Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Lola
[399-264-515]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[лс]
Claire
[panteleimon-]
Ray
[603336296]
внешностивакансиихочу к вамfaqправилавктелеграмбаннеры
погода в сакраменто: 40°C
Ей нравилось чужое внимание. Восхищенные взгляды мужчин, отмечающих красивую, женственную фигуру или смотрящих ей прямо в глаза; завистливые - женщин, оценивающие - фотографов и агентов, которые...Читать дальше
RPG TOPForum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » are you afraid of the dark?


are you afraid of the dark?

Сообщений 1 страница 20 из 25

1

http://funkyimg.com/i/22QP1.gif
Аарон и Джек
2035 год, поздний октябрьский вечер

Призраки давно умерших братьев могут навестить тебя в любой момент, ты готов к этому? Ты боишься этого или ждёшь?

[ava]http://funkyimg.com/i/22QCr.jpg[/ava]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22QBV.gif[/sgn]
[sta]praying for what your heart brings[/sta]

Отредактировано Aaron Daniel (2015-09-22 17:51:06)

+3

2

Грязный потолок растворяется в темноте над тобой; если долго смотреть на него, не моргая и не отводя взгляд, начинает казаться, что он падает - пока еще это только игры разума и ничего кроме, пока еще ты осознаёшь это. В полумраке витают клочья дыма, опутывают рваной паутиной и тебя, и твои картины, и бумаги, разбросанные по полу и расслабленно шуршащие от редких порывов ветров из распахнутого настежь окна. Оттуда же тянет сыростью, оттуда же иногда доносятся выкрики и хриплый, прокуренный смех, и вой собак с окраин; фары проезжающих мимо машин бросают кроваво-алые отблески на стены, пробиваются сквозь тонкие шторы. Электронные цифры на часах рядом с матрасом, практически концептуально, а на самом деле просто лениво, заменяющим тебе нормальную кровать, показывают почти два часа ночи - но ты не спишь. Конечно, ты не спишь. Сигарета медленно догорает, зажатая в твоих выпачканных углём пальцах, пепел падает куда-то на грязный пол и на периферии сознания мелькает расслабленная мысль, что надо бы позвонить... Элли или Элис, или как там её зовут, неважно, но может быть она бы пришла и навела хотя бы какое-то подобие порядка в твоём заросшем пылью доме. Может быть. Может быть ты даже позвонишь ей завтра, может быть ты даже вспомнишь её имя (на самом деле подсмотришь в записной книжке), может быть она даже придёт и может быть на какое-то время здесь даже воцарится чистота - только чтобы полностью исчезнуть спустя несколько дней. Стоит ли оно того?

Сигарета уже почти полностью гаснет, ты делаешь последнюю затяжку и давишь окурок в надтреснутой чашке - когда-то в ней был крепкий, обжигающе горячий кофе, теперь она превратилась в обычную пепельницу, тебе не жалко, чёрт бы с ней, ты всегда слишком мало внимания обращал на окружающие тебя вещи. Тебя волнует другое - где-то там, в кармане разодранных джинсов, тебя поджидает пакетик с ангельской пылью. Город сейчас выглядит таким чистым и непорочным, Город сейчас рекламируют как самый безопасный район Бостона и может быть где-то там, ближе к Банкер-Хилл, это действительно правда; в трущобах всё еще можно найти что угодно, если знать, как искать - ты почему-то знаешь. Двадцать лет назад, когда ты впервые ступил на эти улицы, всё было совсем иначе, но время идёт и всё меняется - и Город, и ты; ты не уверен, жалеешь ли об этом, ты думаешь, что Джек жалел бы, ты думаешь, что хорошо, что он этого не видит, ты думаешь, что его, ваш Город разрушился намного раньше, чем ты переехал сюда.

Тебе так лень вставать, но ты кое-как поднимаешься на ноги, расправляешь затёкшие плечи и стираешь след краски с запястья - в свете огней улицы краска кажется красной, похожей на кровь, но ты помнишь, что на самом деле она была синей, тёмно-синей, ультрамариново-синей, лазурно-синей или бог знает, какой еще. Ты не можешь выудить из памяти ответ на вопрос, что именно ты рисуешь, но это и к лучшему - значит, забытье, значит, растворённое сознание, значит, пыль и совершенно безумные работы, которые обычно так хорошо раскупаются скучающей публикой и богемой. Деньги тебе нужны, деньги нужны всегда, без них оказалось сложно прожить; деньги нужны - и не в последнюю очередь на пыль. Ты не наркоман, нет, у тебя нет зависимости, ты просто... Просто. Ты вытаскиваешь небольшой пакетик, облегченно выдыхая, значит всё-таки ты правильно помнил, значит всё-таки всё хорошо.

Ты падаешь обратно на матрас, усаживаешься и всё еще немного неловкими, непривычными движениями тянешься за каким-то стаканом с выдохшейся газировкой, отпиваешь немного и морщишься от сладкого тёплого вкуса, но этого много - ты оставляешь совсем каплю на самом дне и аккуратно надрываешь пакетик, просыпая в стакан крупицы наркотика в тёмную жидкость. Сейчас, осталось совсем чуть-чуть, ты шаришь рукой по покрывалу, нащупывая полупустую пачку сигарет, где-то там у тебя затерялся джойнт и тебе сейчас хочется... Да, вот, ты вытягиваешь его из пачки и относительно бережно опускаешь его в колу или что это у тебя тут застоялось, пара мгновений - и щелкает потрёпанная зажигалка, ты делаешь глубокий вдох и затягиваешься, вдыхая дым, так отличающийся от обычного табака. Теперь остаётся только ждать, пара минут и наступит то состояние, в котором так хорошо рисуется, то состояние, которое ты так любишь, то состояние, в котором исчезают все посторонние мысли - и появляются совершенно новые и от того только еще более приятные.

[ava]http://funkyimg.com/i/22QCr.jpg[/ava]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22QBV.gif[/sgn]
[sta]praying for what your heart brings[/sta]

Отредактировано Aaron Daniel (2015-09-23 00:05:31)

+5

3

Тени, рассыпанные по углам ленивой чарльзтаунской ночью, такие вязкие, такие темные, пронзительно черные, липкие, похожие на смолу. Свет фонаря не может разогнать их, пусть даже это давно уже не те фонари, отдающие музейной стариной, какие стояли на узких улочках в девяностых, нулевых, десятых годах. Которые так радостно била Городская шпана – и которые, единственное, блять, из всего района, кроме Банкер-Хилл, любовно восстанавливались властями штата. Но света все еще мало, даже теперь, даже сейчас; тени струятся по стенам, как щупальца огромного спрута, как кривые, изогнутые ветви в старых хоррорах; тени заполняют комнату, путаются с грязью, обволакивают мраком.

На ладан дышащий дом даже после ремонта выглядит обветшалым; после скольких ремонтов? Сколько чертовых лет прошло с тех пор, когда ты в последний раз переступал – запинался об гребаный скрипящий порог, каждый раз тупо упираясь взглядом в выцветшую, смутно понятную тебе надпись на ирландском языке, говорящую, что тут-де рады гостям. Да нихуя не рады, и никогда не были, во всяком случае, в твоем понимании. Все равно это было слишком давно. Все равно это уже история, то самое прошлое, которое стоит забыть и не вспоминать никогда, потому что оно не имеет смысла. Серьезно, кому это надо или кому было надо? Кому вообще не плевать?

Ты бы не стал помнить и бередить старые раны умирающего Города воспоминаниями о не самых верных его сынах. Ты бы не стал заморачиваться и придавать этому такое уж сакральное значение. Время течет – похуй на время, есть только здесь и сейчас, и кому какое дело до того, что было раньше.
Но ты и не можешь больше помнить – старик-Чарльзтаун оказался живучее тебя, и кто бы мог подумать, а! Он может помнить, а ты нет.
Это даже обидно, самую малость – или могло бы быть обидно, если бы ты был способен чувствовать еще хоть что-то. А ты уже не способен.
Потому что ты мертв.
Мертв уже девять с лишним лет.

Все, что осталось от тебя – какие-то бесполезные ошметки чужой памяти, горстка пепла и могильная плита. Ты не верил ни в каких богов и загробную жизнь, никогда не верил, и поэтому все, наверное, так, а может потому что это единственный возможный исход любой человеческой жизни… Но тебя нет, вне зависимости от причин. Ты больше не существуешь. Ты только чье-то прогорклое воспоминание и несколько потускневших от времени фотографий.

Но это все становится неважным, когда тени расползаются по комнате, теперь уже комнате твоего младшего брата, по дому твоего младшего брата. Все неважно: он стал так похож на тебя, когда поселился в Городе, что ты мог бы им отчасти гордиться, хоть самую малость. Он рвет пакетик и знакомо – знакомо для тебя, как для половины жителей старой закалки, готовит свою порцию кайфа. Это похоже на дань уважения, на память сквозь время, на отголоски былых законов и того самого безумного пламени, которое теперь, наверное, должно догорать в слишком голубых глазах твоего брата. Это похоже на бездарный поиск вдохновения отчаявшегося творца. Падение с точки зрения социальных норм, возвращение к истокам с точки зрения Горожанина.

Он делает первую медленную затяжку – тени дрожат от нетерпения и медленно приходят в движение. Город хочет жить, Город хочет дышать чужим безумием. Еще одна затяжка – и вместе с тенями ты отделяешься от полумрака комнаты, проступаешь сквозь реальность уродливым пятном чужой разбавленной крови. Тебя нет, на самом деле нет, ты только плод воображения, но ты стоишь, прислонившись к стене и брезгливо ковыряя грязный пол носком кеда. Сигарета дымится, зажатая в зубах – только это обычный, терпкий табак, горьким облаком расползающийся по воздуху. От тебя до брата около трех футов, и, наверное, он еще не замечает, что теперь не один. Не смотрит на тебя.

Что ж, если он такой охуенно невнимательный, ты дашь о себе знать. Художник, блять.

- Пиздец срач ты тут развел, - то, что тебя не существует, вовсе не должно делать тебя любезнее, да? В конце концов, ты всего лишь чья-то болезненная галлюцинация, - И что блять за хуйню ты куришь?
Морщишься, делаешь затяжку, выдыхаешь и стряхиваешь пепел прямо на пол – все равно грязь, а дом все равно твой, и всегда будет твоим.
И Город будет твоим.
Даже если не станет вас обоих.[ava]http://funkyimg.com/i/22RhZ.gif[/ava][sgn]*[/sgn]
[sta]it's all over[/sta]

Отредактировано Jack O'Reilly (2015-09-23 01:02:41)

+5

4

Ты роняешь своё ставшее таким лёгким тело на спину и делаешь затяжку за затяжкой, лёгкие расширяются, сознание расширяется - расширяется комната, все стены исчезают, рушатся, но дом почему-то всё еще стоит, как стоял много лет до тебя и будет стоять после. Проклятый всеми богами дом, твоё родовое гнездо, единственное, что осталось от твоей семьи, единственное, чем ты еще дорожишь - где-то здесь на продавленном диване твоя мать трахалась с твоим отцом, где-то здесь ты был зачат, где-то здесь ты ползал среди грязи и окурков, игрался с длинными шнурками брошенных кем-то посреди коридора ботинок, где-то здесь Джек курил херовую травку и где-то здесь когда-то закатывались шумные вечеринки. Дом насквозь пропах, провонял старой памятью, на первом этаже в покосившемся шкафу еще можно найти альбомы с почти полностью выцветшими фотографиями - тебе нравилось их разглядывать, когда ты был младше, тебе нравилось искать хоть какое-то сходство между собой и теми, в ком течёт та же кровь. Текла. Ничего не осталось - даже ты носишь другую фамилию, словно предавая всё то, что накапливали поколения твоих предков.

Джек рассмеялся бы тебе в лицо - хорошо, что его здесь нет.
Хорошо, что его здесь нет - но ты пиздец как скучаешь по нему.

Комната раскачивается и ты раскачиваешься вместе с ней, тени в углах собираются в стаи, собираются на охоту - тебе плевать, пока плевать, они не трогают тебя, а ты не трогаешь их, у вас подобие перемирия, у вас почти мир; ты знаешь, что они без сомнений перегрызут тебе глотку, если ты дашь слабину. Любой в Чарльзтауне поступил бы так же - они всего лишь его часть, совсем как эта улица, совсем как дом, совсем как ты. Ты живёшь здесь уже почти десять лет и ошмётки Города проникают в тебя всё глубже, они распространяются по телу раковой опухолью и ты не пытаешься им помешать; ты ездишь на работу в Кембридж, трясёшься в душном метро, толкаешься среди всех этих людей - они такие разные, они все не похожи на тебя. В университете, кажется, еще никто не догадывается - о том, что ты совсем другой, о том, что тебе не место среди этих чистоплюев, о том, что по ночам ты вдыхаешь сладкую пыль и исчезаешь со всех радаров. Ты хорошо притворяешься нормальным - и слишком редко покупаешь дурь. Пока слишком редко, у тебя всё еще впереди, да, Аарон? До тебя никому нет дела, никто не заметит даже если ты сдохнешь здесь в луже рвоты - ты не жалеешь себя, нет, у тебя всё хорошо, у тебя всё просто прекрасно.

Насколько всё может быть прекрасно, когда тени подползают всё ближе - ты выдыхаешь густой дым в потолок, завороженно наблюдаешь, как тьма поглощает его, завороженно наблюдаешь за пляшущими в нём фигурами. Ты знаешь, что еще несколько секунд, несколько минут - и они начнут говорить с тобой, тебе интересно, что они скажут, ты почти ждёшь этого, как и всегда, как и каждый долбанный раз, когда тебе в руки попадает пакетик с пылью. Ты почти ждёшь - и всё равно дёргаешься от неожиданности, когда в тишине пустого дома, скрипящего только старыми ступеньками на почти прогнившей лестнице, раздаётся чужой голос. Чужой, но слишком знакомый, чтобы его не узнать - ты медленно садишься, тело слушается с неохотой, движения то слишком резкие, то чересчур плавные, но ты садишься и смотришь на того, кого совсем не ожидал увидеть. Не ожидал - но он пришел из теней, он осколок Города и нет ничего естественнее, чем его появление здесь. Ты знаешь, что он мёртв, ты был на похоронах, ты знаешь, что он мёртв, ты видел его тело, ты знаешь, что он мёртв - прошло почти десять лет.

