В тебе сражаются две личности, и ни одну ты не хочешь принимать. