vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules
Сейчас в игре 2017 год, январь. средняя температура: днём +12; ночью +8. месяц в игре равен месяцу в реальном времени.
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Быть взрослым и вести себя по-взрослому - две разные вещи. Я не могу себя считать ещё взрослой. Я не прошла все те взрослые штуки, с которыми сталкиваются... Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » are you afraid of the dark?


are you afraid of the dark?

Сообщений 21 страница 25 из 25

21

Виски застревает тошнотворно-сладким комком в несуществующем горле, перемешиваясь с химическим вкусом пыли и дешевого табака, хрипит придушенным смехом, прорывается сквозь тонкую жесткую кожу и распускается огромным ядовитым цветком прямо поверх глотки, цепляя колючими, извивающимися языками острые ключицы. Как новая татуировка, ты бы никогда не стал забивать шею, пока был жив - слишком заметно или просто нахуй надо, но кого ебут такие формальности, когда тебя уже нет? Ты остался где-то в сухих полицейских отчетах, помеченный какой-нибудь блядской печатью с безэмоционально-канцелярским «убит» или «устранен» или что они там пишут. «Не представляет угрозы» - конечно, теперь уже не представляешь, разве что кому-то на голову ебнулась бы урна с твоим пеплом, но и ее ведь нет. Ничего нет, кроме чьих-то, возможно, самых ужасающих и самых травмирующих воспоминаний, кроме чьих-то снов, полных крови и омерзительного ощущения холодного ствола пистолета, прижатого к затылку. Кроме чьей-то скорби, злости и желания отомстить, которое навсегда останется нереализованным – самодовольно кривишь губы в ухмылке, упиваясь отголосками своей безнаказанности.

За тобой больше некому охотиться, в реальности не существует призраков, они только в пропитых, прокуренных рассудках слишком мягких людей, людей, которые не в состоянии справиться с горечью реальности. Жизнь – охуенно несправедливая штука, безжалостная, беспринципная, грубая; ты подходил для нее так хорошо, словно был ее любимым сыном, так упорно, упрямо цеплялся за каждый шанс, царапался, вгрызался в чужие глотки, разрывал сухожилия и ломал позвонки. Ты умел жить, никто не посмел бы сказать обратного. И умереть получилось тоже неплохо, ты бы мог собой в самом деле гордиться, если бы не было так похуй.

Галлюцинации, приходящие под пылью, нельзя привлечь к ответственности, не существует законов, которые запретили бы тебе убивать (добивать) своего младшего брата, твоего единственного родственника, связанного с тобой чем-то большим, чем горячая кровь, смешанная врачами в обшарпанных палатах чарльзтаунского госпиталя. Большим, чем даже Город, ты никогда не вдавался в подробности этого родства, но оно значит слишком многое – для Аарона, конечно. Иначе бы он не умирал, не рассыпался на ошметки личности здесь, в покосившемся старом доме, иначе бы мог жить иначе, да и просто жить, никто не заставлял его выбирать смерть, у него же так все хорошо начиналось. Так блять замечательно, но братец пошел за тобой, по дороге, которая нихуя не может привести в большое и светлое будущее. А оно ему нужно, иначе нельзя, иначе все сыпется в бездну слишком быстро, не успев задержаться в поврежденных узловатых пальцах. Ему нужен рассвет, он не создан для мерзкой, смердящей тьмы, капающей кислотной слизью сквозь потолок и стекающей уродливыми пятнами по мольберту. Эта трупная вонь, грязь, мусор и смерть, это Прошлое принадлежит тебе, ты мог бы остаться одним из тех, кто достойно завершит эпоху Города – но ты сбежал, послав все и всех нахуй, и не за это ли теперь расплачивается твой младший брат? Не его ли это искупительная жертва?

Если бы ты был жив, то назвал бы все это хуйней и пиздец какой ебанутостью, но сейчас твои слова – только проекция мыслей Аарона. Только его представление, только то, как он помнит, как он сыграл бы тебя. И, в общем, недалеко ушел от истины.