- А то ты не видишь, что, - ты морщишься от попадающего в глаза дыма, огонёк вспыхивает красным, сигарета прогорает еще немного, совсем скоро она сгорит дотла, но ты не хочешь, чтобы всё заканчивалось, только не сейчас, ты хочешь видеть Джека, ты хочешь говорить с Джеком, ты хочешь верить в то, что он всё еще жив. За какие грехи твоё подсознание вытянуло его именно сейчас? Что оно хочет тебе сказать? Он не приходил все эти годы, а теперь он здесь и упрекает тебя в грязи вокруг - как будто когда это был его дом здесь было чище, - Как будто когда это был твой дом здесь было чище, - ты вторишь своим мыслям, выдыхая их вместе со сладким запахом пыли и колы, и травки - слова застывают в воздухе и тебе кажется, что ты в каком-то идиотском комиксе, вот только ты не супергерой и Джек тоже на него вряд ли тянет, теперь ты можешь это признать.

[ava]http://funkyimg.com/i/22QCr.jpg[/ava]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22QBV.gif[/sgn]
[sta]praying for what your heart brings[/sta]

Отредактировано Aaron Daniel (2015-09-23 14:53:32)

+5

5

Ты кривишь губы совсем как живой, издевательски скалишься и передвигаешь сигарету во рту, туда-сюда, туда-сюда. Это так забавно, тебе было бы забавно, ведь сейчас вы с братом почти ровесники – поразительно, как резко сокращается разница в возрасте, стоит только старшему разок умереть. Но теперь Аарон совсем не такой, каким был, ты знаешь, что Город портит его – нет, нихрена, Город делает его живым, настоящим; отдает крупицы горькой правды, от которой так долго берегла судьба. Родители, университет, гребаные розовые очки и что там еще помогало ему столько лет оставаться невинно-восторженным, как ебаный хиппи. Ты не знаешь и никогда особо не заморачивался – куда уж тебе теперь. Теперь он все равно слишком похож на тебя, и если бы вы встретились сейчас, если бы он снова сказал тебе, что вы братья – ты бы поверил?

Поверил бы. Может, потому что взгляд сейчас совсем другой и не сквозит больше этой мерзкой, ублюдочной надеждой, а может, просто потому что мертвых гораздо проще в чем-то убедить.
Они не станут возражать.
Не услышат даже.

На его лице – отпечаток Города, вашего Города; старик цепляется за свежую кровь, впивается, как клещ, стараясь удержаться и не пропасть, совсем не исчезнуть под натиском двадцать первого века. И пока у него получается, ты видишь это по глазам брата, по разрухе, царящей вокруг, по медленно тлеющему косяку в его пальцах и характерному, очень, до боли знакомому дыму. И мелкий ведь даже не пугается, ну почти, слегка только дергается, как будто ждал твоего появления. Он вырос, этот придурок стал совсем взрослым, и больше не смотрит на тебя, как на героя – и правильно, это до жути бесило и смешило одновременно. Типичная, в общем, палитра эмоций, когда хочется одновременно уебать и потрепать по спутанным волосам. Точь-в-точь как твои, спутанные, жесткие кудри, кажется, сейчас даже и не тронутые сединой. Впрочем, у него еще будет возможность дожить до того, чтобы стать стариком – тебе повезло больше, и ты вполне можешь этому радоваться. Абсолютно эгоистично радоваться, наплевав на слезы друзей и близких, и даже не потому, что ты такое вот мудло: просто не получится иначе. Может, призраки умеют по-другому. У видений, приходящих под действием ангельской пыли, эмоциональный диапазон куда как меньше.

- Вижу, блять, не слепой, - еще одна жадная затяжка – и кусок пепла валится тебе на ноги; материшься, сердито, отрывисто и легко стряхиваешь его, как будто тебе снова тридцать пять, и это ни капли не твоя заслуга. Кто ж знал, что в сознании мелкого ты именно такой? Ты, в общем, не против. Даже мертвые согласны быть моложе.
- Но какой уебок барыжит такой херовой пылью? Пластмассой несет, наверное, до самого катка, - кривишься, делаешь еще затяжку, бросаешь окурок на пол и размазываешь его по старому паркету резиновой подошвой. Кеды отвратительно скрипят, скрипит пол, и ты только довольно кашляешь, давясь смехом, потом шмыгаешь носом и подходишь ближе к матрасу, по пути чуть не зацепив мольберт.

- Ебаный в рот, а, - беззлобно ругаешься сквозь зубы и несильным толчком в плечо освобождаешь себе свободное место на матрасе; конечно, на самом деле нет никакого толчка, но дурь слишком забористая, чтобы Аарон это понял, - Когда этот дом был мой, тут был пиииздец. Но что-то я не вижу у тебя толпы местной шпаны, разъебывающей все, до чего может дотянуться, так что, стрелки-то не переводи.

Коротко ухмыляешься и быстро заглядываешь брату в глаза – твои, конечно, привычно-черные, какими он их и запомнил. Совершенно без зрачков, и в полумраке кажется, будто там, в глубине, тоже движутся окружающие вас тени. Его – бирюзовые, как блядское небо, и это всегда было слишком сильным контрастом. Под стать характерам и судьбам, но вот теперь он свернул на твой путь, хотя бы отчасти, и ты этому даже рад. И глаза тоже меняются, цвет размывается, а взгляд совсем мутный и как будто бы подернутый какой-то печалью. Ха. Придурок. Что это он?

- Сделай еще сразу, че ты как неродной, - киваешь на догорающую порцию разъедающего разум удовольствия, и лезешь в карман джинсов за своей помятой пачкой мальборо, - Всему блять учить надо…[ava]http://funkyimg.com/i/22RhZ.gif[/ava][sgn]*[/sgn]
[sta]it's all over[/sta]

Отредактировано Jack O'Reilly (2015-09-23 00:00:32)

+5

6

Тебе кажется, что ты видишь его впервые, разглядываешь ползущие по рукам татуировки, цепляешься за слишком знакомую тебе ухмылку, вдыхаешь запах его сигарет, ты никогда не курил такие - когда-то давно, когда тебе еще было слишком важно быть как Джек, они были слишком крепкими для тебя, теперь же тебе плевать, но ты принципиально перешел на синий лаки страйк, тебе ни к чему лишние напоминания, ты и так помнишь. Из давно растворившегося в памяти прошлого у тебя остался только потрескавшийся брелок в виде клевера, который когда-то так раздражал твоего брата - когда-то ты сам слишком его раздражал, но он позволил тебе остаться. И ты благодарен ему за возможность узнать хотя бы часть своей семьи, зов крови как и прежде значит для тебя слишком много, но больше всего ты благодарен ему за этот дом и за Город, который ты чувствуешь своим не меньше, чем когда-то чувствовал его братом. Не меньше, чем всё еще чувствуешь. Он мёртв, перед тобой обычная галлюцинация, бред ангельской пыли, но так приятно обманываться, так приятно представить, что он сейчас здесь рядом с тобой, разделяет твоё безумие - но он всего лишь слепок твоих больных воспоминаний. Ему, наверное, лет тридцать пять, как было, когда вы встретились впервые, а возможно, что и больше, возможно, сейчас перед тобой твой ровесник - год назад ты отметил очередной свой юбилей, разменял пятый десяток. Ты больше не чувствуешь себя младшим, ангельская пыль в голове не позволила бы тебе даже если бы ты хотел, она меняет всё вокруг, превращает прямые линии в изломанные непонятно кем, превращает кучи грязного белья в убежища для монстров, превращает тебя самого в монстра, чересчур уставшего от жизни.

Ты так устал. Дыхание причиняет боль, но ты затягиваешься снова и снова, тебе бы растянуть удовольствие, но ты не можешь удержаться, это слишком сладко, слишком хорошо, слишком приятно - почти как секс, почти как радость от написанной картины, почти как полузабытое счастье от одобрения Джека. Ты видишь это одобрение сейчас на дне его таких же тёмных, как и всегда глаз, а может тебе просто кажется, может быть на самом деле он действительно злится на тебя из-за царящей вокруг разрухи, может быть он не этого хотел бы для тебя - а может быть ему просто плевать на всё происходящее, он же глюк, выверт твоего затуманенного сознания. Но он так похож, он слишком похож на него, ты думал, что давно забыл, как он выглядит, внешний вид всегда стирается первым, оставляет вместо себя только размытые пятна - сейчас ты всё равно узнаёшь его, до самых мелочей, до незначительных деталей. Ты не веришь в призраков, а даже если бы верил - тебе плевать на всю возможно творящуюся здесь чертовщину, ты знаешь, что этот дом видел слишком многое, чтобы испугаться мертвецов, восставших вдруг из своих могил; ты сам видел слишком многое и ты не боишься, ты никогда толком этого не умел.

- Нахуя тогда спрашиваешь? - ты хрипло материшься сквозь марево дыма, тебе бы вспомнить о чем-то вроде уважения или о правилах приличия, но какие к чертям правила приличия под действием такой забористой дури, а? Какие правила приличия, когда тебе сорок лет, ты в своём доме и у тебя больше нет потребности быть и казаться хорошим мальчиком? Где-то за пределами сознания всё-таки мелькает подлая мысль, что как раз это понравится Джеку, что нужно продолжать в том же духе, чтобы заслужить его похвалу - даже если он всего лишь долбанное видение, посланное тебе наркотическим дурманом, - Нормальная пыль, бывает и хуже, попробуй сейчас найди что-то не херовое, - и ты делаешь еще одну затяжку, не отводя от него взгляд, ты не знаешь, что будет, если ты выпустишь его из поля зрения, но тебе совсем не хочется, чтобы он уходил и оставлял тебя одного, - Ты давно здесь не был, Джек.

Слишком давно, но всё еще остались те, кто помнит ебанутого О'Рейли с Жемчужной улицы, ты усмехаешься от этой мысли и хочешь даже  высказать её вслух - в этот момент комната снова проворачивается калейдоскопом, рассыпается на осколки и собирается в что-то еще более странное. По стенам ползут какие-то то ли змеи, то ли татуировки - такие же, как на руках Джека, такие же, на которые ты так и не решился ни двадцать лет назад, ни десять; сейчас уже поздно, сейчас ты не стал бы. Но узоры на мгновение вспыхивают ярким светом, освещая разведённый тобой бардак, ты видишь и слой вполне себе обычной, не ангельской, пыли на полу, ты видишь пустые чашки с окурками, ты видишь разбросанную одежду - вспышка освещает и твои картины, стоящие у стен, ты расслабленно ухмыляешься, когда видишь их. Тебе есть, чем гордиться, тебе есть, что оставить после себя, тебе есть, что передать в наследство - было бы только кому. У тебя нет ни детей, ни даже хоть сколько-нибудь постоянной девушки, способной тебе их родить, тебе уже сорок лет и ты одинок, и ты всегда будешь одинок. Ты завидуешь своему брату - он уже мёртв.

- Так и тут ничего не сломано, только грязно, - ты пожимаешь плечами, пытаясь не думать о том, как охуенно бы смотрелась твоя кровь посреди пепла и пыли; он толкает тебя, усаживаясь рядом - ты подвигаешься, освобождая место, не знаешь, зачем вообще бесплотному бреду твоему сознания место, но плевать, тебе несложно, - И мне хватит, - ты говоришь почти твёрдо, делая очередную затяжку сладкой дури, но тебе так блядски хорошо и в то же время плохо, что если он станет настаивать, ты просто сделаешь еще, а потом еще - пока у тебя еще будут оставаться крупицы кристаллического удовольствия. Ты мог бы так многое спросить у него, может быть, попросить какого-нибудь совета, может быть просто поинтересоваться, как он там, хуй знает где, но ты только куришь рядом с ним, косишься на его сигареты и ерошишь свои волосы, дёргаешь за пряди, - Ты будешь? - и осознание того, что это всего лишь галлюцинация куда-то исчезает, растворяясь, сгорая вместе с пеплом, падающим с джойнта.

[ava]http://funkyimg.com/i/22QCr.jpg[/ava]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22QBV.gif[/sgn]
[sta]praying for what your heart brings[/sta]

Отредактировано Aaron Daniel (2015-09-23 14:58:40)

+5

7

Это кажется таким классным, таким забавным, очень смешным, как будто это ты тут вдыхаешь сладковатый, дурманящий дым с отчетливыми нотками чертового пластика; тебе весело, ты улыбаешься и даже коротко смеешься, запрокидывая голову назад. Он больше не робеет перед тобой, твой брат хоть немного перестал быть идиотом и наконец-то верно расставил приоритеты. Конечно, когда-то за подобную выебистость ты бы ему врезал так, что тот бы на ногах не устоял, но сейчас все слишком иначе. Сейчас он стал старше, сильнее духом; пропитался безнадежностью чужой смерти, Городом и этим вашим родовым гнездом, так сильно выделяющимся теперь на фоне новеньких домиков, пугливо жмущихся друг к другу вдоль узких улиц. Ты почти признаешь ваше равенство, ты признаешь его, потому что галлюцинациям трудно спорить с реальностью, но сейчас, пока он дуреет от действия наркотика, ты можешь прожить еще несколько минут, а может и часов, в зависимости от силы действия. Пока действует пыль, вы можете общаться на равных.

Если бы тебя спросили, ты бы сказал, что доволен своей смертью и не хотел бы продолжать стареть. И так успел пожить слишком много, почти неприлично долго для твоей профессии и образа жизни. Как только умудрился не подохнуть еще раньше, от рака печени или легких, или не поймать пулю, или нож под ребра, или не подорваться на мине, или не сдохнуть от потери крови, или не быть забитым в приюте, или родным отцом, или утопленным в той самой чертовой ванне в три года матерью… Слишком много было шансов, ты всегда балансировал на краю, издевался над смертью – и служил ей, как сказали бы гребаные поэты. Тебе везло очень долго, чересчур долго. Однажды должно было не повезти.

Ты почти и не удивился тогда.
Ты почти не почувствовал боли, блаблабла – пиздеж, первая пуля навылет пробила руку, неудачно зацепив сухожилие, вторая застряла в животе. У тебя было четыре минуты тридцать шесть секунд - четыре минуты тридцать шесть секунд невыносимой боли и отчаянных попыток не захлебнуться собственной кровью, не прежде чем третья нашла твое сердце. Четвертый комок свинца, вгрызшийся в висок, ты уже не чувствовал. И все-таки ты умер достаточно быстро, успев прихватить с собой четверых – пятого откачали медики, правда, он остался инвалидом. Это должно было тебя слегка приободрить, но какое дело мертвым до всей этой херни, которая творится с живыми? Все, что ты чувствовал тогда – это боль, ярость и дикий восторг. И каплю досады, потому что ебаные копы подпортили твои татуировки.
Пидарасы, блять.

