно водится сырная плесень, три капли виски и в избытке таблеток от любой хвори, будь то испанка или французский насморк. Человеческой еды в холодильнике Джонни не было с момента покупки рефрижератора холериком-журналистом, впрочем, иной раз там усыхал японский фаст-фуд, предположительно именно поэтому янки предпочитал захаживать ко мне на барбекю и пинту хорошего пива при любом удобном случае. Так мы и познакомились несколько месяцев назад, Джонни заглянул на огонек, и мы разговорились, соседство можно было бы считать благотворным, если бы американец не завел привычку выпивать больше, чем может унести на своих двоих; мне, как одному из немногочисленных друзей и соседу по совместительству, приходилось регулярно забирать выпивоху из злачных мест города, вступаться за него, ежели была надобность, и присматривать за болеющим другом по похмельным утрам. Было не в облом, но отчего-то тревожно за Джонни, в его жизни ощущался нехороший надлом и удручающая перспектива; недавно парню прописали сильные антидепрессанты, тогда его крыша окончательно дала течь, организм захлебывался то спиртом, то стимуляторами, без хорошего отдыха и хоть какого-то перерыва; хоронить янки в мои планы не входило, с друзьями в моем возрасте (и в чужой стране), как правило, ощущается некоторый напряг. 
В доме Джонни царил творческий беспорядок из грязного шмотья, пустых бутылок, мокрых окурков в десятке пепельниц; дважды в неделю приходила горничная Эбби и со скорбным выражением лица наводила здесь некое подобие порядка за жалкое жалование. Я переступил через стопку папок в проходе между прихожей и холлом, стряхнул с дивана прокуренные вещи своего соседа, мрачно посмотрел на Джонни, который почти театрально сидел в кресле в самом темном углу комнаты и сосредоточенно выжимал бутылку Уокера в рот.
Щелчок металлическим ключиком, тихое шипение, печальный вздох янки на заднем плане, мой глоток пива, еще один, потом еще пара и слабый кивок другу, чтобы начинал очередной свой рассказ о трудностях журналистского быта. Половину слов я не пойму, еще треть пропущу мимо ушей, из сухого остатка получится короткая и понятная история о мудаках вокруг, которую я слышу стабильно во время каждого запоя паренька из редакции местной газеты. Впрочем, на этот раз я ошибся, перечня козлов и сук не последовало; Джонни нехотя, будто старый бьюик, встал, прошелся по холлу, скрипя мыслями и суставами, кашлянул в пожелтевшую занавеску, когда украдкой выглядывал в окно, сделал полукруг и остановился за моей спиной, зашелестел какими-то бумагами, молча протянул мне черную пластиковую папку, затих, выжидая моей реакции. Я быстро пролистал подшитые документы, кинул беглый взгляд на дисплей сотового (похоронил мечту о крепком сне), уточнил, что именно я должен там увидеть и напомнил (на всякий случай), что читаю на английском хуже, чем воспринимаю на слух.
- Я тут кое-что накопал на одну организацию, - Джонни сделал несколько очень многозначительных пауз, дабы я наверняка не промахнулся с подходящей случаю реакцией. "Окей, друг мой, наш мир отчаянно несправедлив". - За мной началась охота, Рагнар, меня могут убить в любой момент.
- Хель внезапна, но это не новость, - я пожал плечами, опустив руку в карман шорт, достал мешочек с рунами и положил его на кофейный столик, где минутой ранее возлежали мои ноющие от недосыпа ноги, несколько секунд поболтал пальцами ясеневые дощечки в складках ткани, извлек одну, что сама легла в ладонь. "Перт"; ответ мне не понравился, и я нетерпеливо опустил руну обратно в бардовый бархат мешочка с логотипом известной алкогольной компании, в воздухе повисла молчаливая пауза, Джонни был не прочь узнать, что означает Перт, я был бы не прочь оказаться в своем трейлере под одеялом и не поднимать трубку до Йоля.
У нас закончилось пиво спустя полтора часа, когда янки понял тщетность попыток вылизывания горлышка пустой бутылки виски, он быстро переключился на жестяные банки, принесенные мной. Поймав на себе мой тяжелый взгляд, щелкнув ключиком на предпоследней, сосед клятвенно уверил меня, что скоро прикатит его хороший друг с ящиком пива, мне оставалось уповать на сознательность этого чувака, решившего откликнуться на зов товарищей глубоко за полночь и не пославшего нас в Удгард. В моей голове сиюминутно встал образ типичного ковбоя с лассо, в сапогах и шляпе с ящиком пива наперевес, отчего я негромко хохотнул в кулак. Однако, в дверь постучали. И судя по всему, постучали ногой.

*

[audio]http://pleer.com/tracks/120503vMpA[/audio]

+1

3

Ты терпеть не можешь, когда тебя выдергивают среди ночи из кровати. Однако телефон никогда не отключаешь, потому что позвонить может кто угодно. И ладно, если это будут бухие в хлам друзья. Друзей ты просто отправишь в пешее эротическое и будешь дальше досыпать положенное тебе. Но это может оказаться и начальство. Однако здравствуйте. Его ты точно послать не можешь, разве что если работать тебе действительно надоест до тошнотиков. Тебе придется встать, сонными движениями натянуть на себя форму представителя правопорядка и двинутся на очередной труп недельной давности, найденный в ближайшей подворотне местной гопотой. То ещё сказочное завершение ночи. Неудивительно, да, что ты не любишь ночные звонки, требующие немедленного прекращения твоего сладкого сна? Вот не любишь, и все тут. Но сегодня именно ночному звонку приспичило приключиться. Ты легла буквально пару часов назад, только успела заснуть. «Вот … блять… и кому не спится в пять утра?!» Тянешься к телефону, долго не можешь понять, как эта фигня работает. Ты ещё вообще спишь, просто глаза открыла и даже сделала вид, что села.
- Ты в курсе, сколько сейчас времени? – не очень вежливо и лучезарно интересуешься ты. Джонни спасает только то, что он Джонни, твой бухой друг-журналист, которого ты непонятно где подцепила. Он что-то мямлит в трубку, ты с трудом разбираешь его слова и уже собираешься сбросить звонок, когда Джонни произносит магическое слово «пожалуйста». Ты так редко слышишь это слово, что просто не можешь его игнорировать, - ладно, я сейчас приеду. И молись, Джонни, чтобы твое «дело» было действительно важным! Иначе я, честное, еб твою мать, слово, сожгу тебя на заднем дворе твоего дома, - ты уже почти проснулась. Откладываешь телефон куда-то в сторону, чтобы позже заебаться его искать. Надо ехать. Хотя бы даже для того, чтобы треснуть Джонни по его башке и завалиться спать прямо на его кровати. Поперек. Потому что тебе нравится спать поперек. У Джонни настолько огромная кровать, что ты легко помещаешься на ней в любой удобной тебе позе. В том числе и звездочкой. Поперек. Пожалуй, ты любишь Джонни именно за его кровать. За то, что позволяет тебе дрыхнуть на ней, пока он строчит очередную лабуду в свой журнальчик. Ну и ещё немного за то, что у него всегда есть виски. Но! Виски не делает его исключительным, а кровать – делает.
Ты сонно бредешь к машине, после нескольких минут безуспешного дерганья дверцы до тебя наконец-то доходит, что неплохо было бы сначала открыть машину. И тут ты обнаруживаешь, что ключи забыла дома, - блять, - тихо ругаешься и возвращаешься домой. Может это намек, что ехать тебе не следует? Ладно, ты же уже пообещала. Просто забираешь с тумбочки ключи и две бутылки – одну с виски, а другую с минералкой. Бутылки ты тоже забыла. Хорошо, что вернулась. Иначе Джонни сейчас бы сделал из тебя мягкую подушку. Когда у Джонни нет бухла, он становится не очень добродушным. Где-то ты уже это слышала. Ах, да, у тебя же абсолютно все друзья не могут похвастаться добродушностью. И где ты их таких находишь?
Дороги пустые, ведь пять, мать его, утра. Никому никуда не надо. Только ты прешься куда-то к черту на кулички, отчаянно пытаясь разлепить глаза. Спишь на ходу. На плохую погоду ноет еле-еле затянувшаяся рана, оставшаяся благодаря любви всей твоей жизни Джеку. Ты хмыкаешь, осторожно ерзаешь на сидении. А ведь Джек тогда почти попал. Пуля прошла в нескольких миллиметрах от сердца. Тебе сказочно повезло, что вас вовремя нашли, и ещё не вся твоя кровь утекла в водосточные каналы города. Так себе воспоминание, но всегда всплывает в твоей голове, когда вот эта крохотная ранка начинает болеть. И сейчас всплыло. Так не вовремя, так некстати. Джека ещё сейчас в твоей голове не хватало! В твоей голове сейчас должен быть Джонни, ты же к нему едешь, упакованная в первую попавшуюся под руку одежду. Но заставить себя изменить ход мыслей ты не можешь, поэтому думаешь о чем угодно, но только не о Джонни, что, наверняка, устал тебя уже ждать и просто уснул на диване. Или не на диване. Не суть.
К дому своего горя-друга подъезжаешь уже почти совсем проснувшаяся. Подхватываешь на руки, как  младенцев, две стеклянные бутыли. Той, что с алкоголем – для Джонни, и той, что с водой – для себя. Шагаешь по мокрой  и все ещё слишком зелёной траве, кеды безбожно мокнут. Ты сейчас напоминаешь себе подростка, каким была пятнадцать лет назад. Так же шагала в старых кедах по мокрой траве под утро, куталась от ветра в толстовку и надеялась на что-то хорошее. Ты всегда надеялась на хорошее, хотя это хорошее случалось один раз на десять случаев. По большей части тебе нехило доставалось от родителей за позднее возвращение и на этом твое хорошее заканчивалось. Но сейчас-то тебе не пятнадцать. И ты не возвращаешься домой после очередной встречи с твоей, как называл её  отец, мутной компанией. Ты идешь к Джонни, который обычно не имеет моды тебя расстраивать. А ещё он не имеет моды дергать тебя куда-то в пять утра, поэтому что-то тут все равно не так!
Бьешь ногой по двери, потому что руки у тебя заняты. Да и звонка, заливающегося обычно соловьем, ты теперь не видишь. Когда Джонни успел от него избавиться? Ты же вроде не так давно тут была…. Или это было давно?
- Джонни, мать твою, ты откроешь мне дверь или нет? – орешь другу, на всякий случай ещё раз проходясь по двери носком кеда. Он там что, реально спит? Вот засранец! Вытащил из кровати себя, а сам…а нет, тащится, гремя костями своими, - у тебя есть три часа, чтобы внятно изложить суть проблемы, потом я уеду на работу, - суешь в руки Джонни одну бутылку.
- На какую работу? – вы проходите в зал, под бурчание Джонни, - ой, не тупи, а. Не все, как ты, могут позволить себе бухать в ночь с четверга на пятницу. Некоторые работают копами и по утрам пятниц слушают отчет за неделю, - перешагиваешь через хлам, валяющийся на полу. Качаешь головой. У тебя тоже были нелёгкие времена, но до такого ты не доходила. Хотя, кому ты врешь? Ты просто не замечала бардака, потому что под наркотиками и виски ничего не заметно, - пить ты не будешь, да? – печально тянет Джонни, пытаясь усесться на табурет.
- Я буду пить воду, не надеялась, что она есть у тебя в доме, свою привезла, - хмыкаешь и замечаешь ещё кого-то. То есть не одной тебе сегодня повезло? – Ой, прости, не привыкла видеть у него ещё кого-нибудь. Привет, - утро доброго не желаешь. Потому что оно какое угодное, но только не доброе. Усаживаешься рядом с незнакомым тебе человеком и снова внимательно смотришь на Джонни, - ну? Будешь мне рассказывать или я спать пошла?