Он давится виски наравне с тобой, бессознательно копируя твои движения, или ты копируешь его? Кажется, что в каждом нервном подрагивании головы есть что-то твое, в каждом слабом сжатии пальцев, в каждом движении и взгляде, как будто ты пророс сквозь своего брата отравляющей, злокачественной опухолью; как будто Город пророс тобой сквозь его легкие, печень, мозг, сердце и душу. Это уже не вылечить никакими лекарствами, зря мелкий закидывается наркотой и заливает свою тоску паленым алкоголем – медикаментозная блять помощь только усугубляет, опухоль растет, Город впивается в измученное тело кривыми корнями-щупальцами, гораздо прочнее тех, которые все еще норовят коснуться Аарона чернотой стен. Они боятся тебя – Город нет, Городу не к лицу бояться своих сыновей, он всегда будет сильнее любого из вас, пока не умрет последний, а последний не умрет никогда. Выросший в равной степени из тупой злости и гордой ненависти первых поселенцев, Чарльзтаун будет жить.

А твой брат?

Ты нужен ему, его душа почти сочится отчаянными просьбами, они пропарывают тебя насквозь слабыми лучами, практически незаметными в густой, живой темноте. Темнота шепчется, лениво передвигается вокруг вас, но не касается, темнота не коснется его по-настоящему, пока ты рядом – ты рядом, пока он в это верит. И впервые в жизни его чертово слепое доверие оказывается действительно кстати.

- А? Солнце? – забираешь бутылку обратно, меняясь на тлеющую сигарету, и делаешь глоток, заходясь насмешливым, хриплым смехом, - Это такая желтая хуйня в небе? Да ладно, не ссы, помню конечно.

Ты бы помнил, если бы был жив, но едва ли стал бы говорить о таких вещах – в тебе всегда было маловато поэтичности и всей этой херни, которая с избытком досталась Аарону, но сейчас он – это ты, ты – он, вы слишком тесно сплетены, чтобы мысли не путались. Он слишком пьян, слишком обдолбан, чтобы видеть какую-то разницу, и ты вместе с ним перестаешь ощущать ее, наверное, больше, чем мог когда-либо в жизни. С кем-либо.

- Мелкие были – лазили по крышам, типа рассвет встречать, - замедленно машешь бутылкой, почти поливая пыльный пол искрящимися синими каплями виски; почему синими – похуй, на все похуй, - Типа знаешь, когда такие же долбоебы уже спать заваливаются, а старшие еще не проснулись – вон тогда охуенно было. И типа весь Город наш.

Еще глоток – в темноте не видно, как алкоголь просачивается сквозь цветок на шее и поднимается к потолку светящимися нитями. Еще глоток – ты не опьянеешь больше, чем был пьян при жизни, потому что больше в принципе некуда. Аарон нуждается в тебе, в живом тебе, но все, что ты можешь дать – этого позволить себе произнести то, что он хочет от тебя услышать. Единственный раз оправдать возложенные им нелепые ожидания.

- Не наебнешься по дороге – покажу, хотя щас, конечно, уже не то… - даже не предлагаешь, а сразу ставишь условие, ухмыляясь в горлышко из темного стекла, - Гребаные яппи, блять. Но если не смотреть на ебучие цветы в кадках и прочее, то в целом должно быть не так уж хуево.

Время тянется, искажается и перекручивается спиралью ДНК.
До рассвета остается чуть меньше двух часов.[ava]http://funkyimg.com/i/22RhZ.gif[/ava][sgn]*[/sgn]
[sta]it's all over[/sta]

+2

22

Город сжимает костлявые пальцы на твоей шее - на твоей сухой шее, с ярко выступающим адамовым яблоком, с морщинами человека, перешагнувшего рубеж сорока лет, с неровно бьющейся алой, тонкой артерией; ты слышишь, как тревожным набатом стучит кровь, предупреждает, предостерегает, кричит о том, что нужно быть осторожнее, аккуратнее, бережнее к самому себе, бережнее к своему разорванному в клочья сознанию, бережнее к своему работающему на пределе телу. Ты не можешь, никогда не мог и уже поздно учиться, ты швыряешь себя в водоворот жизни и он раз за разом увлекает тебя глубже, ещё глубже, водоворот жизни стремится погрузить тебя на самое дно; когда-то давно, миллиарды лет назад ты подчинялся с интересом исследователя, с интересом океанолога, которому выпала возможность шагнуть в самый глубоководный батискаф, сейчас ты напоминаешь себе скорее обречённого человека, приговорённого к смерти - неохотно, но вместе с тем почти равнодушно ты делаешь шаг за шагом к своему эшафоту. Эшафоту, который возвёл ты сам, собственными руками с тонкими, узловатыми пальцами, потемневшими от никотина - ты смотришь на свои ладони сквозь марево алкоголя и наркотиков; ладони кажутся тебе грязными, не такими, как у Джека, нет, ты не пачкал их чужой кровью, только своей, кровью далёкого зелёного острова, на котором ты никогда не был и уже вряд ли когда-нибудь попадёшь. Разве что потом, после того как... После твоей смерти - ты закрываешь глаза, голова снова кружится и ты против своей воли видишь, как из густого, мутного тумана величественно и гордо выступает Авалон, утопический мир, в котором тебе нет места при жизни; если твою растянутую во времени агонию можно назвать жизнью. Ты жалеешь себя с упоением и вкусом, ты жалеешь себя тщательно и скрупулёзно, вороша в памяти каждую секунду своего одиночества - по-настоящему один ты не был с самого детства, за твоим плечом всегда незримо стоял Город. Если бы ты хоть немного верил в мистику, если бы ты хоть немного верил в господа бога, дьявола и прочую мифологию, если бы... Но ты знаешь, насколько нереально всё происходящее вокруг, ты позволяешь себе обманываться, но ты /знаешь/ - и это знание не вытряхнуть из твоей головы никакой травкой, пылью или алкоголем; тебе удаётся только на время сделать вид, что ты не помнишь, тебе удаётся только на время по-настоящему забыть - и ты доволен уже хотя бы этой малостью.

Раньше тебе нужно было всё - или ничего.

Идеализм сдирали с тебя клочьями, идеализм и оптимизм, и жизнерадостность, и просто жизнь - всё отходило скрипящей металлической крошкой, оседало в волосах, в венах, в лёгких, отравляло тебя равнодушно и безучастно; то, что когда-то составляло тебя и позволяло тебе жить дальше, вдруг обернулось полной своей противоположностью - ты не был к этому готов, ты не знаешь, как к этому вообще можно быть готовым. Кто-то другой, не ты - сильнее, взрослее, эгоцентричнее и эгоистичнее, без этой глупой потребности в людях, кто-то другой, не ты, обязательно бы справился, сплюнул бы в сторону, перешагнул через свой собственный метафорический труп, высоко поднял бы голову и может быть даже бы зло улыбнулся чему-то, чего никогда не увидишь ты. Тебе не дано, просто не дано, ты утративший свои корни ирландец, ты потерянный сын Чарльзтауна, ты не знаешь, кто ты и кому принадлежишь - Город знает, Город забирает тебя себе, сжирает заживо тысячью плотоядных ртов, переваривает пищеварительной системой из пропахших гнилью канализационных труб.

Твой неуверенный, испуганный, обдолбанный и начинающий пьянеть взгляд блуждает по комнате, выхватывает из кромешной тьмы обрывки окружающей тебя реальности, тебе бы зацепиться за что-то, за любую мелочь, за кривоватую трещину на потолке, напоминающую тебе шрам чёртова Гарри Поттера, за груду грязной одежды в углу, за мольберт, да хотя бы за осколки стекла, испачканные в твоей крови - тебе могло бы помочь что угодно материальное; ты смотришь на Джека. Ты смотришь на Джека и одновременно на себя, и одновременно сквозь вас обоих, ваша сущность проступает из наркотического дурмана; твоя - слабая и отдающая могильным холодом, его - сильная и горящая диким огнём. Ты так хотел быть на него похожим, ты так хотел видеть в нём пример для подражания, ты так хотел чтобы у тебя был старший брат - и ты получил его, но облажался, не справился; ты не можешь даже нормально умереть, не можешь просто разжать пальцы, судорожно хватающиеся за ускользающую змеёй такую хреновую, но всё-таки жизнь. Если он только скажет тебе... если он подтолкнёт тебя к краю, если он... если он просто не протянет тебе ладонь... Он так нужен тебе - сейчас намного больше, чем когда-либо вообще, он так нужен тебе - и он мёртв, блять, как это случилось, зачем, почему, он так нужен тебе, он не имел права, он не должен был бросать тебя вот так совсем одного, так не должно было случиться - но случилось вот уже второй раз, второй раз он наплевал на тебя, на твои эмоции, желания, стремления, на ваше родство, на одинаковую кровь, которая когда-то бежала и по твоим, и по его венам. Тебе бы разозлиться на него - но это слишком сложно, слишком трудно для твоего воспалённого сознания, способного сейчас с яростной силой и страстью злиться только на себя самого.

Голос Джека вскрывает пространство вокруг тебя консервным ножом, голос Джека врывается в твой мозг, голос Джека - насмешливый, хриплый, смеющийся, голос Джека удерживает тебя на острой кромке реальности. Ты не веришь в то, что слышишь, но очень хочешь верить - это желание вспыхивает в тебе практически прежним огнём, ты делаешь короткую затяжку, когда тлеющая сигарета снова возвращается к тебе, ты делаешь короткую затяжку - и рывком поднимаешь себя на ноги. Это усилие стоит тебе слишком много, пальцы разжимаются, бутылка дребезжаще катится по грязному полу - почему бутылка, почему катится, она же вроде была у Джека, почему, как... Ты не хочешь вспоминать, нет, нет. Джек здесь, рядом с тобой, Джек поможет тебе, вытащит откуда угодно, в какое бы дерьмо ты не вляпался, Джек поможет - потому что он твой брат. Комната плывёт вокруг вас, комната кружится, качается под босыми ступнями, вы словно оказываетесь на одном из тех кораблей, что когда-то привезли ваших далёких предков сюда, в эту непонятную, сшитую из лохмотьев страну, такую же непонятную, как ты сам. Тебя всё ещё тошнит, ты всё ещё под кайфом, но ты держишься на удивляющем тебя упрямстве - и каких-то остатках гордости, каких-то ошмётках тебя прошлого, состоящих из слепого доверия к Джеку. Ты знаешь его - ты знаешь, сколько жизней на его счету, ты знаешь, что он не безобидный защитник угнетённых, ты знаешь, что это была просто работа, ты знаешь, что ему было плевать на то, кто погибнет даже не из-за него, а из-за чужих непомерных амбиций, жажды наживы или чего угодно ещё, ты знаешь - но продолжаешь доверять.

- Пойдём, хорошо? Я нормально, нормально, пойдём, пожалуйста, я так давно не видел рассвет, это же красиво, да? Джек, я... Я блять художник, - ты нелепо бормочешь что-то, ты кашляешь смехом, ты боишься, ты несёшь какую-то чушь и это словно возвращает вас обратно, на многие годы назад, когда он был жив, когда ты /был/.
[ava]http://funkyimg.com/i/22QCr.jpg[/ava]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22QBV.gif[/sgn]
[sta]praying for what your heart brings[/sta]