Если бы тебя спросили, ты сказал бы, что доволен тем, что умер и как умер – но сейчас тебе нравится жить. Охуенно жить, когда тебе снова тридцать пять. Охуенно, но как-то до ужаса странно, если задуматься. Только вот какие тут могут быть мысли, когда ты сам – мысль. Просто осколок воспоминания. Просто бред расслабленного, напитанного ядом рассудка твоего младшего братца-художника. Ты исчезнешь, когда действие наркотика прекратится, оставив после себя только горечь, разочарование и боль – в общем-то, как всегда. И тебе было бы жаль его, наверное, умей ты его жалеть. Умей ты сейчас чувствовать хоть что-то вообще.

Но ты только искоса смотришь на брата, сощурившись, и как будто спрашиваешь «ты блять тупой или прикидываешься?». Потому что вопрос был риторическим, а ты все равно убежден в том, что пыль он достал херовую – потому что будешь критиковать, наверное, все, что бы он ни делал. Как критиковал всегда, но что тут блять поделаешь, если иначе никогда не умел. Но он прав в одном: ты слишком давно не был здесь. В доме, в Городе, среди живых, в этом блядском мире. И больше никогда не будешь, даже если он решит дуть регулярно, потому что отголосок, слепок тебя – это не ты. То, что было тобой, давно обратилось в пепел, потому что ты не хотел, чтобы тебя закапывали куда-то в сырость и темноту к блядским червям и прочей хуете; к тому же, кому это нахуй было нужно, нелепые традиции, дорогой, ебанутый идиотизм. Но пока ты здесь, рядом с ним – Аарону этого хватит, а тебе, в общем, поебать: пожимаешь плечами, как будто неохотно соглашаясь. Может и давно. Но пыль все равно хуевая, блять, ну дерьмо дерьмом, по запаху чувствуешь!

Действие наркотика усиливается, ты видишь это по глазам, но не делаешь ничего, да и что ты можешь. И если бы мог – зачем? Просто сидишь, окидывая взглядом захламленную комнату, картины, следы ботинок в тяжелой, мягкой пыли, устилающей пол ковром, материшься под нос и скрещиваешь ноги на турецкий манер, чтобы было удобнее.

- Конечно, блять, все, что можно было сломать, я уже сломал, - каркающее усмехаешься: это вроде игрушки, доствшейся испорченной младшему брату после старшего, только вместо машинки или ебаных солдатиков – старый-старый дом. Других игрушек у тебя никогда особо и не было, не считая зажигалки, ножа-бабочки и самодельного кастета. Интересно, где они вообще теперь? Хотя нет, нихуя не интересно. Вообще плевать.

- Что, хочешь, чтобы я поскорее съебался? – смеешься, подцепляешь губами оранжевый фильтр, привычным движением вытягивая сигарету, и снова смотришь на него, - Да не пизди, я ж вижу, смешная доза. Давай-давай, не позорь Чарльзтаун…
Чиркаешь зажигалкой – той, которую он тебе когда-то подарил, подкуриваешь, случайно оглядываясь, и вдруг от души бьешь кулаком по тени, такой объемной, тянущейся липким щупальцем за твоей спиной к брату.

- Пшла нахуй, блять. Совсем уже охерели… - выплевываешь маты вместе с дымом, разворачиваешься и оценивающе смотришь на косяк, зажатый в пальцах Аарона, вынимаешь сигарету изо рта, быстро облизываешься и склоняешь голову набок, - Вот эту херню, которую тебе толкнули под видом пыли пиздец за какие деньги? Тьфублять. Буду. А виски есть?
Делаешь несколько быстрых затяжек, сжигая сигарету почти до половины, выпускаешь дым через нос и устраиваешь ее поверх одной из чашек, в изобилии стоящих на полу.[ava]http://funkyimg.com/i/22RhZ.gif[/ava][sgn]*[/sgn]
[sta]it's all over[/sta]

+4

8

Ты не почувствовал ничего, когда он умер, хотя, наверное, должен был ощутить хоть что-то, ты всегда был слишком к нему привязан - и остаёшься привязан до сих пор, даже спустя неполных десять лет; тебе не хватает его, всегда не хватало и будет не хватать, если только он не станет приходить чаще, если только твоё измученное ангельской пылью сознание не сжалится над тобой. На это нельзя рассчитывать, нельзя надеяться, надежда вообще - самое глупое чувство на свете, самое разрушающее, самое жестокое, оно пугает тебя намного больше, чем наркотические видения, намного больше, чем медленно возникающая зависимость от этой чёртовой дури. Ты не хочешь замещать связь между вами искусственным запахом травки вперемешку с пылью, но твои желания так мало значат сейчас, ты вряд ли можешь помешать тому, что происходит, ты не создатель этого блядского мира, в твоих силах только наблюдать - и курить медленно тлеющую в твоих руках сигарету. Нить крови ведёт теперь от тебя к смерти, ты не знаешь, что будет там, ты не знаешь, встретитесь ли вы после того, как ты закончишь все дела здесь, ты не знаешь, что будет, если ты умрёшь. Когда ты умрёшь. Каждая новая затяжка на шаг приближает тебя к рубежу, каждая новая затяжка заставляет мир вокруг рассыпаться в прах - в пепел, оставшийся от его тела. Ты помнишь, как увидел его впервые, ты помнишь, как увидел его в последний раз, ты помнишь кровь и следы от пуль, испортившие его татуировки, которые всегда так завораживали тебя. Ты тогда подумал что-то вроде "вот же блядство" - и это была твоя единственная реакция. Эррол получил паб, тебе достался ваш дом, Эррол зацепился в настоящем - ты с головой погрузился в ваше прошлое. Ты даже не знаешь, где он сейчас, чем занимается, как живёт после того, как... Джек - единственное, что связывало вас, но он умер и всё, что держало тебя в Сакраменто, исчезло вместе с тем, как сгорал его труп. Ты хочешь верить, что у них всё хорошо - у Эррола, Ши, Тима, Мэй, Лолы, у всех тех, с кем тебя свёл этот слишком душный и дружелюбный город. Ты хочешь в это верить, но вместе с тем, как пыль всё глубже проникает в твои лёгкие, в твои вены, тебе становится всё больше плевать. Какая тебе разница, что стало с ними, если тебя самого уже почти не существует.

Где-то вдалеке воют полицейские сирены, ты ждёшь, что вот-вот мимо вашего дома с рёвом проедут машины и комната на несколько мгновений окрасится в красный и синий, но ничего не происходит - ты закрываешь глаза, делая еще одну затяжку, дым уже слишком близко, джойнт догорает и ты словно в замедленной съёмке падаешь на спину, расслабленно смеёшься, не задумываясь, как выглядишь со стороны. Тебя всё равно сейчас может заметить только Джек, а он - всего лишь обрывок воспоминаний, осколок Города, его живое воплощение, сидящее сейчас рядом с тобой в этой прокуренной и грязной комнате, как будто и не было этих двадцати, тридцати, сорока лет. Город остаётся прежним, только прячется лучше, скрывается в подворотнях, в темноте старых домов, в душах его детей. Ты приподнимаешься на локтях, затуманенный взгляд скользит по комнате, ты вечно ищешь что-то, но никак не можешь найти, когда-то давно всё было проще, ты хотя бы знал, что именно тебе нужно - сейчас тебе нужна еще пыль, всё слишком просто и в то же время слишком сложно. Ты слышишь его отрывистый смешок, с трудом садишься снова, поворачиваешься к нему лицом, всматриваешься в давно забытые черты, когда-то у тебя было полно его рисунков - ты сжёг их все и теперь жалеешь, теперь тебе уже не удастся нарисовать его с такой точностью. Может быть, у кого-то еще остались твои кривые наброски, может быть, стоит просто набрать какой-то из старых телефонных номеров и ты сможешь снова заполучить их себе - может быть, стоит, но явно не сейчас.

- Я делал ремонт, - снова ерошишь свои волосы, едва не задевая россыпь кудрей дымящейся сигаретой, - Сейчас тут опять можно сломать дохера всего, но... - ты почти виновато пожимаешь плечами, но ты не чувствуешь стыда, тебе сложно что-то чувствовать сейчас. Когда ты въехал сюда, здесь было намного хуже, ты помнишь, с каким энтузиазмом принялся за восстановление старого дома - и помнишь, как всё забросил, дом сопротивлялся тебе с упорством, которым всегда славился ты, с упорством, которым всегда славился Джек. Это ваш дом, что тут еще скажешь, и если он хочет продолжать скрипеть ступенями и заставлять всех спотыкаться о кривой порог, кто ты такой, чтобы ему мешать. Ты машешь головой, затягиваясь практически в последний раз, ты видишь, что осталось на две-три затяжки, а потом наступит покой, ты вздрагиваешь от его слов, - Не хочу, нет, не исчезай, - ты бормочешь себе под нос и тянешься за пакетиком с дурью. В конце концов, ты будешь курить не один, он ведь согласился разделить с тобой сладкую ангельскую пыль, а значит тебе нужно приготовить еще, тебе нужно - и ты зажимаешь сигарету губами, рваными движениями просыпаешь пыль в остатки колы, этого, наверное, мало, но ты видишь, как она растворяется в давно выдохшейся газировке. Травки у тебя больше нет, ты достаёшь обычную сигарету, отрываешь фильтр слегка дрожащими пальцами. Джек резко дёргается, бьёт по тёмному щупальцу, подобравшемуся чересчур близко, ты благодарно улыбаешься ему - почти как раньше, почти как много лет назад, но сейчас вас окутывает облако дыма и всё совсем по-другому, - Докуривай, я сейчас еще, - ты протягиваешь ему так и не догоревший пока косяк, снова и снова теряя ощущение реальности.

[ava]http://funkyimg.com/i/22QCr.jpg[/ava]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22QBV.gif[/sgn]
[sta]praying for what your heart brings[/sta]

+4

9

Время течет, время движется, искривляется, переливаясь сотнями полутонов омерзительно-яркого мрака; время трепещет и дрожит тенями по углам грязной комнаты, время плывет цветными мазками на картинах, растекается неряшливыми пятнами краски на полу и стенах. Время вспыхивает угольком на конце сигареты и расползается по воздуху плотными клубами насыщенного смертью дыма. Время убегает между пальцами с каждой жадной затяжкой, еще немного – и от наркотика ничего не останется, воздух из распахнутого окна выветрит остаток дурмана, смешает сладковатый запах с сыростью осеннего Города – и ты растворишься в промозглом сумраке. Это естественно, насколько вообще чертовы галлюцинации могут считаться естественными. Глупо отрицать, что ты существуешь только в воображении твоего брата. И он это понимает. Пока понимает.

И все равно вздрагивает, так пугливо и нелепо, хотя все, что ты произносишь, каждая фраза – только его собственная мысль. Он знает, что ты исчезнешь, когда придет время, он не может этого не знать, но все равно боится, а ты, в соответствии с его памятью о тебе, о Джеке О’Рейли, беспринципном ирландском подонке, скептически, неодобрительно щуришься в ответ на его страх, и выплевываешь какое-то беззлобное ругательство. Ты никогда не умел ценить его привязанность к тебе, она всегда была слишком нерациональной, в ней не было никакого смысла; ты до последнего утверждал, что лучше бы он сидел себе в своем Кембридже, в теплых объятиях приемных родителей, а не путался у тебя под ногами. Оставил бы тупые попытки возродить ощущение родства, которого никогда не было, свалил бы обратно в Бостон, рисовал бы свои картины и перестал видеть романтику в том, что было твоей грязной реальностью. Ты всегда так говорил, думал и делал все, чтобы у него не оставалось сомнений – но мелкий все равно крутился где-то рядом и смотрел на тебя своими по-щенячьи преданными и по-иисусьи голубыми глазами. Придурок. И со временем ты привык к его наличию – а он привык к твоей грубости, привязался, чтобы теперь так отчаянно и совершенно ненормально цепляться за возможность еще немного побыть с тобой. За чертову иллюзию присутствия.

Его движения такие дерганые, слишком резкие – как будто торопится, как будто боится, что если не добавить немного опьяняющего дрожащую реальность дыма прямо сейчас, то ты уйдешь. Но ты не станешь, пыль и травка дают хороший эффект, даже паленые; вполне можешь пробыть в его фантазии еще минут тридцать, если повезет. Твоему брату повезет, но он вообще был довольно удачлив почти всегда. Как и ты сам – но немного иначе. Ты выживал, а он жил, или наоборот, кто теперь разберет, когда ты умер, в общем, вполне счастливым человеком – а он живет, доживает, догнивает вместе со старым домом, словно обрекая себя на добровольную медленную казнь. Он несчастен в своем одиночестве, иначе бы не просил тебя остаться. Иначе бы не покупал чертову пыль, он не из тех, кто подсаживается на наркоту ради удовольствия, как делали вы. Он страдает – и творит. Вы просто жили на полную, блять, да вы вообще ни в чем себе не отказывали.
Дом это помнит и теперь отдает воспоминания, отравляя Аарону рассудок.
И ты бы тоже помнил, если бы у тебя была память.

Кладдахское кольцо тускло поблескивает на пальце потемневшим от времени серебром, когда ты протягиваешь к нему руку, забирая остаток косяка. Почти касаешься кожи, так, чтобы он что-то ощутил, чтобы подумал, что ощущает. Что именно – уже детали; какой-нибудь призрачный холод, покалывание, или просто тепло, как от живого человека. Все зависит от Аарона, и ты не сомневаешься в его фантазии. Делаешь короткую затяжку, облизываешь губы, словно пытаясь распробовать вкус смешанных наркотиков, прищелкиваешь языком и морщишься, сплевывая куда-то на пыльный пол.

- Я ж сказал, что дерьмовая пыль, а он блять еще спорит со мной, - едко улыбаешься и втягиваешь носом плотный белый дым, бросаешь взгляд на брата и несколько мгновений следишь за его действиями, - Да не суетись, тебе что, ебаных пятнадцать лет? Спокойнее, спокойно это делается, блять, без лишних движений. Никто у тебя не отберет твою хуету.

Неторопливо затягиваешься еще раз, прикрывая глаза. Жаль, что этого не происходит на самом деле, жаль, что ты не успел его научить – но ты и не хотел, хотя, может, и согласился бы, если бы братец попросил. Сквозь кучу мата, подзатыльников и откровенных насмешек над ним, чистеньким мальчиком из приличного района, из хорошей, полной, обеспеченной семьи. Ты бы согласился – а он бы выдержал, и, наверное, стоило бы жалеть, что этого не произошло.