+1

4

Мы переглядываемся с Джонни, обмениваемся вопросительными взглядами, будто никого не ждем вовсе, сидим тут сами по себе, трем за жизнь, допиваем пиво и по-соседски обсуждаем газоны от начала улицы до ее конца за перекрестком, идеальные кубические фигуры живой изгороди, новую машину мистера Дэниелса (кpедитный седан ущербного бежевого цвета с велюровым салоном), старую матушку мадемуазель Клеменс (самой Клеменс едва за четверть века, но, говорят, что эта дочь французских иммигрантов поимела всех мужиков, живущих в домах с первого по пятнадцатый, и мы с Джонни крайне заинтересованны, ведь у Клеменс отличный зад, а наши дома под номерами шестнадцать и восемнадцать соответственно). Гость за дверью, однако, успевает потерять всякое терпение и переходит на брань. Это женщина, кажется, впрочем, в этой стране нельзя быть ни в чем уверенным абсолютно или хоть сколько-то; я хрущу шеей и принимаю более джентльменское положение на диване (ноги на полу, выражение лица умеренно дружелюбное, оскал смят в некое подобие приветливой улыбочки, какой традиционно принято встречать дальних родственников, особенно чужих), Джонни виновато передергивает плечами и семенит в прихожую. Женщина на корабле не к добру, женщина, приехавшая на заре пятницы с пивом в компанию двух небритых пройдох далеко за тридцатник, либо лесбиянка, либо страшная, и пока я мучительно решаю, какое из зол сейчас будет для меня меньшим, девичье чириканье с вороньей хрипотцой в голоске последовательно пересекает путь от входной двери до дивана. В предрассветном сумраке светловолосая подружка Джонни похожа на уставшую тень самой себя (хотя, на первый взгляд, держится сравнительно неплохо), дева здоровается со мной как бы весьма между делом и не дает возможности мне ее разглядеть как следует (ненавязчиво, вальяжно полуприкрыв глаза, отпуская умные комментарии в тему, как это предпочитают делать типичные парижские пижоны, вроде моего брата).
- Он будет показывать, да, Джонни? - где-то между словами "будет" и "показывать" проваливается положенное по случаю "привет", ни то чтобы я не желал начинать наше знакомство заурядным образом, под конец обещая когда-нибудь (например, никогда не) перезвонить; однако выуживание черной пластиковой папки из-под узкой задницы ладной девицы в пять двадцать после полуночи мне нравится больше.
- Вы похожи, - добродушно (насколько позволяет моя арийская физиономия) улыбаюсь, протягивая светловолосой документы, на которых та восседала только что. - С Джонни. Вы одинаково трещите.
Смещаю корпус в противоположную сторону, ближе к подлокотнику дивана, теперь мне неплохо тебя видно: блондинка, длинные волосы цвета сухих опилок, белесые брови и полупрозрачные ресницы выдают в тебе девчонку, далекую от богемных тусовок, еще довольно молодую и недовольно маргинальную (такой вывод я делаю, изучив твою одежду неторопливым взглядом без подтекста, так осматривают двигатель в автосервисе и покупают подарки коллегам), знакомство с Джонни не добавляет очков в графу счастье, благополучие или умиротворенность, зато сходу дает плюс пятьдесят в нервозность, депрессию и модный нынче декаданс, коим по эту сторону Атлантики упиваются с особым смаком и неподдельным наслаждением. Жить, чтобы умирать. Так живет Джонни, так живешь ты, и я между вами обоими похож на гребанный цветущий папоротник, жрущий черпаком ваш кислород; хочешь, я подышу за тебя сегодня после работы часа эдак три или четыре?
- Наш сокол накопал на местных бандюков компромат, - подпираю кулаком голову, изображая всемирную скуку, будто приходы дырявой психики хозяина этой берлоги нам осточертели, и удивить нас уже нечем, хоть по потолку ползай, хоть по воде ходи. - А теперь они пытаются его убить. Я все правильно говорю? - Это адресовано парню, по-наркоманкси качающемуся на табурете через кофейный столик от нас.
- Нет, Рагнар, - Джонни округляет глаза, как если бы я нечаянно назвал его бабулю шлюхой прямо на семейном обеде. - Мне угрожает кто-то другой! Они знают обо мне все! Следят, даже когда я не выхожу из дома и не подхожу к окнам!
- Совсем спятил, - громким полушепотом, заговорщицки кивая тебе и призывая не воспринимать бред парня всерьез. - Мы у тебя типа личных телохранителей, м?

+1

5

Смазано оглядываешь комнату, большинство углов теряются в тенях и вещах, разбросанных там и сям. Ты переходишь на лицо друга, его изучаешь внимательно, немного пытливо. Он привык к такому. Ты всегда очень внимательно смотришь на него своими обычно ярко-синими глазами, сегодня от недосыпа ставшими совершенно серыми. Он привык, что обычно ты не сводишь с него глаз, как будто хочешь запомнить каждую черточку его лица. Сейчас ты его разглядываешь с определенной целью, тебе хочется увидеть нездоровье на его лице, психический надлом, образовавшийся в его душе. Ты смотришь, ожидая, что же он тебе расскажет. Но вместо него начинает говорить его друг, рядом с которым ты сидишь. От неожиданности ты оборачиваешься и теперь уже неловко внимательно смотришь на него, на мужчину, коего видишь впервые. Джонни знает, как ты относишься к незнакомым людям, он знает твою чрезмерную осторожность, но ничего не делает, чтобы избавить тебя от навязчивых мыслей. У тебя нет и никогда не было мании преследования или чего-то подобного. Просто ты – ребёнок Города, выросший в слишком плотной компании, где на чужих смотрели не просто, как на чужих – а скорее, как на инопланетян, случайно попавших в пределы Города. И на этого мужчину ты смотришь немного недоверчиво, пусть вы давно не в Городе, а на дворе не жуткие девяностые. Привычку ты никуда не можешь деть, привычку, что вырабатывалась годами.
- Спасиб, - забираешь папку у мужчины, улыбаясь в ответ. Улыбаясь так, как можешь в начале шестого утра. Улыбка получается немного кривоватой, потому что, честно-то говоря, тебе сейчас больше всего хочется свернуться калачиком и уснуть, - обычно он болтает больше, - киваешь на Джонни. Ты же наоборот обычно молчишь, переваривая что-то в своей блондинистой голове. Вы и сошлись с Джонни именно на этих качествах. Ему нужен был слушатель, а тебе человек, который забьет твой эфир. Он и забивал, лишая тебя возможности думать о том, о чем тебе думать не стоило. Он легко переключал твои мозги на что-нибудь ненавязчивое или же заставлял рассказывать о вещах, о которых ты рассказывала очень узкому кругу лиц. Он был твоим личным психологом. До того, как у него шарики заехали за ролики. Ты лично таскала его к врачам, заставляя лечиться. На себе прошла все последствия тяжелой депрессии и другу такого даже в самых жутких кошмарах не желала. А Джонни не особо упирался от твоих чересчур активных действий. Перестал сразу же, как только понял, что ты не отстанешь. Ты и не отставала. Хотя частенько задавалась вопросом, нахера тебе надо возиться с ним, как с младенцем? Видимо, было надо. Тебе всегда что-то было надо, никогда не замечала?
Ты падаешь на спинку дивана, одной рукой поправляя капюшон толстовки, что сминается в комок и жутко мешает. Искоса поглядываешь на друга Джонни. Точно! Ты даже не знаешь, как его зовут. Но не интересуешься пока, делая вид, что темно-зелёная обивка для тебя намного интересней, чем он. Это не так, но разве ты когда-либо что-то делала в открытую? Ты научилась претворяться и рисовать на лице безразличие. Ты считала такую линию поведения – защитой. От чего ты защищалась? Если бы ты только знала….
Тебя пытаются посвятить в «дело», из-за которого вытащили в такую рань. «Дело» не тянет даже на твердую троечку. Ты цыкаешь, закрываешь лицо ладошками, негромко смеешься, а потом поднимаешься на ноги. Ты согласна с другом Джонни – как бишь его зовут? Ты не запомнила - он спятил.
- Ну почему сразу телохранители, - горе-журналист пытается отбиться от вас двоих, качаясь на расшатанном табурете. Тебе кажется, что он сейчас навернется, но ты ничего не говоришь. Потому что всё равно проигнорирует, - Джонни, золотце, ты следующий раз не нам звони, а своему психиатру, - подхватываешь с пола брошенную рубашку. Когда ты появляешься в доме Джонни, у тебя возникает маниакальное желание прибраться, хотя у себя дома ты таким не страдаешь. Ты собираешь его вещи, сваливая в одну кучу, - а бардак-то развел, - добавляешь между делом. Ты придумала идеальное прикрытие – уборку. Так ты можешь смотреть на Рагнара (как-то так его зовут, да? Ты не особо быстро схватываешь чужие имена). Он кажется тебе таким большим. Ты, наверное, по сравнению с ним будешь и вовсе казаться девчонкой, какой выглядишь рядом с Эрром. А ещё рядом с ним совсем потеряется твоя блондинистость. Он ведь тоже светлый. И, судя по акценту, выходец из Европы. Ты не берешься утверждать, откуда именно, потому что безошибочно угадываешь только англичан, ирландцев и французов. Под эти три категории он не подходит. Потом, чуть позже, ты поинтересуешься, откуда он приехал. Потом, если не забудешь. Если интерес в тебе не потухнет, как слабый огонек на ветру.
- Эмс, не нуди, - Джонни продолжает качаться, - ты-то должна представлять, что такое, когда за тобой следят! Ты же детектив! – ты смотришь на него. Хмуришься, - извини, но я манией преследования никогда не страдала, - пожимаешь плечами, - а ты? – задаешь вопрос Рагнару. Вы же вроде втроем тут беседуете. Джонни, похоже, на вас начинает дуться. Особенно на тебя. Ты складываешь оружие, потому что спорить сейчас ты точно не хочешь, - ладно-ладно. Ну, вот кто может за тобой охотиться? – ты снова усаживаешься на диван и раскрываешь папку. Тебе нетрудно посмотреть, да, Амелия? – Я не знаю, кто они, - ваш друг встает и начинает ходить из угла в угол. А ты разглядываешь черную папку с оттесненными на ней серебристыми буквами «intellect is a part of a good faith». Фразой, которую ты вытянула откуда-то из своего Городского детства. Она показалось тебе очень даже к месту тогда. Может быть потому, что это не был кричащий слоган на баннере вашей Городской, так ненавистной тебе, школы?
- Эх, Джонни, за такую информацию тебя, конечно, по головке не погладят, но убивать не будут, - подводишь итог. Информация мутная, но полиции уже довольно знакомая. Раз уж даже до тебя докатилась.
- Ты, наверное, плохо знаешь нашу мафию? – Джонни нервно теребит ворот, а потом тянется к сигаретам.
- Я хорошо знаю нашу мафию, - «ещё лучше её соучастников», - поверь мне, трогать тебя за вот это они не станут.
Ещё несколько секунд Джонни недоверчиво смотрит на тебя. Сейчас он напоминает тебе испуганного воробья со взъерошенными перьями, однако ему о своей ассоциации ты точно не расскажешь. Он молчит, разглядывает вас двоих, свободно сидящих на его диване. Мажет взглядом по твоей одежде. Не привык, наверное, видеть тебя в таком виде: джинсы, черная толстовка с какой-то майкой под ней и старые, на ладан дышащие, кеды. Обычно ты ходишь в более или менее приличной одежде, в которой тебе можно дать больше двадцати. Обычно ты ходишь в том, что не отражает в тебе Городскую шпану.
- Эмс, а ты пиво не привезла? – ты вздыхаешь, - тебе че, виски мало? – сама пьешь воду, мерзкую теплую воду, которую ты не особо жалуешь. Но выбора у тебя нет, через пару часов тебе надо быть на ногах и с трезвой головой, - Ну, Эм, - Джонни канючит. Ты реально видишь, что колесики у него за ролики зашли давно и плотно. Джонни. Канючит. Докатились, товарищи. Можем расходиться, - Все, что найдешь в моей машине, все – твое, - кидаешь ему ключи, он ловит их в последний момент, когда они уже практически соприкасаются с полом. А потом резво убегает, как будто не он еле тащился ко входу, когда в дверь ломилась ты. Вы остаетесь вдвоем. Ты и его друг. Отлично.
- Честное слово, я без понятия, что есть в моей машине, - пожимаешь плечами, - но путь пошарится. Кстати, мы тут сидим уже полчаса и до сих пор не знакомы. Меня зовут Амелия, - сокращения ты не любишь. Только Джонни и ещё паре очень близких друзей разрешила звать тебя Эми, - имела несчастье познакомиться с этим горе-журналистом года два с половиной назад. С тех пор сна у меня спокойного не бывает. Ваааще, - не бывает его не только из-за Джонни, но Рагнару знать об этом не обязательно. Вы, может быть, видитесь в первый и последний раз. Ведь раньше же не пересекались. Хотя ошивалась ты у Джонни довольно-таки часто, учитывая, сколько чудесных проблем ты нашла на свою голову за последний годик-полтора. Да нет, ты ошивалась у него так часто, что некоторые его соседи решили, что вы встречаетесь. На самом деле ничего подобного не было. Вы просто вместе бухали, смотрели фильмы и обсуждали ваши разные проблемы. Ещё иногда вы выходили на улицу и смотрели на звезды, валяясь на зелёной-зелёной траве с мелкими и незнакомыми тебе цветочками. Но вас считали парой, даже не смотря на то, что Джонни убеждал всех в обратном. Некоторые время вы ради развлечения действительно претворялись парой. А потом тебе надоело, надоело и Джонни. Вы снова стали обычными друзьями, находящими друг в друге что-то интересное и невероятно смешное, - у тебя, я смотрю, тоже благодаря ему сна спокойного не бывает, - усмехаешься и расстегиваешь толстовку. Жарко у Джонни, - хорошо, что у него нас только двое. Представь, он бы тут целую толпу собрал? Джонни он такой, он может. Знаем, проходили….
- Я нашел, я нашел! Я люблю тебя, Эм, - Джонни впархивает в комнату, обрывая тебя на полуслове. Ты грозно смотришь на него, а потом все же улыбаешься. Хотя бы сейчас он не мрачный. Вот что делает с человеком алкоголь. С одной стороны – это здорово, а с другой – есть возможность стать алкоголиком.
- Я тоже люблю тебя, но с другом придется поделиться, - киваешь головой на Рагнара. На самом деле, ты удивлена, что Джонни что-то смог найти в твоей машине. Ты не помнишь, чтобы оставляла что-то в багажнике. А может вся причина в том, что в последнее время доступ к твоей машине имеет половина полицейского участка? Наверняка именно в этом. Ты смотришь на марку пива. Да, точно. Не твои вещи. Ну и пофиг. Не надо было оставлять в багажнике твоей машины, которая, к слову, реально твоя, а не выданная добрым государством. Только почему катаются на ней все, кому не лень? Ты позже подумаешь над этим.
- Вот вы мне не верите, а за мной действительно следят! – Джонни снова заводит свою шарманку. Ты смотришь на Рагнара, закатывая глаза. Вы оба понимаете, что лучше бы вы спали в своих кроватях, не слыша звонков вашего пьяного общего друга, - даже сейчас следят. И вас они тоже запомнят. И будут потом следить и за вами, - какая жуть, не правда ли? Фантазия – она такая, - Джонни, если ты так боишься, что и за нами следить будут, зачем же ты нас к себе затащил? А вдруг нас убьют? Вот чем ты думаешь! – подыгрываешь другу, иногда бросая взгляды на Рагнара, означающие «что с дурака взять?». Спектакль получается просто отличным, - совсем ты нас не бережешь. А должен, потому что мы – единственные и неповторимые, вот.

+1

6

Утро, утром особенно охота натянуть на себя плед и провалиться в сон на несколько минут, на десять, на сорок, на тысячу и три минуты, чтобы никто не нудел, не трещал и не тащил в кровать горячий кофе, неизменно оставляющий после себя серые капли и ожоги, если не особенно повезло с грацией. Утром сознание становится почти прозрачным, внимание - рассеянным, а реакции здорово тормозятся, если асы и придумали день, то раннее утро придумал Локи, сын великанши, людей любившей не очень-то, оттого эта проделка Лодуру удалась особенно знатно, пытка "раннее утро" - каждый день в любой точке земного шара. Ноги и хребет по-прежнему ломит, отчего я не удерживаюсь и хрущу шеей (по-моему, не в первый раз), тру затылок, щурюсь, пытаясь проморгаться, согнать дрему, поймать снова нить беседы.
Ах, да, она говорит меньше, чем Джонни, они вдвоем говорят со своим утробным акцентом со вкусом мятных жевательных резинок, прогорклого аспирина и валиума - плацебо вообще от всех болезней сразу. В Штатах не болеют ничем, кажется, кроме депрессий и гриппа в межсезонье, впрочем, календарно эпидемии как правило здесь совпадают; осенью особенно много самоубийц с насморком, больше, чем под Рождество, но меньше, чем в день весеннего равноденствия, эдакая депрессивная американская арифметика. На дворе конец сентября, сейчас моя компания вызывает меньше всего доверия: дурак Джонни и неопознанная неврастеничка с подтянутой фигуркой; я уверен, что подобрались мы тут все по интересам, и сам я недалеко ушел от соратников: большой, неразговорчивый иммигрант с военным прошлым. Кто из нас больше похож на маньяка? Если верить американскому кинематографу, блондинку убьют первой, потом приложат меня, а Джонни окажется тем самым маньяком-шизофреником, крошащим друзей забавы ради на мясное рагу.
- Не в курсе, - пожимаю плечами, внезапно въехав в продолжающуюся своим ходом беседу, мне не удалось захватить шлейф интонации светловолосой собеседницы, поэтому, мне откровенно невдомек, задала ли девушка вопрос, или это было утверждение. - Когда он ошивается у меня, его рот занят едой. 
И то верно, старый чертяка неизменно приходил на каждое барбекю, вне зависимости от того, приглашал я его или желал насладиться жаренным мясом один на один с собой, и под довольное чавканье плохо получалось болтать, особенно, если запивать ужин хорошим пивом и прикидывать, кого из знакомых девчонок можно пригласить на рандеву, будто нам обоим по двадцать два, в венах горит дизель, а гормоны гонят поближе к женскому полу. На третьей (иногда четвертой) бутылке мы традиционно вспоминали свой истинный возраст, и разговор плавно перетекал в обсуждение бывших жен, так как у меня ни одной не было, обсуждали жен Джонни. У него их было целых две.
- Эй, не отбирай хлеб у горничной, - между делом хватаю рубашку за воротник и тяну ее из рук...ммм...Эмс? Да, похоже на то, мы недолго дергаем рубашку друга каждый на себя, пока до нас не доходит странность происходящего (во всяком случае, я отпускаю ткань и отвожу взгляд в сторону), причитания Эмс возобновляются снова после краткосрочного замешательства возле меня. Еще через полторы минуты я узнаю, что помятая блондинка – это не абы кто, а целый настоящий американский детектив, если довеском приплюсовать мое военное прошлое, то мы и правда тянем на охрану, а потом означенная Эмс интересуется, чем я мог страдать за свою жизнь, право слово, список этот скудный. – Не-а, только херней страдал.
Это очень честный ответ, потому что так оно и было от самого отрочества в Тронхейме до утра этой сегодняшней пятницы в Сакраменто, когда девчонка с конфетным имечком начала дефилировать вперед и назад перед моим носом, она наводила порядок, будто чертова Белоснежка в окружении гномов. Джонни, кажется, заприметил мои постоянные выпады из разговора, за что исхитрился наградить подзатыльником, сменив на посту светлобровую Эмс. Эмс, где твой Эм?
- Круто, никому никто не угрожает, - тру красные от недосыпа глаза свободной рукой, пытаюсь сохранить равновесие, но голова упорно клонится к мягкому подлокотнику. – Я хочу кофе, иначе отпилю себе на работе палец.
Джонни, однако, вспоминает про обещанное пиво и уходит на его поиски в недрах машины своей светловолосой подружки, мое пиво теперь отвратительно теплое и еще более отвратительно заветренное, вся надежда на то, что ближайшие пару часов растянутся до понедельника, в них будет много хорошего солодового, маринованного мяса, печеного картофеля, соленого палтуса, обнаженная женщина и здоровый сон в промежутках.
- Амелия, - светлобровая представляется где-то между палтусом и обнаженкой, я от неожиданности подаюсь немного вперед, приподнявшись на локте. – Я буду называть тебя Мел, лады?
Это такая типа завуалированная шутка-самосмейка, когда никто уже не способен на дружеский флирт, получается какое-то хамское ментальное порно. Церебральный секс, умственная эротика, а потом еще жирненькая семга, картофельная водка и немного сновидений – мои неизменные планы на каждые выходные любого месяца; фантастические, как прекрасные пегасы под попами суровых валькирий на брошюрах художников двадцатого века.
- Я живу в соседнем доме через лужайку, недавно переехал, - ухмылка-оскал-черт-знает-что, из всего арсенала оскалов-улыбок, что можно натянуть одновременно с автопилотом, исправно ведущим тело в горизонтальное положение на подходящей поверхности, но я еще держусь. – Двое – это всегда хорошо.
Амелия скользит собачкой на молнии резко вниз, я не успеваю отвести взгляд в стену, поэтому недвусмысленно смотрю на изгиб майки в районе груди; хороший изгиб, просто отличный, интересно, свои или силикон? Язык уже подбирает слова для формулировки вопроса, как в помещение вбегает Джонни, в руках у него одна бутылка пива, вторая – в кармане его спортивных штанов, я не хочу никакого алкоголя вот прямо сейчас, но светлобровая дает четкий приказ, и бутылка через секунду оказывается в моем кулаке. Обреченно вздыхаю, откручиваю крышку, делаю слабый глоток и под шумок опускаю бутылку за диван.
- Джонни, я украду у тебя твою подружку, - поворачиваюсь на спину, складываю руки на груди, изучаю потолок. Журналист махом прикладывается к своей стеклотаре с невкусным светлым под чириканье Амелии и ее липкие взгляды на меня. Амелия, пойдем спать, к черту Джонни, палтуса к черту и рабочий день туда же. -  Эмс, у меня есть хороший трейлер неподалеку, там почти порядок и есть, где спать. А еще за мной никто не следит. Кому нахрен сдался старый норвежский викинг, да, Джонни?