+2

23

Он так нуждается в тебе, что от этого тянет блевать. Он так надеется на тебя, он так доверяет тебе и всегда доверял, что приходилось сомневаться в ясности рассудка уже тогда, при твоей жизни и при его не_смерти. Ты же никогда не мог понять, какого хера этот мелкий, невинный, кудрявый образец типичного чистоплюя из Кембриджа забыл в непосредственной близости от тебя, и зачем, в самом деле, зачем ему старший брат? В особенности такой, как ты – хуевый образец самого хуевого образца. Зачем ему Город, нахуя опускать свой взгляд на грязь, от которой, по счастливой воле суки-фортуны, удалось избавиться еще в младенчестве? Ты не понимал его и отказывался понимать, но теперь этого больше не требуется – достаточно просто протянуть руку, чтобы впиться татуированными пальцами в истерзанное сознание твоего несчастного младшего братца. Его разум похож на дотлевающие, рассыпчатые угли, его мысли пахнут дешевым алкоголем и болотной гнилью, его безумие закручивает вас обоих мутным водоворотом поблекших искр. Ты сам - всего лишь порождение его фантазии, и поэтому можешь позволить себе гораздо больше, чем раньше: обычное абсолютно все и еще немного сверху. Каплю того, на что не был способен, пока жил, в силу топорного склада ума, характера и привычек беспринципного Городского ублюдка.

Ты можешь позволить себе неосознанное чужое сострадание.
Аарон может позволить себе наделить тебя им на несколько минут, его рассудок слабеет, мысли скачут и путаются; комната приходит в движение, тени пронизывают в стены, тени раскачивают старый, хлипкий дом. Реальность ошметками разлетается сквозь пространство, и все, что есть здесь и сейчас, летит в огромную рокочущую бездну.

Бутылка падает на пол, выскользнув из не_твоих ослабевших пальцев, и не разбивается только чудом, с громким стуком проваливаясь куда-то сквозь пол. Успеваешь поддеть ее носком кеда, чтобы изменить траекторию и пинком отправить на грязный матрац, заливая его радужными брызгами виски. Похуй, не твоя забота, как и сохранность дома, как и что-либо – ты же блять умер, тебя ничто не должно больше волновать. Как будто волновало при жизни, да?

- Бля, да перестань ты трещать, - привычно и беззлобно, в общем-то, огрызаешься, дергая его за локоть отрывистым, грубым движением, таким характерным для того тебя, которого Аарон запомнил, - Нормально блять, на ногах нихуя не стоишь же. Художник.

Последнее слово выплевываешь с издевательской усмешкой, как и раньше, как тысячу раз до этого. Художник – сомнительный повод для гордости в Чарльзтауне, смехотворное, нелепое, бессмысленное достижение. Что дает его мазня, она не поможет в деле, с помощью нее не встанешь на ноги и не поднимешься – доказательство тому прямо перед несуществующими глазами, ты вцепляешься взглядом в искаженную одиночеством фигуру. Твой братец качается вместе со своим мольбертом и вместе с комнатой, комната качается вместе с домом, словно Город просыпается после долгого сна и под неровным асфальтом перекатываются его стальные мышцы.

В местах, где твои пальцы коснулись бледной, вымазанной в крови и неверном свете кожи Аарона, остаются пламенеющие, дымящиеся отпечатки. Тени отзываются дребезжащим шипением, тени смеются над твоим младшим братом, твоим отражением, искаженным кривым зеркалом мягкости, пока ты не цыкаешь на одну из них, коротко замахиваясь кулаком. Защищаешь – по старой, не твоей памяти. Необъяснимая для других, для чужих логика: не задумываясь насмехаться и ни во что не ставить мелкого, но быть готовым проломить череп любому, кто рискнет повторить за тобой.

Забираешь сигарету, буквально выхватываешь, и добиваешь остаток в две жадные затяжки, щелчком отправляя окурок в какую-то из пепельниц. Можно было бы и не целиться, весь дом похож на помойку, и ты бы не очень огорчился, если бы ваше родовое гнездо сгорело к херам – но дом все еще цел, все еще стоит на гребаной Жемчужной улице, как прижизненный памятник старому Городу. Если Аарон хочет выжить, ему нужно бежать отсюда не оглядываясь; если бы ты знал, что оставленное тобой по завещанию жилье натворит такой херни, ты бы… да, ты бы нихуя не изменил своего решения, потому что не твоя забота, потому что ему сколько, сорок? Ты не обязан с ним возиться и никогда не был обязан; это вы прояснили еще в тот день, когда ты без сожаления вычеркнул братца из своей жизни после возвращения из приюта. Когда решил, что это родство не нужно тебе – и Аарону; хватит с тебя шести месяцев безудержного плача, хватит с него дурной наследственности.