Ты мог научить его всему тому, что умел сам, и вряд ли это бы пошло мелкому на пользу. А так он уравновешивал тебя, создавая, в то время как ты только разрушал с методичным наслаждением опытного убийцы. Себя и других, а теперь вот склоняешь к разрушению и Аарона. Саморазрушению – и он поддается тебе, отступает от своего «мне хватит» практически сразу, стоит только немного надавить. У него вообще слишком редко получалось тебе противостоять, несмотря на все ебаное ирландское упрямство. Просто ты был еще более упертым, старшим, авторитетным.
Более сильным.
А сейчас ты просто мертв – тоже не лучший вариант для долгих дискуссий.

- И я никуда не денусь, блять, ты че, мозги совсем проебал в своем Гарварде? – материшься на него, успокаивая, как умеешь; не потому, что хочешь – потому что ему это нужно, он хочет, и его подсознание заставляет тебя произносить эти слова. Давать уверенность в том, что старший блять брат останется сидеть рядом на чертовом грязном матрасе, неуловимо покачиваясь от удовольствия и вдыхая химический дым.

Тени шепчутся и двигаются за вашими спинами, но больше не рискуют подбираться ближе; тени в его голове боятся тебя, хотя ты точно такая же тень, как и прочие, просто имеешь более человеческую форму. Затягиваешься в последний раз – догорающая бумага незримо обжигает пальцы, ты стряхиваешь рваные, дымящиеся клочки в чашку, материшься и трешь ладони друг от друга.
Конечно, ты не чувствуешь боли. И не почувствуешь ничего, даже если брату вздумается затушить сигарету об твою пропитанную яркими чернилами кожу.[ava]http://funkyimg.com/i/22RhZ.gif[/ava][sgn]*[/sgn]
[sta]it's all over[/sta]

+4

10

Тебя убивает не пыль, не Город и даже не Джек, тебя убивает только твоё одиночество - вгрызается в тебя, забирается под кожу, растворяется в крови; ты дышишь им, вдыхаешь этот прогорклый запах, смешанный с херовой дурью и табаком - он отравляет тебя и ты почти видишь, почти чувствуешь как этот яд бежит по твоим венам, окрашивая их в токсично-синий цвет. Ты медленно поднимаешь руку, заворачиваешь рукав потрёпанной, выцветшей от множества стирок рубашки, напрочь забывая о том, что вроде как собирался приготовить новую порцию удовольствия, всё вокруг меняется слишком быстро для твоего измученного разума и если сейчас тебе нужно посмотреть на тонкие нити своей крови на запястье - ты сделаешь это и плевать на всё. Ты не знаешь, когда всё начало разрушаться так стремительно, так нелепо, ты не знаешь, когда переступил какую-то невидимую границу и сделал первый шаг к пропасти - но ты знаешь, что сейчас тебя туда подталкивает, заставляет подойти ближе. Саморазрушение за десять долгих лет превратилось почти в привычку, ты еще пытаешься жить, пытаешься делать вид, что у тебя всё в порядке, проверяешь эссе, контрольные, тесты, оцениваешь работы своих студентов с точки зрения техники, а не вкуса, оцениваешь работы своих студентов с точки зрения вкуса, а не техники - но ты всё равно уже мёртв, высох изнутри и готов сгореть, это всего лишь дело времени. Время пульсирует на твоём запястье ядовитой, насквозь отравленной кровью, ты смотришь на него и оно смотрит на тебя в ответ, ты делаешь вдох за вдохом, делаешь шаг за шагом, приближаешься к краю обрыва. Тебе не страшно, ты не боишься смерти, ты поднимаешь глаза на Джека, смотришь слишком внимательно для того, кто едва ощущает, в каком мире находится, смотришь слишком внимательно для того, кто уже смирился с тем, что ему придётся догнивать здесь, на задворках Города. Джеку похуй, Джек умер быстро, Джек умер - и лучшей смерти для твоего ублюдского брата ты не мог бы придумать, он не успел постареть, не успел утратить разум, он умер так, как жил, ярко и шумно, забирая с собой чужие жизни. Джек оставил тебя одного.

- Нахуя ты умер, Джек? - ты почти не вздрагиваешь от скользкого ощущения холодных пальцев, забирающих у тебя косяк, ты думаешь, что он же просто галлюцинация, почему ты тогда чувствуешь, почему тогда он может дотронуться до тебя и выругаться на хреновую пыль и травку. Возможно, косяк всё еще у тебя, возможно, ты всё еще куришь, жадно затягиваешься пластмассовым дымом вместо него, возможно твои глаза обманывают тебя - нет, не возможно, а совершенно точно; возможно, ты просто отложил тлеющую сигарету в одну из чашек или прямо на матрас - если верен второй вариант, то совсем скоро здесь станет очень жарко. Если и станет, ты этого уже не почувствуешь, так что какая к чертям разница, ты не хочешь сейчас думать об этом, ты не хочешь сейчас думать ни о чем - потому что в эту растянутую во времени секунду получается только жалеть себя, упиваться собственной жалостью и грёбаным одиночеством. Собаку что ли завести или взять какого-нибудь мелкого придурка из приюта, только кто тебе его доверит, блять, а может просто забить на всё и вспомнить наконец о том, что ты обещал своему брату - не тогда, в далёком прошлом, нет, всего пару минут назад; ты обещал ему ангельскую пыль и ты не хочешь заставлять его ждать еще больше. Он говорит с тобой, твоё собственное подсознание говорит с тобой через него, он насмехается и в то же время пытается успокоить, как может - и это правильно, если бы он сейчас начал рассказывать тебе о вреде курения и о вреде дури, ты бы точно не поверил в то, что он рядом; подумай, что это значит, Аарон. Подумай - звучит так просто, но ты не можешь и не хочешь, нахуй мысли, нахуй всё, у тебя есть пыль и твой брат, на сегодняшнюю ночь этого даже слишком много.

В тебе медленно разгорается злость, ты опускаешь кончик сигареты в шипящую, переливающуюся всеми цветами радуги - только в твоём сознании - жидкость, ты закуриваешь снова, огонь горит ровно, огонь не обращает внимания ни на что, огню всё равно, что поджигать - сигарету или дом. Так легко сейчас не закрывать крышку, а просто разжать пальцы, отпустить зажигалку, она бы так здорово, так красиво кувыркалась бы в прокуренном воздухе - ты щёлкаешь зажигалкой, гасишь такой весёлый огонь и бездумно ухмыляешься. Рано, еще рано, какие бы процессы сейчас не происходили в твоём больном разуме, ты еще не готов умирать и не готов сжигать мосты, ты еще хочешь жить, хотя бы пока не кончилась пыль. Ты поднимаешься на ноги, покачиваешься, проходишься по комнате, размахиваешь зажатой в руке сигаретой, дым снова туманит начавшийся было проясняться разум, а значит ты снова выбил немного времени вместе с Джеком - ты оглядываешься на него, он никуда не исчезает и это хорошо, этот ирландский ублюдок всё еще здесь. Ты встряхиваешь головой и резко бьёшь кулаком по грязной стене, рядом с каким-то криво пришпиленным к ней наброском - костяшки начинают саднить и ты коротко, рвано смеёшься. Блять.

- Блять, а я профессор теперь, в этом своём Гарварде, - ты оборачиваешься на Джека, проводишь по своему лицу тыльной стороной ладони, пачкаясь в своей крови - ты думаешь, что она фосфорицирует в темноте вашего дома, ты думаешь, что можно спросить, правда ли это, ты думаешь, можно ли верить бредовому видению. Ты думаешь, что даже если бы он действительно был здесь, ему всё равно нельзя было бы доверять, он мог бы соврать просто потому что так веселее и интереснее для него - но ты доверял ему всю свою жизнь, у тебя было десять лет рядом с ним, у тебя было двадцать лет без него. Сейчас он бесит тебя, раздражает, сейчас тебе хочется врезать ему, хотя ты понимаешь, что это бесполезно, он же блядский призрак, глюк, старая память, какого хера он умер, какого хера ты еще жив - всё начало разрушаться вместе с его смертью.

[ava]http://funkyimg.com/i/22QCr.jpg[/ava]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22QBV.gif[/sgn]
[sta]praying for what your heart brings[/sta]

Отредактировано Aaron Daniel (2015-09-24 12:56:15)

+4

11

Наверное, он винит тебя. Наверное, он может винить тебя или даже должен винить, ведь это ты, ты, только ты виноват в том, что разломал его чертову жизнь. Все переиначил, выдернул с корнем, перевернул с ног на голову – и вместо счастья родителей, известного художника, отца троих замечательных блять детишек, в Городе медленно убивает себя жалкая, бьющаяся в последней агонизирующей попытке выжить копия человека. Конечно, все было бы иначе, если бы Аарон никогда не узнал о вашем родстве, если бы не поперся в гребаную Калифорнию, если бы не терся рядом с тобой долгие годы, если бы не привязался к тебе. Если бы не ты – все было бы иначе, но чувствовать вину совсем не в твоих привычках. Ты слишком мертв для всего этого дерьма типа совести, а при жизни вообще не особенно пользовался ей, так что, твоя совесть девственно чиста. Ты не просил его крутиться рядом, ты не обязывал его называться твоим братом. Наоборот, делал все, чтобы мелкий убрался как можно дальше и быстрее, но, конечно, не потому, что беспокоился – просто он, отсвечивая лазурной наивностью глаз и теребя жесткие кудрявые волосы, охренеть как тебя раздражал. Художник, блять. Творческая личность, мысли о высоком. Нахуя тебе было такое рядом?

Нахуя ты был ему рядом? Только сейчас все становится более-менее конкретным. Понятным. Сейчас он цепляется за тебя, как за старую привычку, за какой-то ебаный гарант прошлой жизни, где все было понятнее и проще. Где он был младше, а ты был… ты просто был, видимо, как блядский якорь, державший его в Калифорнии. И в нормальной, человеческой жизни, но это полный бред, вызванный наркотическим угаром. Такой же, как и ты сам.

- А че, типа нельзя было? – огрызаешься сквозь усмешку и сужаешь черные глаза до тонких щелей, - Твоего разрешения не спросил?
Таким он тебя помнит, таким представляет – таким ты будешь сейчас, на грязном матрасе, в грязной комнате грязного дома, так сильно выбивающегося из нового облика Чарльзтауна. Ты только призрак ушедшей эпохи, отголосок полузабытой мысли, а твой брат – последнее живое напоминание о том, каким был Город. Он не станет таким, какими были вы, не успеет, он слишком взрослый, уже поздно, и время чудовищно, тотально отличается. В гребаном двадцать первом веке нет места Городу твоей юности – и тебе тоже нет места.
Ты умер так, как хотел – и это прекрасный блять конец прекрасной эпохи. Лучшего нельзя было желать, так хули мелкий тут возмущается?

Конечно, понимаешь. Потому что он – это ты, ты – он, вы едины, переплетены узами крови и сладковато-горьким дымом, повязаны Городом, повязаны домом, одной блядской комнатой, мерно покачивающейся тенями по стенам в каком-то коматозном танце. Аарону плохо без тебя, как будто с тобой было лучше. Живым всегда тяжелее, чем мертвым; смерть слишком легкий способ решения всех мыслимых проблем.
Раз – и тебе больше не нужно мучиться с налогами, сварливой женой, долгами, протекающей крышей, артритом, неразделенной любовью и хуй знает, чем еще.
Раз – и свобода.
Удачливый сукин сын, Джеки. Объективно тебе повезло даже в смерти.

В его глазах пляшет пламя, твое любимое пламя – полубезумное, горячее, практически семейное. Тебе всегда нравился огонь, и даже хлебнув его с лихвой в песках Ирака, ты не перестал восхищаться. Пламя – как живое воплощение твоего утраченного рассудка. Твоего – вашего? Кажется, мелкому осталось еще совсем немного до края, до того самого обрыва, в который ты однажды сорвался, и откуда уже не выбраться. Пара-тройка месяцев зависимости, она будет только усиливаться, тени станут еще более живыми, а человек – более мертвым, а потом реальность разобьется на блядский миллиард прогорклых осколков, и исправлять что-то будет уже поздно. Пыль слишком опасна, если не уметь, если злоупотреблять, если раз за разом окунаться раскрашенную кислотными цветами полудрему, чтобы только уменьшить свою боль.

Аарон поднимается – ты остаешься сидеть, расслабленно откидываясь назад и опираясь на локти. По запястьям, рукам струятся языки твоего собственного огня, извиваются, задевая остальные рисунки на коже, почти шипят, как будто выжигая пространство; шипят, отпугивая тени. Ты смотришь на него и лениво ухмыляешься, когда этот придурок бьет кулаком по стене. Точь-в-точь как это делал ты, вот же хреновы привычки через время, а.
- Профессор, блять, - ехидно сплевываешь сквозь зубы, - А нахуя ты профессор? – растягиваешься на матрасе во весь рост, не снимая обуви, и с наслаждением хрустишь позвонками, на секунду даже зажмуриваясь, - Делать тебе что ли больше нечего, кроме как каких-то долбоебов учить всякой херне? Че вы там, ебаных птиц рисуете и купол Капитолия?