+1

7

Болтовня – твоя защитная реакция. Ты пытаешься не уснуть. Знаешь, что как только заткнешься, сразу же уснешь ровно в той позе, в какой находишься. Поэтому ты болтаешь, занимаешь себя какими-то никому ненужными делами и гоняешь из угла в угол мысли, посвященные всякой херне. У тебя всегда в голове такое нагромождение всякой всячины? Сколько ты себя помнишь – да. Только на работе всё приобретает структурированный характер и перестает запутываться. Но сейчас ты не на работе, а потому мысли в твоей голове заплелись в один клубок и принялись кататься с одного угла в другой. Ты хмыкаешь сама же на себя и оборачиваешь голову на Рагнара. Джонни поселился в твоей машине, а точнее в багажнике. Тебе немного скучно. И не привычно. Тебе всегда было некомфортно в окружении незнакомцев. Ты всегда окружала себя каким-то узким кругом и крутилась исключительно внутри него. Поэтому тебе было так комфортно в компании Своих. Они были твоим маленьким кругом. Ты снова хмыкаешь, это нагромождение мыслей тебе не нравится. Оно тебя отвлекает. Ты заставляешь себя слушать Рагнара и не пропускать по привычке половину слов мимо ушей.
- Лучше полным именем, - пожимаешь плечами. Ненавидишь, когда сокращают имя. У родителей всегда было какое-то маниакальное желание назвать тебя то Леей, то Эми, то ещё как-нибудь. Однажды они даже с какого-то хрена стали называть тебя вторым именем. Но этот заскок у них быстро прошел, и ты навеки превратилась в ту самую девочку Лею, которая сбегала из дома, прогуливала школу и вела себя самым ужасным образом, хотя совершенно не хотела. Точнее, сначала хотела, а потом вошло в привычку. Ну, и все. - А, так это ты тот сосед, про которого мне Джонни все уши прожужжал, - до тебя хоть и тяжко доходит, но сейчас вот дошло. Ты даже вроде как улыбаешься, хотя эта улыбка скорее похожа на ухмылку.
Следишь за Джонни, скорее тоже по привычке, нежели почему-то ещё. Какой-то он измученный. Ну, да, ты, наверное, сейчас выглядишь не лучше. Невыспавшаяся, измученная умственным трудом, той хернёй, что творится в твоей жизни, и мучительной болью от затянувшейся раны. Она слишком часто дает о себе знать, как и Джек. А ты устала. Ты устала от любви, что разрушает тебя до основания. Ты бы хотела от неё избавиться и даже, может быть, прямо сейчас. Ты ещё точно не решила.
- Ну, рискни, укради, - ты не совсем вкурила, о чем говорят эти двое. Кто-то кого-то собрался красть. Тебя?! Тебя уже поздно, тебя украли ещё до того, как ты познакомилась с Джонни. Тебя украли ещё в детстве, в холодном здании приюта, ставшим для тебя «домом» на целых пять лет. Ты хмыкаешь и усаживаешься прямо на полу, облокачиваясь на какой-то шкаф. Неловко ерзаешь, потом стягиваешь с дивана зелёный в клеточку плед, который сама сюда и приперла в одну из своих бессонных ночей, посвященных депрессии, самокопанию и попытке понять, почему ты до сих пор никого не убила, в том числе и саму себя.
- Мне подойдет сейчас даже трава на заднем дворе, - тебе все равно, где спать. Ты можешь даже стоя, - но кровать предпочтительней, - убираешь прядь волос за ухо, косишься на Джонни. Он не ответил на вопрос Рагнара. И вообще как-то странно облокотился на стенку, - Джонни? – он что, уснул?! Ты переводишь взгляд на Рагнара. Тебе одной кажется вот это недоразумение подозрительным? – он что, спит? – легко и быстро встаешь на ноги, бросая плед на пол. Приближаешься к Джонни, теребишь его волосы. Но он не реагирует. Тихо зовешь его по имени, теребишь за плечо. А потом тебе что-то ударяет в голову, и ты осторожно ищешь руками пульс на его шее. Ищешь и не находишь, - воот бляяя, - тянешь слова и испуганно переводишь взгляд на Рагнара, - похоже, не так уж и не прав был Джонни... Он ... мертв, - отходишь на безопасное расстояние уже теперь только от телесной оболочки некогда твоего друга. Твои глаза широко распахнуты, в них плещется ужас и страх. Да и все твое лицо сейчас выражает страх. Ты больше не хочешь спать. Ты просто хочешь проснуться и узнать, что все это сон. Ты, Джонни и Рагнар – вы все -  просто сон. Твой плохой сон, который случился из-за того, что ты долго работала, а потом долго не могла уснуть. Твой плохой сон, который растворится с первыми звонками будильника. Опускаешь на кофейный столик. Это единственная горизонтальная поверхность, до которой ты успела дойти. Будильник не звонит, ты не просыпаешься. Ты ведь не спишь, все ведь это происходит наяву. Ты тяжело вздыхаешь, оглядываешь комнату, скользишь взглядом по дивану, по куче вещей, по черной папке с надписью «intellect is a part of a good faith» и по бутылке с пивом, откуда пил Джонни. Какая-то мысль застряла у тебя в голове, попала в так называемую нейронную ловушку, попала и начала крутиться. Тебе нужно что-то сделать. Но ты не знаешь что. Ты растеряна, потому сидишь на столике и смотришь своими огромными синими глазами на Рагнара, - надо, наверное, скорую вызвать, - тихо-тихо говоришь ты, - и полицию, - пожимаешь неловко плечами и начинаешь искать телефон в кармане. Не можешь найти, от этого ещё больше становиться растерянной. Снова тяжело вздыхаешь и шепчешь, будто для самой себя, - он же только что…все же было хорошо, - ты, наверное, расплачешься. Или нет? Ты ведь не плакса. И сейчас ты слишком в ступоре. Ты не осознаешь реальность происходящего. Поэтому молча смотришь на Рагнара. Ты будто замерла и превратилась в статую. Ты не понимаешь, и это непонимание сквозит из тебя. Ты не знаешь, что делать. Ты надеешься, что Рагнар знает. Но даже ты растерялась, хотя видела смерть уже далеко не один раз, - это все правда, да? – задаешь вопрос, хотя уже знаешь на него ответ. Лучше бы не знала. Лучше бы это все был действительно лишь сон. Твой сон. Твой плохой сон.

+1

8

...В Боливии есть район, где не бывает психозов. Нормальный здоровый народ в этих горах обитает. Хотел бы я туда попасть, точно тебе говорю, пока его не испохабили грамотностью, рекламой, телевидением и автомобильными кинотеатрами. ©

- Тот самый, - невнятно, мрачно усмехаюсь пожелтевшему потолку: у потолка пришел никотиновый октябрь, разросся кривыми артериями-трещинами во все стороны, вспух пузырями краски; я думаю, что это всё как-то не верно в корне, я и моя Калифорния, я и мой диван, я и утро пятницы под хмельной флер вкупе с прогорклым ароматом бычков-окурков. В общем-то, из этих ингредиентов редко получаются хорошие блюда, обычно - взрывоопасный глицериновый коктейль Молотова, несущийся прямиком в голову. Мне не удается припомнить времени, когда бы я крепко пил, не было этого в Тронхейме, не было в Ираке, здесь тоже не случалось, я предпочитал темное пиво, которым упиваться до запоев было весьма непросто; да и не старался. Антидепрессанты мне не прописывали, самостоятельно я нахватывал либо азиатского гашиша, либо местной аяуаски, ни первое, ни второе не вызывали характерных депрессий, апатии или хандры; одним словом, я был не в теме всех этих драматичных страданий по поводу хреновой жизни. Жизнь я видел всякую, и под стать Тюру, бьюсь об заклад, жизни Джонни и Амелии - не самые плохие из возможных, однако, если эти двое на своей волне, есть ли смысл их переубеждать. Помню, сосед рассказывал, как любил свою первую жену, так любил, что неизменно спешил домой с работы и брился перед сном, чтобы не колоть щетиной супругу. Года эдак три. А в один прекрасный вечер Джонни приехал после фуршета нетрезвый, скинул шмотки и упал на подушку подле любимой, и уснул. В ту ночь он ее больше не любил, потому что любовь - это то самое идиотское желание бриться перед сном или целоваться в лифте, когда целоваться в лифте неудобно или не хочется - всё, вот оно - начало конца. Со второй женой Джонни был много более предусмотрительным, он заранее определил время их отношений, кажется, через три месяца после знакомства с Кейти, журналист пообещался любить ее всегда (или, как минимум, вечно*). Это их "навсегда" продлилось чуть дольше, если мне не изменяет память, а сосед ничего не приукрасил в своем рассказе, навсегда продержалось четыре года и три месяца. Я люблю кремовые торты, потому что не ем их каждый день, если на моем столе ежедневно будет злосчастный торт - задором мне не нужна эта приторная мерзость. А с другой стороны, вот мое небо над головой, оно - мое каждый раз, когда я на него смотрю, и не надо мне ничего иного, вот мои звезды, мое солнце, луна и целая бездна, в которой тонуть за счастье; то ли я смотрю на вопрос слишком широко, то ли из-за недостатка опыта, под свист пуль плохо получается пресыщаться тортами, женщинами и небом над макушкой. Мы с Джонни отчаянно друг друга не понимали, поэтому старались держаться вместе, он хотел забраться повыше в горы и попробовать прыгнуть выше башки во всех этих журналистских расследованиях, я же, напротив, готов был есть свой тыквенный пирог с утра до вечера семь дней в неделю хотя бы года эдак три (а там как получится). Впрочем, в жизни у нас получалось по накатанной, ни Мэй, ни Барби не превратились в что-то более постоянное, чем пролетающие над головой метеоры, а Джонни, кажется, все-таки запал на свою подружку, не смотря на все попытки прикинуться суровым непробиваемым циником, когда разговор неизменно заползал к ней под юбку.
Когда мне было около тридцати, я бахвалился, что проведу всю жизнь сам с собой, теперь мне почти сорок, а эта мысль больше не кажется мне такой пьянящей и обворожительной. Одинокий старый волк - изгой без племени-рода, обреченный выродок, уже не волчонок с претензией на мировое господство, когда претензиям суждено так и остаться претензиями, а время обернет щенков в кабысдохов.
"Джонни, я украду у тебя твою подружку", потому что так значительно проще, нежели заходить с флангов, призывно помахивая цветами, цацками и прочим обязательным барахлом. "А вдруг у нее были другие планы?" Планы придется подкорректировать согласно курсу, отдать швартовы.

- Перепил и отрубился, - выдвигаю первую правдоподобную версию, пришедшую в полусонный мозг, закладываю руки под голову, пока светлобровая перемахивает через кофейный столик и полкомнаты разом, вид у нее неспокойный; я сегодня чертов оптимист. Похоже, чересчур. - Ты уверена?
Резко сажусь на диване, тру виски, отозвавшиеся тут же адской кратковременной мигренью, встаю на ноги, с секунду смотрю в зашторенное окно: там народился новый день; нависаю над Джонни, руками лучше бы его не касаться, однако, один хрен, я привычно ощупываю артерию на горле (пустая затея, слабый пульс так не уловить и есть риск "похоронить" заживо), достаю из нагрудного кармана журналюги его сотовый, разлепляю веки соседа и свечу в ему в глаза фонариком-вспышкой смартфона, реакции нет ни на кражу гаджета, ни на свет.
- Дело-дрянь, - мой голос спокоен и вполне обычен, маленькая защитная реакция мозга прожженного вояки на смерти соратников в полевых условиях. - Вызывай врачей, давай, милая, никаких отключек. - Приходится отойти от преставившегося друга к Амелии, опустить тяжелую руку ей на плечо, небольно сжать пальцы. - Ты же у нас коп, да? Ты и не такое видела в своей жизни.
Зачем-то забираю телефон из девичьих пальцев и сам называю адрес своего соседа оператору, та обещает оперативно прислать бригаду специалистов. Усмехаюсь, потому что у нас это означало визит чистильщиков, которые увозят неудобные тела на помойки или в иные места, где их не увидят операторы CNN и BBC, мы же, мать вашу, миротворческий контингент.
- Пойдем, - беру Амелию под локоток и осторожно ставлю на ноги. - Пойдем.
Подбираю толстовку, собираю банки и бутылку, из которых пил, проверяю сохранность ключей от трейлера, мобильный, руны, через плечо недолго смотрю на Джонни. "Пойдем", увлекаю девушку за собой, выуживаю из ее кармана брелок от машины. Короткий обмен взглядами - немой разговор: "зачем мы здесь? Ты со мной? Пойдем, ну же". 
Салон ее автомобиля насквозь пропах табаком (разве Амелия курит?), сыростью (так пахнут почти все американские машины, и многие немецкие, с тех пор, как Хонду стали собирать в Штатах, японка встала в тот же ряд, пропахший то ли тропиками Амазонки, то ли болотами Миннеаполиса), похмельем. Я жду, пока за моей новой знакомой закроется дверь с пассажирской стороны, затем плавно трогаюсь и скатываюсь немного вниз под горку к своему участку.
Здесь чудесный изумрудный газон, разгар стройки, серебристый трейлер, мой кроссовер под навесом посреди изумрудного газона, мангал, большой зонт, купленный в соседнем Лос-Анджелесе (такие обычно ставят на морском побережье), деревянный стол и пара скамеек (моих рук дело); интерьер довольно скромный, экстерьер - не самый приметный.
- Можешь поспать в трейлере, - киваю на свою берлогу. - Эти ребята все равно к нам придут, нет смысла высиживать рядом со жмуриком. А если не придут... - Задумчивая пауза. - Тогда подавно нет нужды там сидеть.
"Какова вероятность, что это она, Амелия, траванула Джонни?"
"Вероятность эта равна вероятности, что беднягу-Джонни приложил ты сам каким-нибудь цианидом."
"Вероятности эти равны вероятности, что старичок сам махнул сверх-дозу колес и запил ее виски с пивом, оттого и помер."

*

*вечность - мера времени у ангелов и демонов согласно сатанизму, обычный демон живет от десяти вечностей и дольше.

+1

9

Пустота. Она затягивает тебя, не оставляя на поверхности ничего. Она окружает тебя со всех сторон, проникает под кожу, поселяется в душе. Ты сейчас больше всего напоминаешь тень самой себя. Ты потеряна, ты разрушена до основания этой внезапной смертью. Ты ничего не понимаешь, в твоей голове пустота, она перемещается вместе с болью от виска к виску, ото лба к затылку. Она сжимает твою голову невыносимыми тисками, а ты. Ты ничего не можешь с ней сделать. Перед твоими глазами одна за другой мелькают картинки. И все они посвящены тем моментам, когда смерть почему-то и как-то касалась тебя. Они идут в идеальном порядке, наматывая время. Сначала ты видишь себя той маленькой восьмилетней девчонкой, что прижимала к себе плюшевого зайца без левого уха; той маленькой восьмилетней девчонкой, что, придя домой со школы, обнаружила не любимых родителей, а полицию и социального работника. Ты тогда в первый раз узнала, что такое смерть. Ты не успела напугаться или что-либо почувствовать. Ты не успела даже толком осознать. В тот же вечер, сидя в своей новой комнате в Бостонском сиротском приюте, ты поняла, что если будешь лить слезы и предаваться скорби, то просто не доживешь до того момента, когда найдутся якобы где-то в прострации существующие родственники. Ты тогда не жила. Ты выживала, испытывая на самой себе все прелести теории Дарвина…. Ты встряхиваешь головой, и перед твоими глазами встает новая картинка. Тебе уже не восемь, а пятнадцать. Ты раз за разом сбегаешь в Город, сбегаешь к нему, кто стал единственным твоим другом. Ты не слушаешься родителей и нарываешься на неприятности, пока в один прекрасный момент на твоих глазах не убивают пацана с соседней улицы.  Ты тогда тоже не испугалась, ты просто не успела осознать. Родители того парнишки выбежали на твои истошные крики и отпаивали чаем, ожидая твоих родителей. Ты потом долго и мучительно ходила к психологу, но так и не поняла, что такое смерть…. Ты снова встряхиваешь головой, ощущая дикую боль. И снова перед твоими глазами встает картинка. Вас тогда чуть всех не уложили прямо на улицах Лос-Анджелеса. Пятерых ваших друзей не спасли, скорая не успела приехать. Ты всё время держала за руку одного из них - Эйдана, обещая ему, что он не умрет. А если и умрет, то явно не сегодня. Ты держала его за руку и видела, как он умирает. Именно в этот момент ты поняла, что такое смерть. После той перестрелки тебя не допускали до работы ещё около двух или трех месяцев. Врачи пытались привести тебя в более или менее адекватное состояние, пока ты сама пыталась снова не встать на тропинку наркотиков и алкоголя. Тогда тебе это удалось. А сейчас? Что удастся тебе сейчас?
Ты стараешься не смотреть в ту сторону, где сидит-лежит Джонни. Ты слегка поворачиваешь голову, чтобы избавиться от картинок, но они все равно лезут. Тебе кажется, что они лезут только потому, что там пусто. Оттуда ушел Джонни, ведь так? Разве вы дружили настолько, чтобы тебе было так пусто? Наверное. Вы были лучшими друзьями, хотя познакомились всего два года назад. Вы были друг для друга целыми мирами с похожими характерами. Ты была для него неисчерпаемым источником вдохновения, набитым доверху демонами и страхами. А он был для тебе чем-то вроде точки опоры, которая всегда была рядом и готова была удержать тебя на этой земле. Он был всегда рядом, в любое время дня и ночи. Ты могла приехать к нему любая: злая, уставшая, измученная, пьяная, с целым пакетом травы или рабочих документов. Ты могла часами выносить ему мозг, иногда доводя до желания стукнуть тебя по твоей блондинистой голове. Он был для целой вселенной, следующей, после Джека. Ты даже любила его, отдавая ему места, что в душе, что в сердце. А сейчас он тебя бросил. Одну. Как он вообще мог так сделать?!
Ты возвращаешься из мира своих картинок, когда на твое плечо отпускается чужая рука. Ты инстинктивно дергаешься, а потом успокаиваешься. Рагнар что-то говорит тебе, но его слова теряются в пустоте, что воцарилась в твоей голове. Ты силишься понять, что он сказал, и тебе даже удается, - ага, видела, - зачем-то соглашаешься ты. Да вообще, чего раскисла? Ты же никогда. Соберись уже. Выкини из головы все картинки и эпизоды. Забудь о них, они остались в прошлом. Их ты уже пережила.
Выпускаешь из рук телефон. Рагнар звонит, договаривается. Ты соображаешь, хоть и туго, что надо бы позвонить на работу. Пусть и они сюда приедут. Смерть явно криминальная, и ты вот в ней замешана. Тебя сейчас отстранят от дел, ты будешь валяться на кровати до выяснения обстоятельств. Валяться на кровати и изредка навещать коллег, чтобы рассказать, чем вы втроем занимались с пяти до шести утра в пятницу. Но тебе всё равно. Пусть делают все, что хотят. Или вернее то, что нужно. Тебе и так повезло, что в апреле-мае никто не заметил связь между тобой и О’Рейли, связь между тобой и отсутствием каких-либо данных на Джека. Тебе повезло. В этот раз может так не повести. Вдруг решат, что это именно ты друга своего…? Пиво было ведь из твоей машины, хотя видит бог, ты такую гадость даже в рот никогда не брала. Разве что по молодости, да по глупости. Сейчас зарплата тебе позволяла проводить вечера за барной стойке в пабе или сидеть с бутылкой отличного вина на балконе и любоваться рассветом.
Ты легко поддаешься Рагнару. Он ставит тебя на ноги, а потом ведет. Ты молчишь, пытаясь переварить случившиеся. А к черту, все равно нихрена не выйдет. Вы идете к твоей машине, перекидываетесь немыми взглядами. Ты почему-то оказываешься на пассажирском сидении. Бездумно шаришься в бардачке, пытаясь найти сигареты или таблетки. Находишь и то, и другое. Засовываешь всё в карманы толстовки, не решаясь воспользоваться прямо сейчас. Вы едете куда-то вниз. Машина быстро останавливается, вы выходите из неё. Ты ежишься от холода, оглядываешь участок Рагнара. Здесь красиво. Трава, как и во дворе у Джонни, зелёная-зелёная, не смотря на то, что уже сентябрь. Поют какие-то птички, возвещая вам о том, что уже настало утро. Рагнар предлагает тебе уйти к нему в трейлер и там поспать. Но ты отказываешься. Всё равно не уснешь, как бы ни хотела спать. Перед глазами будут плыть картинки, плыть, пока не измотают тебя в доску, - давай лучше тут посидим. Здесь прохладно, - говоришь тихо, словно шепчешь. А потом первая бредешь к столу и лавкам, пачкая кеды росой. Усаживаешься на сидение, достаешь из кармана сигареты. Они для тебя слишком крепкие. Были раньше. Но ты быстро к ним привыкла, как быстро привыкла и к Джеку, который научил тебя их курить, - можно? – спрашиваешь, хотя ответ тебя не интересует. Ты никогда не была дохрена вежливой, но сегодня что-то стукнуло тебе в голову. Ты молча выкуриваешь сигарету, разглядывая попеременно то огонек на её конце, то участок Рагнара, - ты можешь принести мне воды? – снова задаешь вопрос, убирая пачку с сигаретами в карман толстовки. Тебе хватило и одной никотиновой палочки, чтобы понять – не помогло. Тебе нужна вода, хотя таблетки ты можешь выпить и так. Но с водой удобней. Дожидаешься, пока тебе принесут воду, а потом выпиваешь одну кругленькую таблетку, одну из тех тридцати штук, что болтаются в баночке. Слабо улыбаешься Рагнару. Ты, наверное, теперь можешь говорить, - сейчас сюда приедут мои коллеги. Будут нас с тобой пытать, - ты пожимаешь плечами, - не ожидала я такого «доброго утра», - опираешься на руки. Притихаешь, - он ведь был моим лучшим другом… Самым лучшим. И ты прав, я и не такое видела в своей жизни, но это. Знаешь, как будто кто-то ударил в солнечное сплетение. Или просто сбил с ног, когда ты этого не ожидал. Что-то подобное вот.