Но он хочет, чтобы все было иначе сейчас, и ты протягиваешь руку, словно собираешься неумело обнять брата за шею, но вместо этого толкаешь в затылок, направляя к выходу из комнаты.
- Пошли, хули, - ухмыляешься, выпуская дым сквозь расширенные ноздри, и щелкаешь языком, - Под ноги смотри… смотри, я сказал!

И вы идете, он идет, перебирая ногами по бесконечному, вязкому коридору; ты скользишь рядом, сунув руки в карманы черной мастерки с нашитым на груди клевером. Когда она успела появиться, когда ваш дом стал таким большим, когда стены окрасились в грязно-лиловый и потолок начал капать вниз, разъедая паркет? Хватаешь братца за шкирку, как щенка, удерживая от падения на повороте, материшься сквозь зубы и твой собственный сигаретный фильтр, и встряхиваешь, ставя на ноги. Вы одного роста и примерно одинаковой комплекции, но ты всегда останешься сильнее, всегда будешь старше. Даже твоя смерть не способна это изменить, а уж его – тем более; ты дергаешь за какое-то кольцо у потолка и опускаешь перед вами рассохшуюся пыльную лестницу, всю затянутую лохмотьями старой паутины. Шмыгаешь, сплевываешь в сторону, стряхиваешь пепел на идущий рябью пол и небрежным кивком задаешь Аарону направление.

Вверх.
Туда, к медленно поднимающемуся из-за горизонта солнцу, к гребаной жизни, за которую он еще может уцепиться, как цеплялся ты много лет подряд. Ты смог выжить и вылезти из всего этого дерьма – значит и он должен, вы же братья, вы всегда были ими.
Вы всегда были похожи гораздо больше, чем тебе того хотелось, и гораздо больше, чем Аарон мог себе представить.[ava]http://funkyimg.com/i/22RhZ.gif[/ava][sgn]*[/sgn][sta]it's all over[/sta]

+2

24

Ты слишком труслив - труслив и жалок, тебе не место здесь, ты должен был понимать, что Город доведёт твоё одиночество до абсолюта и это убьёт тебя, что даже оставшийся от Чарльзтауна наполовину истлевший скелет, прикрытый саваном приличных клетчатых занавесок и украшенный похоронными венками парков, способен размазать твои мозги по потрескавшемуся асфальту, ты должен был понимать, но ты всё равно здесь, всё равно возвращаешься раз за разом туда, где ты родился и где тебе не пришлось расти, но придётся умереть. Может быть это произойдёт сегодня, может быть через день, два, неделю - какая разница, если финал очевиден и очень, очень близок, ты ощущаешь мерзкое, трупное дыхание смерти на своём лице, но уже даже не морщишься, ты живёшь с этим ощущением слишком давно. Воображение художника рисует для тебя несуществующие картины, заставляет мир вокруг переворачиваться с ног на голову, идти мелкой, разноцветной рябью - воображение художника воскрешает Джека, словно позволяя себе эту подачку в последней агонии.

Ты слишком труслив - ты не можешь убить себя сам, но выбираешь медленный способ суицида, предоставляя всё сделать кому-то другому, отходя в сторону и позволяя разрушить твою жизнь до основания, куришь хреновую пыль, пьёшь дорогой виски, разговариваешь с мёртвым братом.

Ты осознаёшь, что сходишь с ума, вырвавшееся на свободу безумие проходится по комнате, тьма выступает из стен, тянется к тебе искривлёнными пальцами, ты шарахаешься, вздрагиваешь, покачиваешься на нетвёрдых ногах, но тебе уже плевать, ты только с любопытством смотришь на то, как тебя почти касаются когти какого-то пока не обретшего плоть чудовища, почти касаются - и отдёргиваются, когда Джек коротко замахивается, защищает тебя как и всегда, как ты привык, как ты хочешь помнить. Господи, Аарон, как же ты обдолбался - ты не можешь перестать думать об этом, мысль возвращается снова и снова как будто до тебя изо всех сил пытаются достучаться остатки твоего пьяного, обкуренного рассудка, господи, как же ты обдолбался и как же тебе хуёво. Днём всё совсем иначе - и всё станет иначе, как только взойдёт солнце, как только свет прогонит тени, порождённые твоей больной фантазией, но ты знаешь, что свет унесёт с собой и Джека, и от этого тебе почти хочется рыдать. Разве слёзы могут помочь? Разве слёзы могут сделать хоть что-то кроме окончательной и бесповоротной потери уважения к самому себе?