Может быть, у вас в роду никогда и не бывало людей с высшим образованием – а может, какой-нибудь твой троюродный дед был лауреатом нобелевки, тебе совершенно плевать. Это не имеет значения, твой призрак, слепок, твоя тень, твой отпечаток в памяти Аарона, как и ты, не способен воспринять такую реальность, в которой нужно выебываться и достигать каких-то чертовых высот, чтобы кому-то что-то доказать. Заслужить ебаный статус в обществе, быть полезным человечеству.
Ты жил ради удовольствия – а иначе зачем вообще жить? Кому нахуй нужна такая жизнь?[ava]http://funkyimg.com/i/22RhZ.gif[/ava][sgn]*[/sgn]
[sta]it's all over[/sta]

+4

12

Комната расплывается, ты закрываешь раздражённые, покрасневшие от усталости и едкого дыма глаза, стоишь, еле заметно покачиваясь в ритм какой-то только тебе одному слышимой музыке, всё исчезает в темноте, тебя не существует - не существует и его. И вокруг несуществующего тебя, вокруг несуществующих вас шумит море, липкие щупальца спрутов тянутся к тебе из-под толщи воды, но ты не замечаешь, не слушаешь, не хочешь видеть, море пахнет солёной кровью и сладкой травкой, и химической пылью; как будто кто-то поджёг ангельские крылья в полёте и этот ебанутый ангел, непонятно нахрена заглянувший в Чарльзтаун, разбился прямо о грязный асфальт. Если ты выглянешь в окно, ты увидишь его труп? Под веками расплываются разноцветные круги - вспыхивают красным (красный - цвет пролившейся крови), жёлтым (жёлтый - цвет потрескавшейся кожи), голубым (голубой - цвет вен на твоих руках), фиолетовым (фиолетовый - цвет наливающихся синяков), розовым (розовый - цвет свежего мяса). Ты затягиваешься, всё еще не открывая глаз, лёгкие наполняются водой и песком, ты кашляешь, глупо, нелепо, как будто ты только начинаешь курить, как будто это твоя первая сигарета, а ты - просто сопливый мальчишка, слишком стремящийся понравиться своему нашедшемуся наконец брату. Прошло двадцать лет, он уже давно мёртв, но ты всё еще цепляешься за него, словно он единственное, ради чего тебе стоит жить - или единственное, из-за чего ты должен умереть. Тебе кажется, что густой, чёрный дым, который ты выдыхаешь, опускается вниз, стелется по полу, ластится к нему, хочет насквозь пропитать старое скрипящее дерево, ты не видишь этого, но чувствуешь - ты не смог бы ответить, почему вообще тебя это волнует. Какая тебе разница, что случится с дымом, если тебе нет дела даже до того, что случится с тобой? Море вокруг затихает и скользкие прикосновения исчезают, оставляя после себя горящую огнём кожу, оставляя после себя неприятные холодные мурашки вдоль позвоночника - ты открываешь глаза и Джек всё еще здесь. Джек здесь вместе со своей ухмылкой, яркими татуировками, прокуренным, насмешливым голосом, Джек здесь, но его уже давно нет, странно, что ты сам еще существуешь в этой дрожащей, идущей мелкой рябью реальности. Странно, что ты еще способен на такие подробные, отчетливые, живые галлюцинации, странно, что он пришёл именно сейчас, странно, что не пришел раньше - и странно, что тебе кажется, что лучше бы он не приходил совсем. Тебе больно, тебе хочется кричать, тебе хочется снова врезать кому-нибудь, хотя бы стене, разбить костяшки окончательно, сломать узловатые пальцы, может быть совсем другая боль отрезвит тебя, приведёт в чувство. Ты не узнаешь, ты не станешь проверять, огонь вспыхивает внутри, но выдыхается почти сразу, ты опустошённо делаешь пару шагов и снова опускаешься на матрас, сигарета тлеет в твоей руке, ты судорожно делаешь еще одну затяжку, тебе вдруг становится страшно упустить хотя бы каплю.

- Типа нельзя было, уёбок, - хрипло материшься, валишься на спину, ты бы никогда не решился с ним так разговаривать - если бы он был жив, если бы ты был в здравом рассудке, но его больше нет, а ты... Остатки твоего разума сдаются под натиском ангельской пыли, ты слишком слаб, чтобы сопротивляться ей, ты слишком слаб, чтобы найти в себе силы прекратить, потушить сигарету, проветрить комнату и просто лечь спать - завтра будет новый день и, возможно, он окажется лучше, чем предыдущий, лучше, чем все предыдущие со дня его смерти. Возможно - возможно завтра всё будет только хуже, это повторяется вот уже почти десять лет, откуда взяться исключениям в этой блядской цепочке? Ты шмыгаешь носом, облизываешь ставшие слишком сухие губы, смотришь в потолок - боковым зрением ты следишь за Джеком, ты знаешь, что он не может ничего тебе сделать сейчас, он же блять глюк, а ты, ты относительно жив, - Мог бы блять как-то... А, да что теперь, - ты снова затягиваешься и с неохотой протягиваешь ему сигарету, ты же обещал поделиться, обещал - и всё еще стремишься выполнять свои обещания, даже если ты дал их своему бредовому видению.

- Доброе и вечное, блять, вбиваю в неокрепшие юные умы, как они меня заебали все, Джек, как меня всё заебало, ты не поверишь, хотя какая нахуй разница, поверишь ты или нет, - ты практически неслышно бормочешь себе под нос, какая разница, если он - это ты, он всё равно услышит и поймёт, слова путаются, мысли путаются, в воздухе кругами витает пыль, то ли обычная, то ли ангельская, или, может, это пепел, оставшийся от твоего брата, может, ты сейчас вдыхаешь его и он намертво впаивается в твои лёгкие вместо дури, отравляющей разум. Как это могло произойти, как это всё могло случиться с тобой, почему ты настолько одинок, что проводишь свои ночи в компании сигарет, пыли и призраков прошлого, куда делись все те, кому было не наплевать на тебя, куда делись все те, на кого было не наплевать тебе. От сжимающей горло тоски вперемешку с наркотическим дурманом хочется завыть на блядскую, скрытую облаками луну, кажется, проглядывающую прямо сквозь потолок, старые перекрытия и гнилую крышу твоего, вашего с Джеком дома. Ты оказался слишком слаб и Город совсем скоро поглотит тебя - тебе почти не страшно.

[ava]http://funkyimg.com/i/22QCr.jpg[/ava]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22QBV.gif[/sgn]
[sta]praying for what your heart brings[/sta]

+3

13

Его ругань смешит, его резкость кажется забавной – могла бы казаться, ты бы запросто мог расхохотаться, заяви он тебе такое при жизни. Неожиданно у щенка прорезались зубы и голос, ну надо же, блять. Нет, правда смешно, и ты бы хрипло, издевательски ржал - это было бы первой реакцией после секундного замешательства и привыкания к ситуации. А потом ты вполне мог бы сломать братцу нос или выбить пару зубов, даже не перестав улыбаться. Не потому, что ты такой обидчивый или не согласен с ним – кто бы спорил, ты был тем еще уебком, подонком, ублюдком, мразью и беспринципным моральным уродом. Это очевидный факт, и ты никогда не обманывался насчет отсутствия у себя каких-то общепринятых положительных качеств. Но одно дело – правда, и совсем другое – уважение к тем, кто старше, опытнее и сильнее. Уважение в рамках Городских правил и банального чувства самосохранения: нарываясь на старшего брата, стоит предполагать, что получишь по роже.

Но это все осталось в той реальности, ушедшей навсегда, ускользнувшей пеплом между пальцами. Твоим пеплом – сигаретным пеплом, а может, будущим пепелищем вашего дома, которому давно пора было бы сгореть к хуям и спалить заодно Город, предавший ваши идеалы. Продавшийся яппи на машинах среднего класса, как какая-нибудь дешевая шлюха – за бесполезные побрякушки вроде чистых улиц и спокойных ночей. Ты знаешь, что Город уничтожил бы тебя раньше за такие мысли, стер бы в порошок силой своего странного влияния на жизнь каждого из его детей, но тебя и так нет, нечего уничтожать, и твой Чарльзтаун медленно умирает, чахнет следом. Его крупицы до сих пор вспыхивают огоньками чертовой ирландской непокорности, как сгорающими крупицами пыли, в размыто-голубых, совсем мутных от подернувшей их пелены наркотического угара и подступающей смерти глазах твоего брата. Но это уже не то; Город останется в памяти, как остался в памяти ты, Город рассыплется в прах, смешавшись с дорожной пылью двадцать первого века. Город утянет за собой и Аарона, потому что твой наивный братец додумался вернуться туда, откуда ты благоразумно съебался.
И чем он блять думал?

Забираешь сигарету из его рук коротким, небрежным жестом человека, привыкшего к вредным привычкам слишком сильно и слишком давно. Ты куришь – курил с детства, и даже не помнил, когда впервые попробовал дурь. Кажется, тебе было лет четырнадцать, а может двенадцать; Аарон так не похож на тебя, он добивает свою любовно выращенную душевную чистоту только сейчас, перевалив за сорок лет, как будто наверстывает упущенное. А дожил бы он до этих лет, повернись все иначе? А дожил бы ты?

Делаешь медленную, почти ленивую затяжку – тебе нечем ощущать действие наркотика, уже не получится как раньше, ты даже не получишь минимального удовольствия, но будь ты жив, разве стал бы отказываться от пыли? И ты соглашаешься, и затягиваешься, задерживая во рту густой дым, а потом запрокидываешь голову и выдыхаешь его тонкой струей, прямо в извивающиеся под потолком тени. Мрак вздрагивает и почти шипит – удовлетворенно ухмыляешься, набираешь в несуществующие легкие еще немного дряни, чтобы снова выдохнуть ее и заставить липкие щупальца пугливо дернуться и отползти подальше. Они – безумие и гибель твоего брата, а ты, видимо, тут в роли защитника, только нахер тебе надо его защищать? Ты делаешь это только потому, что тебе нравится, как мрак реагирует на дым и твое присутствие. Потому что Аарон так помнит, и он чертовски прав в своих воспоминаниях.

Пока же он продолжает говорить; время искажается, фразы путаются местами, шепот ломается об острые грани пространства, растекается лиловыми и ядовито-зелеными пятнами по реальности. Не слышишь его, но тебе и не нужно его слышать: он говорит сам с собой, а ты всего лишь голос вторящего ему помутившегося рассудка. Аарон говорит, и ты… нет, не чувствуешь, тебе нечем чувствовать, и не понимаешь, но осознаешь его отчаяние. Его боль, и те судороги, в которых бьется в нем угасающий жар жизни. Как же ему одиноко, твоему глупому младшему брату, зачем же, ну вот нахуя он загнал себя в ловушку, что за страсть к саморазрушению, ему ведь грозила такая чистая, светлая, до зубовного скрежета счастливая жизнь.

Если бы он не связался с тобой.
Ты не просил его, он сам этого хотел – ты всего лишь не препятствовал так, как мог бы, наверное. Если ты в чем-то и виновен, то только в невмешательстве.
Не считая, конечно, хуевой тучи загубленных жизней, но это уже не относящиеся к делу детали.

- Ну и нахуя ты это делаешь тогда, я блять не понял? – делаешь еще затяжку – сигарета даже почти не уменьшается в размерах, на самом деле ведь он курит один, - Чтобы валяться тут, как говно, и страдать, что тебе пиздец как хуево?
Возвращаешь ему сигарету и рывком поднимаешься на ноги. Нет, ты не уходишь, просто делаешь медленный круг по комнате, отвратительно шаркая подошвами по полу, скрипя половицами и размазывая полузасохшие пятна краски. Смотришь на рисунки, слегка наклонив голову набок и сузив глаза, как будто вот-вот выплюнешь очередное оскорбление, но молчишь – только прищелкиваешь языком и переходишь к следующему творению твоего брата. Тебе всегда казалось, что он умеет рисовать и рисует неплохо, насколько ты мог об этом судить; судя по нынешней профессии, не только ты так думал, и, видимо, даже как-то разбирался во всей этой художественной херне.

- Слыш, - замираешь у окна, всматриваясь в изменившийся родной пейзаж, недовольно шмыгаешь носом, морщишься и оборачиваешься, - Ты блять хочешь жить как Горожанин? – вытягиваешь руку в сторону, туда, где на расстоянии нескольких кварталов от вашего дома, высится монумент Банкер-Хилл, - Так прекращай, блять, выебываться. Развел сопли.[ava]http://funkyimg.com/i/22RhZ.gif[/ava][sgn]*[/sgn]
[sta]it's all over[/sta]

+3

14

В этом мире слишком многое решает сила, к чертям талант, к чертям мозги, деньги, образование - всё к чертям, на грязных тёмных улицах Города имеет значение только то, сможешь ли ты выжить, вступив в схватку с реальностью, или же отступишь, скуля и трусливо поджимая хвост. Ты всего лишь не боишься - боли, силы, крови, ты не умеешь драться, ты слишком давно этого не делал, времена сломанных носов и содранных костяшек давно прошли - ты смотришь на тыльную сторону кровоточащей ладони, разбитую о стену этого чересчур старого дома, ты смотришь и рывками возвращаешься в прошлое. Прошлое окутывает тебя густым туманом, прошлое настойчиво напоминает о себе, ты делаешь затяжку и тебе на какое-то мгновение кажется, что вокруг старой кинолентой мелькают воспоминания, пыль всё не заканчивается, тебе становится холодно и в то же время ты горишь, сгораешь в жарком пламени. Огонь ползёт по твоим рукам, ты видишь его, видишь, как он охватывает запястья, цепляется за предплечья, вплавляется в кожу чужими татуировками, руки дрожат, ты весь дрожишь - в воздухе мелькают помехи, как в древнем телевизоре, всё еще пылящемся где-то внизу, изображения накладываются одно на другое и тебе кажется, что сквозь тебя, сквозь твоё тело проступает Джек. Ты давишься смехом, давишься кашлем, дым всё еще обжигает лёгкие, ты медленно затягиваешься, тебе хочется почувствовать каждый раскалённый вдох, ты ощущаешь все тонкости этой до жути приятной боли, сигарета догорает, но ты уже знаешь, что приготовишь еще, остатки дури ждут тебя и ты не станешь медлить. Сейчас, только полежишь вот так еще пару мгновений, время прерывисто течёт, то перескакивая сразу через несколько минут, то наоборот возвращаясь обратно, снова и снова повторяя тебе какие-то невнятные клочки разговора. Уши закладывает и тебе кажется, что ты не у себя дома, нет, ты в кабине самолёта и вы идёте на взлёт, ты знаешь, что совсем скоро этот самолёт врежется в башни-близнецы и от них, как и от тебя, не останется ничего. Дерьмовую пыль тебе всё-таки подсунули, дерьмовую, но другой у тебя всё равно нет.