+1

10

Амелия предпочитает остаться на свежем воздухе; не сказать, что я удивлен или недоволен ее выбором, впрочем, сам бы выбрал горячий завтрак в тепле, выбор дорогого гостя превыше спорного комфорта хозяина - норвежское гостеприимство славится далеко за пределами родной страны, и кто я такой, дабы нарушать вековые традиции предков? Спокойным взглядом смиряю светлобровую: хочешь курить - кури, спать - спи, есть - ешь, пить - пей вдоволь, на родине женщин даже обязали служить, чтобы равенство между полами окончательно нивелировалось. Или потому что так было заведено испокон веков, пока Норвегию не крестили, превратив жен во второй и третий сорт людей - тролль его разберет, сам же я воспитывался в семье весьма благопристойной, и не смотря на лютеранских предков по отцовской линии, по материнской попадались и наследницы сейда, и просто свободные от предрассудков люди, так что ни шовинистом, ни сексистом мне стать не посчастливилось. Оно и славно, я помню праведный гнев в глазах Джонни, когда он видел нашу общую соседку разведенку-феминистку со стажем (поговаривают, рыжая бестия оставила бывшего мужа-политика в одних портках на морозе за систематические измены), женщины в Штатах мне, в общем-то, были по душе, и никаких комплексов во мне не пробуждали, чего не сказать об американцах, исповедующих любовь к девам вдвое младше и втрое глупее самих себя.
Амелия просит воды, я бреду в глубокой задумчивости к трейлеру; Амелия просит воды, а я несу ей красный плед в черную клетку, кувшин из холодильника, стакан, ведерко с мясом, попутно ставлю чайник и успеваю помыть чашку. Чашек у меня всего две, как и вилок, стаканов тоже два, пара тарелок, две скамейки у стола, две пары тапок и подушек столько же. Нет, никто со мной не сожительствует, как могло бы показаться случайному гостю, решившему составить портрет по деталям дома. Иметь что-то прозапас - это практично, а я вообще весьма практичный человек, как-то так исторически сложилось.
Расставляю на столе кружки-стаканы, кувшин, позволяю гостье запить таблетку, ставлю ведерко с мясом, развожу огонь в мангале, с полки под столом вытаскиваю решетку и методично кидаю на нее замаринованную птицу.
- Я бывал на войне, - ворошу угли, чтобы они не успели опалить еду, пламя обиженно шипит и лениво поддается на уговоры, из вредности обуглив несколько наиболее аппетитных кусков. Наспех готовить - не самая лучшая идея, однако, сдохнуть с голода я хотел бы еще меньше, а оставить девушку одну нет никакой возможности. Впрочем, оного желания также нет в ассортименте сегодняшнего меню; славно, я почти люблю гостей, по крайней мере, здесь и сейчас. - Там привыкаешь воспринимать смерть как отъезд. Вчера ты пил с другом пиво, сегодня друг уехал, возможно, завтра уедешь ты сам. Никаких прогнозов на старость или на бархатный сезон.
Занимаю Амелию разговорами, чтобы самому не ужаснуться войне, которая, оказывается, так никуда от меня и не уходила, затихла на время, одурманенная калифорнийским воздухом, задремала на малахитовом газоне, чтобы непременно пробудиться, укусив за пятку и небольно придушив склизким кольцом своей булатной шкуры-чешуи.
- Джонни был отличным парнем, - поддеваю один из кусков, осматриваю бурую корочку с некоторым разочарованием, до готовности еще далековато. Отхожу на несколько шагов, опираюсь на край стола: Джонни был хорошим, а еще он оставил после себя отличный дом в два этажа, скоро приедут родственники и, наверное, Кейти, я ее точно узнаю, слишком уж живописал журналист, упоминая вторую жену. Потом не придется поискать себе нового друга, потому что привычка подле холерика-янки зацветала буйным светом похуже вируса гриппа в офисе, я привык к депрессиям под рукой, которые можно было лечить трепом на газоне, барбекю, забавными калифорнийскими фуршетами, где я порой бывал за компанию с соседом по его настоятельному приглашению; я ощущал себя сопричастным, то есть, нужным и полезным одновременно, как-будто такому закоренелому лосю-одиночке была по душе вся эта канитель с товариществом, взаимовыручкой и обязанностью выуживать кого-то из переделок по синьке. Джонни был мне за младшего брата, сына и друга одновременно; теперь эта ниша стремительно опустела.
Пришла Фреки, вопросительно мяукнула, зыркнув в сторону светлобровой, я пожал плечами и предусмотрительно вспомнил про чайник, оставив женщина разбираться между собой самостоятельно. Фреки была первой моей сожительницей за долгие годы, поэтому, вероятно, ощущала себя хозяйкой - местным предметом культа, которому поклонялись, регулярно приносили жертвы, разрешали спать на хозяйской подушке и пить с хозяином на брудершафт, если только возникало такое желание; Фреки носила мужское имя, в общем-то была типичной американкой и моей кошкой по совместительству. Они с Джонни были здесь моей импровизированной семьей, Фреки еще не в курсе дурных новостей, ее гораздо больше сейчас занимает светловолосая конкурентка на заднем дворе.
В трейлере нахожу один из пластиковых контейнеров, укладываю в него ржаные лепешки, купленные накануне в 7/11 вместе с пластмассовой упаковкой соусов на любой вкус в индивидуальных коробочках под пестрыми стикерами из фольги, лимон, нож, несколько пакетиков чая, столовые приборы, тарелки, в свободную руку беру горячий чайник, не без опаски высовываюсь из дверного проема берлоги: всё выглядит вполне благопристойно.
- Фреки, Амелия, - по-доброму усмехаюсь увиденной картине, вспоминаю про мясо, однако, оно оказывается перевернутым и почти готовым: то ли я сделал это на автомате перед уходом, то ли гостья оказалась сознательной кулинаркой. - Фреки подарила мне одна знакомая, сказав, что у нее неуживчивый характер. В смысле, у кошки, не у знакомой. Хотя, теперь я не уверен в этом, характер у Фреки сложный, но...
Хмурюсь, замолкая на полуслове, сервирую стол по-свойски, по-простому, будто мы с Амелией завтракаем тут каждый день, еще прошлым вечером совершенно незнакомые друг другу люди, вращавшиеся на разных орбитах, теперь наступила последняя сентябрьская пятница, и мы стали значительно ближе. Ближе на целого Джонни.
- Пробовала гавайский соус? - растеряно упускаю мысль, когда мне на тарелку опускается несколько кусков мяса. Вдали за живой изгородью мерцают проблесковые маячки, живая изгородь - шлагбаум, цепь, натянутая поперек русла реки между Хельхеймом и Мидгардом. По этому берегу все вдруг становится нормальным даже по моим невысоким меркам, каким-то гротескно-правильным, и я не узнаю ни двор, ни Фреки, ни остов будущего дома - всё видится мне будто впервые, сызнова; недосып - думаю я, успокаивая встрепенувшуюся фантазию, недосып - осаждаю сам себя, усаживаясь на скамью со спинкой. Нервы и недосып - две самые лучшие в мире отмазки на все случаи жизни.
- Мне нравится чилийский, - отламываю от общей связки коробочку с красным стикером, Фреки усаживается на край стола и буднично урчит, выпрашивая мясо. Мне нравится чилийский, да. Привет, пятница, как дела? Ну, давай, приятель, бывай. Забыл перезвонить Кристине на третий положенный день после ужина в кубинском ресторане, хорошее место, мне понравилось, я бы сходил туда еще раз, оставив дома нудные разговоры об офисных интригах и книгах по self-help, которые рассказывают, как правильно жить; я понятия не имею, как правильно, я предпочитаю элементы творчества, импровизации-сюрпризы, чилийский соус, плотные завтраки и ехать всегда вперед, без пробуксовки и остановок на давно прошедшем, иной раз слепую по приборам, теряя напарников. Не впервой, прорвемся, привыкнем.
- Чай будешь? - наливаю в массивные белые кружки с норвежским флагом остывающую на утреннем ветерке воду; чай в пакетиках на выбор, либо классический цейлонский, купленный в аэропорту Лондона, либо из местного магазина со вкусом корицы (и прошлогодним рождественским поздравлением на упаковке). - Давай, налегай на мясо, таблетки на голодный желудок не принимают.