Разве ты ещё в состоянии уважать себя?

Тебе не за что, ты не можешь назвать ни одного действительного стоящего поступка за всю свою жалкую, никчёмную жизнь, ты только и делаешь, что рушишь всё - и сейчас тебе хочется разрушить себя. Хочется, но ты кусаешь губы, но ты коротко выдыхаешь, пытаясь собраться - комната кружится, дом кружится, весь мир кружится и тебя всё ещё тошнит, и тебе всё ещё хочется курить, и ты всё ещё не в состоянии стоять прямо. Ты пытаешься, правда пытаешься, неловко дёргаешь головой, отросшие пряди волос падают на глаза и всё плывёт, волосы превращаются в огромные водоросли, ты вдыхаешь холодный воздух - в лёгкие попадает солёная морская вода и ты закашливаешься, начиная задыхаться. Приступ проходит практически мгновенно, ты упрямо сжимаешь зубы, чувствуя, как горит кожа от прикосновений твоего не-мёртвого брата - в полутьме на голых предплечьях ярко выделяются отпечатки его ладоней и может быть ты зря не сделал татуировки потому что сейчас ты завороженно смотришь, как по твоим рукам ползут цветастые волны.

- Нормально, я... в порядке, ты понимаешь? В порядке, просто каком-то очень хуёвом, - ты не смешно шутишь, ты криво улыбаешься, ты размахиваешь руками в попытке хотя бы притвориться собой прежним, каким ты был десять, двадцать лет назад - восторженным подростком, безгранично доверяющим своему старшему брату. Сейчас твоё подсознание, все твои органы чувств как будто сговорились обмануть тебя как можно реалистичнее - и ты видишь, слышишь, даже чувствуешь, как он подталкивает тебя в затылок, придавая ускорения, вы ведь куда-то собирались идти?

Ты собирался - потому что ты здесь совсем один, но так легко об этом забыть, когда кажется сам дом пропах старой памятью и оживляет все твои воспоминания про одного ирландского мудака, который когда-то так легко и просто жил здесь, жил, пил и трахался, не задумываясь и не заботясь ни о чём. Почему ты так не можешь, почему... Потому что вы разные - несмотря на то, что ты так сильно хотел быть таким же как он, несмотря на текущую в ваших венах кровь зелёного острова, несмотря на всё то, во что ты верил вроде родственных чувств или какой-то такой чуши, несмотря на то, что сейчас в вас плещется одинаковое количество виски и в ваших лёгких оседает одинаковое количество пыли. Вы разные - и к сорока годам ты почти научился это принимать.

Наверное ты отключаешься на несколько секунд или минут, или что вообще сейчас для вас значит время - ты приходишь в себя только когда уже выбираешься на крышу, едва не соскальзывая окровавленными ладонями по разбитой черепице, теряешь Джека из виду и пульс подскакивает до каких-то невообразимых пределов. Снова разрыв во времени - и он всё-таки оказывается рядом с тобой, и ты облегчённо вздыхаешь, откидываешься назад и смотришь куда-то, где в параллельной реальности поднимается осеннее солнце. Ветер приносит запах тины и прелые листья, и что-то ещё невысказанное, неощутимое - может быть это скалится, глядя на вас, постаревший Чарльзтаун.

[ava]http://funkyimg.com/i/22QCr.jpg[/ava]
[sgn]http://funkyimg.com/i/22QBV.gif[/sgn]
[sta]praying for what your heart brings[/sta]

+1

25

- нет игры больше месяца, в архив -

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » are you afraid of the dark?