Ты один, ты совершенно один здесь, ты помнишь это, ты закрываешь глаза, но его голос врывается в твоё сознание, пытается вытащить из бездны, это странно, это так странно, что ему не плевать - он насмехается, ему всего лишь скучно и нужно что-то сказать, твой рассудок заставляет его произносить слова ободрения, у тебя есть сотни оправданий, сотни объяснений. Ты предпочитаешь врать самому себе, как делал всю свою жизнь, тебе хочется верить, что он заботится о тебе, хочется верить, что ему не всё равно, что с тобой случится, хочется верить, что он всё еще рядом. Джек курит, Джек разделяет с тобой херовую дурь и глючные видения, Джек... Десять лет назад ты был готов почти на всё ради подобного, с тех пор утекло слишком много воды, прошло слишком много времени - ты всё еще зависим от него и его мнения, даже если он всего лишь долбанный глюк. Когда же это закончится, когда ты наконец освободишься, почему ты всю свою жизнь цепляешься за что-то, почему даже сейчас не можешь считать себя по-настоящему свободным - сначала драки, рисование, потерянный брат, ирландские корни, теперь вот пыль, всегда есть то, что держит тебя, только сейчас уже не в реальности, совсем нет.
- Я не могу уйти, я не могу, ты не понимаешь... - ты кусаешь обветренные губы, ты пытаешься объяснить как умеешь, тебе стыдно, но ты действительно не можешь, университет - то единственное, что осталось у тебя от прежней жизни, ты ненавидишь его, но если ты уйдёшь, всё рухнет еще быстрее, еще стремительнее. Не этого ли добиваешься ты, не этого ли добивается он? Джек лишь отражение тебя, отражение твоих искажённых пылью мыслей, Джек не скажет тебе ничего из того, о чём бы ты не думал сам, но даже это не успокаивает тебя - скорее пугает. Ты жмуришься от едкого дыма, сигарета снова оказывается в твоих пальцах, он поднимается на ноги, ты не смотришь, ты слушаешь - слова режут сознание не хуже, чем дым режет глаза. Ты действительно непозволительно раскис, разнылся, растёкся по грязному матрасу, ты вздрагиваешь и кое-как садишься, комната кружится яркой каруселью, тебя немного мутит, но ты поднимаешься на ноги. Кеды давно отброшены в сторону, босые ступни зарываются в пушистую пыль, обычную пыль, колышущуюся тёмным ковром, тебе кажется, что ты вот-вот утонешь, пыль превратится в зыбучие пески, но нет, она держит тебя и ты ощущаешь скрипучие доски пола. Ты стоишь, горбишься и затягиваешься почти догоревшей сигаретой - сквозь иссиня-чёрную мглу проступают мутные силуэты твоих картин на искорёженных твоим восприятием стенах, проступает мутный силуэт твоего брата на фоне открытого окна.

Там, за этим окном - ваш Город, ты подходишь ближе, ты весь окутан дымом и тебе кажется, что ты чувствуешь запах застарелой тоски, тебе нужен воздух, тебе нужно остудить голову, тебе нужно сделать хотя бы один чистый вдох. Город помогает тебе, своему сыну, блуждавшему во тьме слишком долго, но в конце концов оказавшемуся там, где должно, там, где на самом деле твоё место - Город помогает и сильный порыв ветра врывается в комнату, бумаги разлетаются, разлетаются клочья пыли, створка окна с силой бьётся об стену, проходит сквозь призрак твоего брата. Ты слышишь звон стекла. Взгляд скользит, царапает белки глаз, цепляется за неторопливый полёт осколков - звук появляется быстрее, чем осколки достигают пола, всё словно в замедленной съёмке, голова кружится, когда ты так же заторможено опускаешься вниз и пальцы скребут доски, поддевают битое стекло. Кровь капает вниз, ты выпрямляешься, сигарета зажата в зубах - в твоих руках блестит, переливается в неверном свете фонарей, твоё невнятное будущее, такое же хрупкое, такое же омытое твоей кровью, такое же впитавшее в себя горечь и дешёвую дурь.

[ava]http://funkyimg.com/i/22QCr.jpg[/ava]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22QBV.gif[/sgn]
[sta]praying for what your heart brings[/sta]

Отредактировано Aaron Daniel (2015-10-01 15:00:53)

+2

15

Если бы это все происходило не сейчас, если бы все это случилось раньше, намного раньше, пока ты был еще жив, пока мелкий был еще действительно мелким; если бы у него обнаружилась эта ваша семейная блять страсть к саморазрушению, ты бы, может, вытянул его из бездны очень и очень быстро. Тебе хватило бы рывка – при желании, конечно, без желания ты бы не стал делать ровным счетом ничего, даже если бы Аарон подсел на иглу. Но если бы захотел, ты бы вернул его в нормальное состояние парой оплеух, вывел бы из любой ебаной ломки, и по морде еще бы пару раз воспитательно съездил, чтобы не занимался всякой хуйней. Если бы. Но только ты уже мертв, слишком давно и окончательно – как будто можно было умереть не до конца. Ты даже не привидение, ты не можешь совершенно ничего, тебя не существует. Ты галлюцинация – и галлюцинации позволено говорить только то, что заставляет ее говорить измученный наркотой разум другого человека. Ты не можешь ничего теперь, только шугать тени по углам и делать вид, что раскуриваешь вместе с братцем его наркоту. Не можешь ничего – и, наверное, не хочешь.
Потому что ты не можешь ничего хотеть.

У тебя было так много эмоций, ты никогда их не стеснялся, разве что совсем в юности, разве что совсем постыдных, вроде грусти или нелепой жалости к себе, которая в Городе могла убить быстрее, чем нож под ребра. Которая убивает Аарона сейчас. И все равно ты жил, ярко и неприкрыто, ты горел, как горят твои руки въевшимися под кожу синими чернилами, как горят твои глаза, отражая скупой свет фонаря за окном. Сейчас не осталось ничего, и это, наверное, очень странно ощущать. Только внешне нет никакой разницы, ты не меняешься внешне, и должен быть благодарен чужому расслабленному дешевой пылью рассудку за то, что он представил – придумал тебя таким, а не с дырой от пули в виске. Это бы портило картину и добавляло бы вполне реальному, подернутому безумием пространству, толику искусственности. Без следов ранений ты совсем как живой, и ты видишь, что братец воспринимает тебя почти живым. Хочет воспринимать. Хочет видеть.

- Да куда уж мне блять понимать, - насмешливо, почти презрительно выплевываешь фразу сквозь зубы, - Универов не кончал, простите, у меня все как-то попроще было, без дипломов и ебаной шапочки, - делаешь двумя пальцами невнятное движение, криво обрисовывая силуэты нелепого головного убора; однажды вы, еще пацанами, ради интереса пробрались на вручение какой-то гарвардской херни, и ты, посмотрев на этот пиздец, окончательно уверился в том, что умненькие богатеи все наглухо ебнутые. Иной причины, почему они гордятся такими странными вещами, в тринадцать лет ты придумать не смог – а потом уже было как-то не до этого.

Наверное, Аарон в тринадцать лет думал иначе. Он всегда думал иначе, и только сейчас, оказавшись слишком близко к краю, на котором ты балансировал всю жизнь, этот когда-то до смешного наивный дурень может хоть немного тебя понять.

На самом деле, ты, наверное, даже мог бы им гордиться. На самом деле, это неплохое достижение для человека из вашей семьи, для человека с вашей наследственностью. Для Кембриджа, конечно, рядовая хуйня, но они все там слишком образованные, вылепленные из другого теста, но здесь, в Чарльзтауне, быть профессором в Гарварде – нечто из ряда вон. Выбившись в люди, в Город не возвращаются, ты ощутил это на собственной шкуре, хотя никогда не забывал законов, по которым вырос. У мелкого все пошло наперекосяк: сначала выбрался, потом пытался вернуться, потом выбился в люди – и вот теперь занимается тем, чем ты занимался всю свою жизнь. Убивает себя, медленно, планомерно, с особым чувством.

И убьет, и Город поможет ему в этом с извращенной радостью старого ублюдка. Город будет убивать его, внушая, что так и должно быть, что Аарон возвращается к своим корням, но только вот корни уходят слишком глубоко в землю, туда, где невозможно дышать. Вместо традиций он получит могилу, такую же могилу на старом чарльзтаунском кладбище, вроде той, в которой давно уже сгнил твой отец и ваша с мелким матушка. Какую получил бы и ты, если бы вовремя не подсуетился уехать; ты ведь знал, что делаешь, почему он блять тебя не послушал?
Почему ты не удосужился ему это рассказать?

Время идет невнятной рябью, пространство поворачивается вокруг своей оси, тени недовольно жмутся к стенам. Это все в голове твоего брата, конечно, это все его рассудок – ваш рассудок, ты бы никогда не подумал, что однажды вы будете делить сознание. Одно на двоих, как делили половину вашей крови, а теперь еще и делите этот дом. Ты бы мог так много рассказать о нем и о Городе, но Аарон не спрашивает, а сам ты всегда предпочитал молчать, и будешь молчать, потому что не нарушишь привычки, отпечатавшейся не в твоей памяти.

Но все же ты говоришь ему что-то, что может считаться поддержкой, потому что мог бы это сказать; удивительно, но мелкий понимает тебя. Теперь понимает, когда дышит почти тем же воздухом – почти тем же отравленным дымом, которым ты дышал почти половину своей чертовой жизни. Тем же самым ветром, который врывается в комнату, разбивая хлипкое, старое стекло одним ударом об стену. Ты делаешь шаг назад и материшься, но створка не причиняет тебе вреда, потому что в воображении твоего брата этого не может случиться. В его голове ты бесплотный дух – быть может, поэтому Аарон принимается собирать осколки с пыльного пола голыми руками, поэтому стоит на полу без обуви, рискуя порезать вообще все, быть может, поэтому он не считается с твоим мнением.

Ну ничего, ты это быстро исправишь.
- Совсем блять, что ли? – теперь вы почти ровесники, но ты все равно сильнее, ты всегда будешь сильнее в его воображении, а может, был бы и в реальности; поднимаешь его почти за шкирку, сгребаешь за грудки и заставляешь встать, встряхивая так, что чуть не выбиваешь тлеющую сигарету, - Нахуй тебе этот мусор, бля? Обдолбался? Сразу видно, нихуя не умеешь. Дай…
Отбираешь у него остаток пыли, суешь сигарету в рот, выпуская к потолку еще одно густое облако белесого дыма – облако расцветает всеми цветами радуги на долю секунды, а потом теряется во мраке.
[ava]http://funkyimg.com/i/22RhZ.gif[/ava][sgn]*[/sgn]
[sta]it's all over[/sta]

+2

16

Тебе кажется, что рёбра стягивает раскалёнными докрасна железными обручами, ты еще пытаешься сделать вдох, но уже знаешь, что не сможешь, ты еще пытаешься жить, но уже знаешь, что мёртв. Тени вокруг больше не пугают, холодные скрипучие доски пола впиваются в колени, пробираясь занозами сквозь истончившиеся джинсы, дом цепляется за тебя, дом хочет слиться с тобой, дом хочет, чтобы ты исчез. Этого хочет и Город, щербато ухмыляется тебе выбитым окном, окутывает дымом и галлюцинациями; тебе кажется, что ты слышишь его смех - хриплый, надрывный, почти торжествующий. Город мёртв, как и ты, но вы всё еще вместе дышите этим прокуренным воздухом, создавая глупую, бестолковую иллюзию жизни - кто вам поверит? Ходячие мертвецы, давно уже высохшие изнутри, ты стремишься только к саморазрушению - но Город, Город хочет разрушить тебя, Город хочет разрушить всех, кто попадёт к нему в цепкие, морщинистые, пропахшие тиной и смогом руки. Когда-то, когда-то слишком давно - двадцать лет или три минуты назад, время больше не имеет значения - ты верил, что он поможет тебе, как верил и в себя, и в своего брата. Теперь от веры остались лишь клочья, обрывки, ошмётки, осколки - ты сглатываешь, зажимаешь всё еще тлеющую сигарету пальцами, пачкая её в крови, тебе уже плевать, ты смотришь на битое стекло в своих ладонях. В тусклом свете ты видишь своё отражение, оно множится, дробится - расширенные зрачки, покрасневшие глаза, осунувшееся лицо и растрёпанные как и всегда волосы. В тусклом свете ты видишь, как отражение пачкается в твоей крови; ты не чувствуешь боли, не чувствуешь холода или жара, не слышишь, не осязаешь - уши словно набили ватой, но в сознание медленно прокрадывается шепот, становится всё громче, всё отчетливее, пока наконец звуки снова не атакуют твоё измученное тело.

Створка окна с грохотом бьётся о стену, где-то вдалеке оглушительно лают собаки, по улице проезжает машина - судя по звуку мотора какая-то старая развалюха, но это всё неважно, важно ведь совсем другое, верно? Ты смотришь ему в глаза, когда он поднимает тебя на ноги за шкирку, как зарвавшегося щенка, ты смотришь ему в глаза, пытаясь хоть немного сосредоточиться, ты смотришь - в тёмные глаза своего брата, в тёмные глаза своей галлюцинации, внезапно вышедшей из-под контроля. Осколки вырываются из твоей ладони, расслабленные пальцы не в силах их удержать, осколки вырываются - дикими, напуганными птицами; ты думаешь, что им бы взлететь сейчас, прорваться сквозь мерцающий потолок и упорхнуть в ночное небо, но они падают на пол и тонут в крови, тонут в пыли. Тебе хочется зажмуриться - ты боишься, что тогда всю комнату зальют волны крови, ты боишься, что утонешь, ты боишься, что останешься один. В руке остаётся зажатым последний обломок твоего безумия, острая кромка стекла режет тонкую кожу, но боли больше нет, как нет и тебя самого, ты сжимаешь его, не желая выпускать, и широко улыбаешься, глядя на Джека. Тебе хочется врезать ему лбом в переносицу, он так близко, что этот резкий удар мог бы сломать ему нос - и к твоей крови добавилась бы его, и ты бы услышал хруст костей, и ты бы наконец отомстил бы ему. За всё - за твою искорёженную жизнь, за его нелепую смерть, за то, что он оставил тебя, за то, что не оттолкнул сразу, за то, что его больше нет рядом.

- Обдолбался, - ты только киваешь и улыбаешься, почти как в вашу первую встречу, ты не ударишь его, конечно, не ударишь, тебе страшно, что он исчезнет от слишком быстрого движения, тебе страшно, что он исчезнет - сигарета догорает уже в его руках, он затягивается, выпускает густой дым. Ты поднимаешь взгляд, отслеживая движение медленно поднимающихся нитей - под самым потолком они вспыхивают всеми цветами радуги и ты на мгновение прикрываешь глаза, щурясь от чересчур яркого света. Джек даже херовую пыль курит не так, как ты, она не окутывает его серостью, совсем наоборот - побуждает жить, показывая все краски мира. Джек всегда был лучше тебя - и остаётся лучше даже после своей смерти, и остаётся лучше даже после смерти твоей души. В темноте комнаты все углы сглаживаются, все линии стираются, ты делаешь шаг назад, освобождаясь из его хватки - и видишь, как вдоль огней пламени по его предплечью змеится шрам. Ты почти не помнишь его, он перекрыл его практически сразу после вашего знакомства, в твоей памяти всплывает яркий демон на этом самом месте - сейчас он блекнет, обнажая реальность, которую он наверняка стремился забыть.