*

[audio]http://pleer.com/tracks/7017578UsEC[/audio]

Отредактировано Ragnar Hansen (2015-09-27 23:49:49)

+1

11

На улице прохладно. Действительно прохладно. Ветерок пробирается под толстовку, ворошит светлые волосы. Ты поеживаешься и пытаешься как-то сгруппироваться. Холодные объятия погоды действуют на тебя отрезвляюще. Ты даже начинаешь думать. И эти мысли уже больше не такие отрывочные, какими были там, в доме Джонни. Они даже местами подчиняются причинно-следственной связи. Ты молчишь, напоминая собой изваяние. Кажется, что ты совершенно не замечаешь окружающий мир, отбросив его от себя. Но на самом деле нет. Ты разглядываешь двор Рагнара, разглядываешь его самого. Интересно, правда? Интересно, что вас, таких разных Джонни полюбил. Он ведь считал вас своими друзьями? Откуда тебе знать, ты ведь никогда не задавала подобных вопросов своему журналисту, считая ответ очевидным. Однако сейчас ты засомневалась. Жизнь научила тебя тому, что всё в этом мире совершенно не такое, каким кажется на первый взгляд. Жизнь научила тебя остерегаться всего, подвергать сомнению каждую, казалось бы, верную мысль. Она слишком многому тебя научила, чтобы ты допускала промахи и ошибки. Тебе проще забыть, чем и дальше развивать свою мысль. Ты отбросила её, как нечто ненужное и противоречащее всему твоему существу.
Кажется, Рагнар заметил, что ты ежишься и пытаешься плотнее укутаться в толстовку. Ты с благодарностью принимаешь в руки плед, накидываешь его на себя. И почему ты не согласилась посидеть в трейлере? Да черт тебя пойми с твоими неправильно крутящимися шестеренками в голове. Ты молчишь, ощущая начало действия таблетки. Оцепенение уже начало уходить, а головная боль ослабевать. Понимаешь, все ты понимаешь, что со своим состоянием нужно уметь справляться без маленьких круглешков. Понимаешь, но ничего не можешь поделать. Сила привычки, сила доминанты, жалкие оправдания. Разве не то же самое ты говорила, когда раз за разом уходила от реальности с помощью наркотиков? Кажется, именно это, прибавляя фразу про то, что ты не хочешь чувствовать эмоции, что ты не хочешь терпеть боль. Ты попросту пряталась за наркотики, как сейчас прячешься за таблетки, призванные уравновешивать то, что сама ты уравновесить не можешь. Проблема вся в том, что ты стала забывать, как это – справляться самостоятельно. Проблема только в этом. И больше ни в чем.
Рагнар начинает готовить, параллельно что-то говоря. Ты не сразу понимаешь, что он говорит, потому что углубилась в свои мысли. Выплываешь оттуда, обращаясь в слух.
- В полиции примерно тоже самое, - нет, правда. Там тоже не знаешь, вернутся ли сегодня твои друзья или нет. Не знаешь, в каком состоянии найдешь их после суточного дежурства. Несколько раз ты находила их в больничной палате с кучей пищащих приборов. Да, таких случаев меньше, чем на войне, но тоже удовольствие сомнительное. Ты передергиваешь плечами, убирая выбившуюся прядь волос за ухо, - знаю, - вы снова скатываетесь на Джонни. Обязательно говорить о нем, да? Наверное, обязательно. Он же ведь ваш друг, он же только что умер на ваших глазах. Только ты все ещё не осознала последний факт. Осознание придет позже, оно нахлынет единой волной и похоронит тебя в бесконечности депрессии и тоске по тому, кого ты уже больше никогда не вернешь в свою жизнь. Почему именно Джонни? Твой милый Джонни, который за всю свою жизнь и мухи не обидел? Пора бы уже понять, что жизнь – жестокая штука, и что не щадит она в первую очередь вас, таких наивных и до последнего верящих во все хорошее. Что с тобой стало, а, Амелия? Ты ведь перестала быть наивной ровно в тот момент, когда тебе стукнуло девять. Что изменилось? У тебя нет ответа, и вряд ли в ближайшее время он появится.
Приходит кошка, а Рагнар уходит. Оставив вас наедине. Тебя, кошку и еду. Он хорошо подумал, прежде чем так сделал? Кошка недоверчиво смотрит на тебя, обходит кругами, постепенно сокращая радиус, - ну иди сюда, - протягиваешь кошке руку. Она её нюхает, а потом все же запрыгивает к тебе на колени. Родственную душу почувствовала что ли? Раньше все тебя называли кошкой. Кошкой, которая всегда приходит и уходит, когда ей заблагорассудится. Кошкой, которая убивает всех своими повадками и замашками. Кошкой, которая ведет себя, как взрослая, хотя совершенно не прочь погонять обертку от конфеты, свернутую в бантик. Но ты изменилась. Тебе так кажется. Хотя на деле все не так.
Ты успеваешь не дать мясу превратиться в угольки прежде, чем возвращается Рагнар. Он застает вас с кошкой все так же мирно сидящих на лавочке. У вас любовь. Кошка перестала видеть в тебе соперницу. Поняла, что ты ни на что тут не претендуешь. Абсолютно ни на что, - кошка есть кошка. У них у всех характер - так себе подарок, - поглаживаешь кошку, которая настолько освоилась у тебя на коленках, что принялась мурлыкать. Рагнар накрывает на стол, ты смотришь на всю эту еду и понимаешь, что есть ты сейчас совершенно не хочешь. Ты даже не представляешь, как сейчас возьмешь в руки вилку, и заставить себя проглотить хоть кусочек. Ты никогда не жаловалась на отсутствие аппетита, но сегодня, видимо, день, чтобы впервые пожаловаться. Тебе бы сейчас виски. Однако эту мысль ты озвучивать не стала. Не нужно так гостеприимством злоупотреблять. Ты лучше потом к Джеку и его пабу уедешь. Жилетка для нытья из него точно такая же, как из деревянного стула, но все же он нечто такое привычное и знакомое в твоей жизни, что этот факт тебя не смущает.
- Я не привередлива в еде, - пожимаешь плечами. Тебе всё равно, какой соус. Ты одинаково ешь всякий. Да ты и вообще практически всеядна. Фреки уходит с твоих колен и усаживается на край стола. Почему у тебя нет такой же Фреки, а, Амелия? Почему ты всё время одна? Хотя ты теперь не одна, у тебя есть Макс. И Фред. Да и Джека ещё никто из твоей жизни не вычеркивал, правда, объяснил бы он сначала, зачем туда его вписал…. Столько лет ведь прошло, - чай я буду, - завариваешь себе обычный черный чай. Без всего. Прижимаешь замерзшие руки к горячей кружке, задумчиво поглядывая на еду, - не хочу есть. Ваще не хочу, - натягиваешь на голову капюшон от толстовки, привычно скрывая себя от этого мира. Ты так не делала уже, наверное, лет десять. Старые привычки имеют моду возвращаться. Ты смотришь на Рагнара и понимаешь: насильно накормит. Берешь вилку в левую руку, потому что левша, а не потому что дохрена этикет соблюдаешь, отламываешь маленький кусочек. Тяжело вздыхаешь и заставляешь себя проглотить, - вкусно, но я лучше просто чай попью, - обнимаешь ладошками кружку. Думаешь о чем-то о своем, - я ведь тоже все хотела в армию. Хорошо, что не сложилось. Восемнадцать лет – не самый лучший возраст, чтобы выбирать профессию, - не вдаешься в подробности, просто рассказываешь, - и знаешь, до сих пор удивляюсь, какого кошмара я коп? Всем существом своим копов ненавижу. Или ненавидела. Я выросла в Бостоне, в Чарльзтауне – одном из самых криминальный и самых ирландских районов во всем городе. Понимаешь, да, что копов там явно не любили? - ты с улыбкой вспоминаешь те годы. Они были все-таки счастливыми. Там ты была Своей, там ты была нужна, хотя некоторые до последнего нарывались с тобой на драки, - и вот я коп, на идиотизм смахивает, - качаешь головой, - а ты откуда? – тебя по-прежнему любопытно. Почему бы ин не спросить? Тем более, скоро вас уже займут другими разговорами, ты же слышала, как пели полицейские машины, - север Европы, я права?

+1

12

Нет игры больше месяца. В архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Perthro