- Почему ты не довёл дело до конца? - ты покачиваешься на нетвёрдых ногах, смотришь расфокусированным взглядом, ты чувствуешь, что он поймёт, о чём ты, ведь он сейчас - продолжение тебя и твоего разума, - Почему не умер тогда? Как это было, Джек? - ты не знаешь, зачем спрашиваешь, он ведь просто высохшие воспоминания, он не скажет тебе больше, чем известно тебе самому, но реальность размывается и ты снова на какое-то мгновение позволяешь себе поверить, что он настоящий. Если бы он действительно был здесь - всё бы происходило совсем не так, но тебе плевать, ты болен, обдолбан дешевыми наркотиками и бесконечно одинок. Ангельская пыль витает в твоей голове точно так же, как настоящая разлетается по комнате, ангельская пыль дурманит разум, сковывает тело - в твоей руке всё еще зажат острый осколок стекла.

[ava]http://funkyimg.com/i/22QCr.jpg[/ava]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22QBV.gif[/sgn]
[sta]praying for what your heart brings[/sta]

+3

17

Мир безумен, мир плывет и искажается, теряя четкость очертаний, забывая законы физики, логики и здравого смысла. Мир меняется – мир умирает в голове Аарона, и ты ощущаешь чужими рецепторами, как меняешься вместе с его скупым окружением безнадежно одинокого человека. Все это слишком похоже на какую-то странную картину в стиле сюрреализма, в котором ты ничего не понимаешь, не понимал и уже не поймешь. Как будто твой братец насмотрелся альбомов по искусству перед тем, как взяться за косяк, но это не так. Все – лишь его подсознание, его фантазия, его собственное безумие, а наркотик только добавляет красок, брызгами разлетающихся с твоих пальцев по неестественно-мягким стенам грязной комнаты.

Ты делаешь затяжку – Аарон говорит, растягивая губы в идиотской, слишком знакомой вам обоим улыбке. Его голос расползается по пространству гулким, вязким эхом, путается в истончившемся переплетении балок на чердаке, застревает между липкими щупальцами теней, бьется об неровные, слишком яркие грани реальности. Пыль дробит восприятие на колючий витраж искаженных ощущений, сквозь которых всполохами пробивается свет фонаря за окном – и свет крохотного огонька тлеющей сигареты в твоих тонких, шершавых пальцах. Безумная пляска света похожа на рябь солнца на поверхности воды в немыслимо хороший день; только вот солнце давно заменил электрический суррогат, только вот радость жизни заменила дешевая дурь, только вот саму жизнь вот-вот заменит смерть.

Она уже здесь, не на пороге – повсюду, ее дыхание рассыпано в сладковато-горьком воздухе, она оседает сыростью и пеплом в легких твоего брата, она сжимает ледяные, пока еще неощутимые пальцы вкруг его горла. Ты не видишь этого, как и он, но ты можешь почувствовать.
Тебе всегда слишком хорошо понимал эту костлявую старуху, потому что служил ей своим удобным безумием. И теперь она здесь, бок о бок с тобой. Она ждет.
И Город ждет.
Они следят за тем, как твой брат медленно догорает в своей последней (?) агонии. Следят – и наслаждаются представлением.

Как тебе это, Джеки? Если бы мог по-настоящему чувствовать, если бы мог думать, если бы понимал? Тебе бы сейчас разозлиться, перевернуть гребаные мольберты, разломать все, что можно, расколотить окно, вырвать из рук этого придурка стекло, разбить ему лицо парой ударов, а потом выволочь прочь из этого блядского дома, из этого района, из этого города – и пусть живет, долбоеб, пусть живет, пока может!

Но ты не можешь его спасти. Ты и не станешь.
И стал бы, если бы мог?

Взгляд скользит по твоим рукам, ты перехватываешь его – видишь, как сквозь время и кожу, заштрихованную цветными линиями татуировок, проступает белесый шрам. Ты почти забыл о нем, пока жил, тебе никогда не было нужды помнить моменты слишком тесного соседства смерти. Это привычно, это естественно, это просто и обыденно – не для Аарона, конечно. Он чересчур мягок, чересчур чувствует; совсем другой и всегда останется другим, даже проживи он десять, двадцать, сорок лет в Городе. Это в подсознании и этого не исправить.
Даже если он очень хотел быть похожим на тебя.
Быть тобой.
Особенно если хотел.

Как сейчас хочет знать, как будто планирует повторить твой ебанутый, совершенно ненужный опыт. Ты не можешь сказать, что попытка суицида в девятнадцать научила тебя ценить жизнь больше или меньше, чем раньше. Ты не можешь внятно объяснить, почему блять вообще решился на нее и почему больше не повторял. Ты не можешь – потому что мелкий знает о тебе слишком мало, чтобы его разум, память могли говорить через тебя. Впрочем, обладай ты собственным рассудком и правом выбора, разве стал бы рассказывать ему что-то подобное?

Возможно, не будь ты настолько закрыт, не приучен говорить о себе и своем прошлом по минимуму, ты бы предупредил братца о том, чего ему стоит опасаться. О том, чего делать не следует, а что было бы сделать неплохо – куда тебе, конечно, до его пафосной образованности, но все-таки ты научился понимать эту жизнь. И научился лучше, чем он, быстрее, чем он. Поэтому ты умер сравнительно счастливым, настолько, что и теперь отравляешь его реальность своим неоправданно уверенным присутствием. А он живет, живет и мучается, пытаясь воссоздать по крупицам радости твоего существования, будто надеясь, что это поможет обрести покой.
Но твоя реальность никогда не была спокойной, потому что вокруг тебя творился бесконечный пиздец, и с годами менялся только размах. И даже теперь, когда ты мертв – мертв слишком давно, чтобы вредить кому-то, - продолжаешь сеять хаос. И в глубине несуществующей уже души, наверное, наслаждаешься этим, да, Джеки? Ты ведь достаточно ублюдок для подобного.
Даже слишком.

- Че? – насмешливо переспрашиваешь, недовольно сводя брови к переносице; ты отлично услышал, ты все понял, но оставить суть вопроса без реакции не смог бы никогда – и ты язвишь, ты сочишься пропитавшим тебя за годы жизни ядом, отзываясь даже на формулировку, и словно стремясь показать братцу, какую хуйню он несет. Потому что это хуйня.

- А нахуя? Мне так-то жить нравилось, - машинально скребешь короткими ногтями по шраму, делаешь еще две затяжки, и отшвыриваешь догорающие остатки вашего общего разбавленного прогорклого сумасшествия в одну из чашек прицельным щелчком.
На самом деле, у всего была причина, но Аарон уже не способен ее узнать – и поэтому ты огрызаешься, отшучиваешься, отплевываешься от его расспросов. Ты бы мог, наверное, рассказать, что под воздействием кокса по тебе когда-то слишком сильно ебнуло твое одиночество, ты слишком обиделся и запутался – разве при отсутствии должного опыта приема тяжелых наркотиков требуется большая доза, чтобы начать творить хуйню? Ты бы мог рассказать, что с того света тебя вытащил Эрр, и переживал из-за случившегося все эти годы, пока ты не забил шрам уродливым лицом нарисованного демона. Ты бы мог сказать, что почти не помнишь ощущение медленно подступающей смерти, но оно тебе не понравилось тогда, и поэтому, быть может, ты решил больше не повторять. А может потом тебе стало просто некогда.

Ты мог бы – но ты не можешь. Эти секреты ты утащил за собой в могилу, и много ли надо, чтобы утащить туда и твоего братца?
Кажется, он уже вполне к этому готов, вот же еблан кудрявый.
Почему бы не уточнить?

- А че, решил тоже попробовать? – ухмыляешься – и реальность передергивается рябью твоей насмешки, - Так херня полная, нахуй надо, - носком кеда отшвыриваешь осколки стекла в дальний угол, и тени недовольно шипят, пытаясь увернуться от режущей кромки, - Пыль есть еще? А вискарь? Или ты типа трезвенник и мажешься?
Все может быть, твой братец был почти таким, когда вы оба жили, и неважно, что с тех пор утекло слишком много воды – и крови. Ты – воспоминание, обладающее памятью, и в этой памяти Аарон навсегда останется двадцатилетним, кудрявым и слишком невинным. Слишком непохожим на тебя.
[ava]http://funkyimg.com/i/22RhZ.gif[/ava][sgn]*[/sgn]
[sta]it's all over[/sta]

+2

18

Ты думаешь, что еще немного - и ты почувствуешь сладковатый запах разложения, запах гниющего тела, запах распадающейся плоти; ты не знаешь, кто из вас сейчас больше похож на труп - ты или твой давно умерший, сожжённый в печи крематория брат. Ты вглядываешься в черты его лица, как будто хочешь увидеть хоть какие-то доказательства его смерти и своей жизни, но не видишь, не чувствуешь, не осознаёшь - сейчас, в эту секунду, вы или оба живы, или оба мертвы, твой одурманенный разум не способен различать полутона и оттенки. Комната плывёт в твоём сознании и ты едва стоишь на ногах, голова кружится, ты заходишься судорожным кашлем, прикрываешь рот ладонью, осколок стекла летит вниз, но ты не обращаешь внимания - тебе кажется, что на пальцах остаются следы крови, тебе кажется, что ты медленно выплёвываешь свои собственные, сожжённые пылью лёгкие; тебе не страшно, сейчас ты мог бы вывернуться наизнанку и не почувствовать ничего - ни боли, ни ужаса, ни сожаления.

Ты не умеешь жить, тебя забыли научить этому, после смерти Джека всё начало рассыпаться, ты цеплялся за обломки прошлой жизни, но они проходили сквозь твои скрюченные пальцы словно никогда не существовали, ты винишь в этом кого угодно, только не себя самого, ты слаб, ты одинок, ты потерян. Ты жмуришься, закрываешь глаза, тебе хочется курить, тебе мало, мало, мало - и плевать, что вся комната, весь дом уже утопает в клочьях едкого дыма, и плевать, что твои желания противоречат всем доводам рассудка, и плевать, что и рассудка у тебя уже практически не осталось. Твоё подсознание сжалилось, подарило тебе призрак твоего старшего брата - вот он, перед тобой, стоит, скалится, матерится, насмехается, этого ты хотел, этого ты ждал? Зачем он пришёл, ты не звал его, зачем он пришёл, ты не рад ему, зачем он пришёл, лучше бы тебе не вспоминать, вычеркнуть его из памяти - но Город не дал бы тебе забыть, Город слишком цепко хранит в памяти всех своих сыновей, Город охотно делится мутными, вязкими воспоминаниями.

От этих воспоминаний ты чувствуешь терпкую горечь во рту, чувствуешь как скрипит на зубах воображаемый песок времени - ощущения рывками прорезают дыры в мироздании, продираются сквозь пыль и песчаные бури. Сбитые костяшки саднят, противно ноют, напоминая о себе, из неглубоких порезов прямо на ладонях сочится кровь, расплывается по комнате, фосфоресцирует неестественно ярким алым светом, капли медленно поднимаются вверх, к потолку, собираясь в дикие стаи. Господи, как же ты обдолбался, Аарон - с этой мыслью ты делаешь нетвёрдый шаг обратно к матрасу, наступаешь голой ногой на осколок, но тебе плевать, ты падаешь, летишь вниз, вниз, вниз, прямо в бездну, откуда нет возврата.

Ты знаешь, что ты один в этой грязной комнате, ты знаешь, что тут только ты и дым, и старый, умирающий дом, но твои глаза обманывают тебя, твои уши обманывают тебя, твой разум обманывает тебя - теперь ты смотришь снизу вверх на призрак прошлого и ощущаешь, как разочарование захлёстывает тебя. Тебе бы так хотелось поверить, что это Джек, что он жив, что он рядом, что вот сейчас он отвесит тебе крепкий подзатыльник и всё снова станет если не хорошо, то хотя бы нормально, тебе бы так хотелось - но ты больше не можешь. Это не твой брат, это всего лишь галлюцинация, которая исчезнет, как только ангельская пыль наконец выветрится из твоей дурной головы, которая исчезнет, как только тебя не станет. Ты чувствуешь сам, что балансируешь на грани, ты слышишь зов с той стороны и тебе так хочется сдаться, сдёрнуть все потрёпанные флаги с давно разрушенных крепостей, вывесить знак капитуляции, по тебе никто не станет плакать, тебя никто не вспомнит.

Кто вытащил Джека, когда он пытался сдохнуть много лет назад? Эррол? Ты никогда не спрашивал, хотя хотелось, а теперь уже не узнаешь - разве что позвонить самому Эрролу... Ты почти тянешься изломанными, израненными пальцами к выглядывающему из-под груды одежды телефону, но рука останавливается на полпути - даже если он вытащил твоего брата, он не станет возиться еще и с тобой, Аарон, ему плевать на тебя, а тебе, подумай сам, точно так же плевать на него, ты не видел его почти десять лет и, наверное, не хочешь видеть. Кому тебе позвонить, кого позвать на помощь? И стоит ли кого-то звать, Аарон? Смотри, как призывно блестит битое стекло, смотри, как серебрится в свете фонаря твоя кровь, смотри, Аарон, смотри, как это может быть красиво, тебе же нравятся красивые вещи, да, Аарон? Аарон, Аарон, Аарон - голоса шепчут, ты жмуришься, ты зажимаешь уши ладонями, ты не хочешь их слышать; ты понимаешь, что не двигаешься с места, не можешь пошевелиться, ты понимаешь, что в твоей голове звучит только голос твоей главной галлюцинации.

- Пыль... - твой голос звучит неуверенно, хрипло, разбивается о стены, режется о стёкла, поглощается жадными, ненасытными тенями, - Пыль есть, - ты киваешь и комната снова кружится, и ты снова кружишься, ты не понимаешь, зачем вообще разговариваешь с ним, это же не он, это подделка, кривое воспоминание, выуженное из твоей собственной памяти, зачем, зачем, зачем? Зачем вообще всё?

- Я похож на трезвенника? - твои слова каркающими воронами проносятся вокруг вас, пугают самых жалких из теней, заставляют их отдёрнуть скользкие щупальца, - Вот прямо сейчас, сейчас похож на трезвенника? - спутанные, отросшие пряди волос падают на лицо, ты встряхиваешь головой, привычно зарываешься пальцами в волосы, путаешься в кудрях; тебе кажется, что ты сейчас похож на кого угодно, только не на приличного мальчика из хорошей семьи - твоя семья никогда не была хорошей. У тебя есть виски, у тебя есть пыль, у тебя нет только одного - желания всё прекратить; виски прячется в затянутом паутиной углу, пыль прячется в грязном белье. Пыль ближе, ты снова повторяешь свой ритуал.

Движения становятся медленнее, тебе кажется, что ты продираешься сквозь густой туман - всё становится неважно, когда сигарета снова вспыхивает, когда сладкая химическая дрянь снова наполняет твою душу. Ты надеешься, что виски принесёт Джек, ты не можешь встать, только не сейчас, ты не можешь даже думать, даже напомнить себе о сделанном тобой всего пару мгновений назад открытии, ты просто хочешь, чтобы твой брат был рядом - и он здесь.
[ava]http://funkyimg.com/i/22QCr.jpg[/ava]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22QBV.gif[/sgn]
[sta]praying for what your heart brings[/sta]

+2

19

До рассвета еще далеко, серое бостонское солнце проберется сквозь уродливые, низкие облака через несколько немыслимо-долгих часов, если проберется вообще. Ночью всегда слабо верится в рассвет, ты помнил бы это, если бы мог помнить, потому что сам проживал в этом чертовом доме такие ночи. Когда видения приходили к тебе во сне, когда боль пронизывала кости стальной проволокой ломки, и гребаная осень, обостряющая твои психические болезни внезапным, неосознанным одиночеством пропитанной наркотиками юности никак не хотела заканчиваться. Сырая, отвратительная осень восточного побережья, по которой ты так скучал в Калифорнии, хотя и не признавался в этом трезвым; мерзкая погода с обжигающе-влажным ветром со стороны залива, к которой ты привык, но которую ненавидел. Сезоны все еще продолжают сменять друг друга, а тебя нет, Джеки? Странно, да? Ничего не поменялось в течении времени. Разве что некоторые люди стали умирать немного реже.
Разве что твой брат подобрался к смерти слишком близко.
Гораздо ближе чем ты бы, возможно, хотел.

До рассвета еще далеко, до рассвета несколько часов - ночи в октябре становятся длиннее, темнота не хочет выпускать Город из объятий, как Город не хочет отпускать твоего брата. Осенняя промозглая мгла ползет по улицам, забивается в легкие вместе с полузабытым чарльзтаунским смогом, разбавленным в лужах пеплом старого Чарльзтауна. Тени, щупальца, дребезжащие голоса в голове Аарона, которые ты тоже слышишь, слышишь и чувствуешь чужой душой - только отголоски мглы, настоящий мрак намного глубже и опаснее. Мрак и смерть, от которой нет спасения. Ты это знаешь - всегда знал наверняка и однажды убедился окончательно. Урок усвоился слишком хорошо, окончательно, навечно.
Наверное, было бы забавно осознать, что твоя собственная смерть ничем не отличалась от смертей твоих целей: точно так же пули разрывали кожу, вгрызались в мышцы и мягкие ткани, застревали в сухожилиях; точно так же сочилась кровь, точно так же остановилось сердце. Жаль, что ты не успел об этом подумать.

До рассвета еще далеко, но ты не боишься солнечных лучей, хотя и условно рожден мраком, но это слишком громкое утверждение, слишком театральная бравада, чтобы ее можно было применять к жизни. Или к смерти; столько лет ты существовал на грани, всегда в полутьме, в тени, в сумраке - было бы поэтично говорить о тебе в подобном ключе, преступно-красиво, надуманно, напыщенно. Такую речь, должно быть, могли произносить на твоих похоронах или писать в некрологе, но у тебя не было ни того, ни другого. Ты просто умер, тебя просто сожгли и больше, надеешься, не вспоминали. Лишний раз, без серьезного повода, чтобы не разводить сопли - или чтобы не посылать проклятия, потому что никто бы не стал соблюдать с тобой неписанное правило обсуждения мертвых.

А Аарон помнит, он вспоминает, или пыль заставляет его вспоминать, и ты оживаешь; ты не боишься света, потому что существуешь за пределами блядского жизненного цикла; ты исчезнешь тогда, когда твой младший непутевый братец позволит себе отпустить твое искаженное видение. Ты исчезнешь, чтобы, возможно, никогда не вернуться - или снова привидеться ему следующей ночью, если пыли будет достаточно, если Аарон захочет, если Город позволит, если...

Если бы ты мог опираться на свое чутье, ты бы знал, что больше не придешь сюда, не оживешь в его горячечных видениях.
Если бы ты мог, ты бы почувствовал, что этот раз станет первым и последним твоим воскрешением.
Ты не из тех мертвецов, о которых жалеют.
Ты никогда не хотел оставить что-то после себя.

Ухмыляешься с явным удовольствием - какой брат будет рад тому, что его мелкий подсел на пыль? - следишь за движениями внимательным, слишком цепким для выкуренного взглядом черных глаз, щуришься, но молчишь. Пока молчишь, ровно до той секунды, когда Аарон подает голос, и тогда ты отзываешься, огрызаешься, выдыхаешь лающие слоги из несуществующих, насквозь прокуренных легких.

- Ты похож на долбоеба, - не можешь прекратить насмехаться над ним, не умеешь в его понимании; мелкий слишком привык к такому тебе, он не может вспомнить другого, даже если знал, даже если ему доводилось видеть тебя за работой - или просто в ситуации, которая не располагает к издевательствам над ближними, - Вот прямо блять сейчас - очень. Где твой вискарь?

Вопрос - только формальность, ты знаешь все, что знает Аарон, ты можешь беспрепятственно копаться в его памяти, можешь выудить самые грязные и омерзительные секреты, но не станешь, потому что не хочешь. Потому что он не хочет, чтобы ты делал ему больно именно так, чтобы докапывался, чтобы издевался, чтобы глумился. Во всяком случае, больше, чем обычно. Больше, чем делал, пока был жив. Пока вы оба были.

Какая же ты все-таки мразь, Джеки, ты осознаешь? Ты бы мог осознать, если бы был большим, чем сгусток ядовитого дыма, принявший силуэт человека, бывшего когда-то безнадежно больным, жестоким, эгоистичным чарльзтаунским ублюдком?

Делаешь короткое, ленивое движение - пространство само несет тебя к одному из темных углов, тебе нет нужды передвигаться по комнате, когда она кружится вместе с тобой, когда твои-не-твои узловатые пальцы сами нашаривают узкое, липкое от подтеков виски пыльное горлышко бутылки дешевого поила. Наверное, Аарон может позволить себе что-то дороже - но он продолжает чтить Город, продолжает жить в Городе, хотя наверняка может снять себе квартиру где-нибудь по ту сторону моста. Или купить, продав этот дом, но ты не стал (не смог?) сделать это - почему твой младший братец обязан оказаться сильнее, чтобы исправить то, что ты не сумел?

Чтобы исправить то, что нет смысла исправлять.
Из Города не убежишь - ты пытался, но, наверное, не смог довести дело до конца, и никакая смена штата не могла помочь. Ты здесь даже теперь, даже после смерти, и ты смотришь, как она забирает себе того, кто был обязан вырваться отсюда еще сорок лет назад. И тоже не смог. Сколько вас таких, неудачников, беглецов, обреченных на казнь Городом? Обреченных гордиться этой казнью.

Медленный, размеренный глоток. Еще один, еще и еще. Ты привык пить виски, как воду - Аарон видел, Аарон помнит. Даже не морщишься, только облизываешь губы, усмехаясь и втискивая бутылку в его перепачканные кровью ладони, забирая из пальцев сигарету и делая затяжку. От короткого вдоха стены идут радужной рябью и яркие искры брызгами растворяются где-то за окном. От еще одного свет фонаря начинает капать через подоконник, золотисто-лимонной лужей растекаясь по полу.
Мешать дешевую химическую дурь с алкоголем - слишком херовая идея, но не тебе останавливать, предостерегать и беречь этого человека, безнадежно измученного одиночеством и ужасающей наследственностью. Любые попытки окажутся бессмысленными.
Твой удел - разрушать; жизни, психику, судьбы и ткань реальности.
И ты готов. В последний раз.[ava]http://funkyimg.com/i/22RhZ.gif[/ava][sgn]*[/sgn]
[sta]it's all over[/sta]

+3

20

Твоё отчаяние пахнет не бессилием, не полнейшим равнодушием к приближающемуся, замершему на пороге исходу, твоё отчаяние пахнет злостью, кровью и болью - болью, от которой хочется выть и одновременно хочется переломать все кости тому, кто её причинил. Ты не знаешь, кто виноват - а, может быть, как раз прекрасно осознаёшь, что единственными источником затопившей комнату тоски являешься ты сам, вот только с собой сложно сделать хоть что-то. Сложно, но не невозможно, так, Аарон? Кулаком в лицо, разбить губы, сломать нос, вдавить переносицу глубоко в череп, орать, кричать, вопить от удовольствия, от осознания того, что твой главный враг повержен - ты хочешь этого так сильно, что почти перестаёшь понимать, кто сейчас является объектом твоей жгущей вены ненависти. Как хорошо, что мышцы слишком расслабленны, как хорошо, что в голове клубится дурман, впивается в виски, заставляет лопаться мелкие сосуды в глазах, комната кружится, как хорошо, что ты в состоянии только прокручивать в глубине мыслей все свои яркие картины, пахнущие триумфом настоящего победителя. Ты мог бы прижечь себя сигаретой, ты мог бы с силой впечатать ладонь в стену, неаккуратно сжимая руку, не так, как правильно, а так, как ломаются тонкие кости, ты мог бы...

Ты мог бы взять один из тех осколков - зажать дрожащими от усталости и пыли пальцами, провести вдоль светящихся в темноте тонких, пульсирующих сосудов, выпустить кровь наружу, на свободу, разве место ей в твоём жалком, изломанном теле?

Ты мог бы - но тебя всё ещё что-то останавливает, что-то держит в блядских рамках, что-то мешает предаться упоительному, прекрасному в своей ебанутости саморазрушению, самоуничтожению, самоуничижению. Ты с трудом признаёшься даже самому себе, но ты боишься, тебе страшно, ты не хочешь, не можешь жить, но боишься умирать - за чертой тебя ждут призраки; призраки ждут тебя и здесь. Блять, Джек, блять... Джек, Джек, Джек... Ты чувствуешь, как тебя размазывает по полу, размазывает по реальности тонким слоем; слёзы - слёзы катятся из глаз и господи, ты молился бы, если бы мог, если бы умел, вот только ты не знаешь, чего просил бы у этого проклятого всем Городом бога. Ты затягиваешься снова и снова, снова и снова сознание разрывается на мелкие осколки, ты уже понимаешь, что не переживёшь этот вечер, ты уже понимаешь, что это всё, конец, последний рубеж давно пройден, ты уже понимаешь - и теперь тебе остаётся только зло, нелепо вытереть лицо тыльной стороной ладони, стирая такие яркие доказательства твоей слабости; как будто кому-то здесь нужны доказательства.

- Спасибо, блять, я знал это, - твой каркающий смех похож на сдавленные рыдания, но ты всё-таки смеёшься, не плачешь - сквозь застилающую глаза пелену кровавых слёз. Сейчас даже тень памяти, ёбаное воспоминание выглядит нормальнее тебя, но тебе похуй, похуй, похуй, ты обкурен, обдолбан, а скоро будешь ещё и пьян - образы двух вселенных накладываются друг на друга и ты видишь себя со стороны, ты видишь, как валяешься на грязном матрасе, и видишь, как нетрезво направляешься к пыльному углу, как достаёшь оттуда бутылку дешёвого виски; всё происходит одновременно, смазывается, склеивается, двоится, троится, качается, кружится, переливается разноцветными бликами. Единственное яркое пятно существует в той части мира, где ты не один, в той части мира, где ты разделяешь это безумие со своим братом, с тем, кому верил всегда и веришь сейчас - ты тянешься к нему, ты хочешь как-то почувствовать, что не один, но это невозможно, этого никогда, никогда больше не будет.

Никогда.

Тебе просто нужно чтобы кто-нибудь сказал, что всё будет хорошо, тебе просто нужен хоть кто-то рядом, тебе просто нужно - у тебя есть только призрак из ангельской пыли. Если ты доживёшь до утра, если ты продержишься ещё несколько часов, если ты сможешь увидеть рассвет, если только - и ты свалишь отсюда к чёртовой матери, с тебя достаточно Города, с тебя достаточно пыли, с тебя достаточно; ты знаешь, что не сделаешь этого, просто не сможешь, никто не покидает Чарльзтаун. Липкие от крови ладони неплотно обхватывают бутылку, она скользит, но ты сжимаешь ослабевшие пальцы на её горле как будто хочешь свернуть её тонкую шею - хрупкое стекло выдерживает, ты запрокидываешь голову и пьёшь, пьёшь, пьёшь, захлёбываясь дешёвым виски и сдерживаемой истерикой, захлёбываясь собственным бессилием и одиночеством. Алкоголь бьёт в голову ещё больше - тебе казалось, что ты достиг границы, но теперь ты видишь, что всё ещё только начинается. Тебя тошнит - организм пытается бороться, но ты сам уже совсем сдался, ты только делаешь глубокий вдох, останавливая приступ, бездумно улыбаешься, чувствуя, как по венам разливается тепло, чувствуя, как исчезает озноб. Да, определённо, так гораздо, гораздо лучше.

- Джек... Ты помнишь... Как солнце... Встаёт над блядским Бостоном... Помнишь? - ты жмуришься, закрываешь покрасневшие глаза, ты хочешь вспомнить, ты хочешь вспомнить хоть что-то красивое, хоть что-то, ради чего тебе стоит жить, хоть что-то, что ты ещё должен увидеть прежде чем... Джек уже мёртв, вспомнит ли он, Джек уже мёртв, захочет ли он тебе помочь, Джек уже мёртв, но даже когда был жив вряд ли хоть раз восхищённо смотрел на рассвет, вряд ли хоть раз... Джек - это смерть и разрушение, ты понимаешь это, но всё равно позволяешь себе обманываться - как делал двадцать, десять лет назад.
[ava]http://funkyimg.com/i/22QCr.jpg[/ava]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22QBV.gif[/sgn]
[sta]praying for what your heart brings[/sta]

+6


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » are you afraid of the dark?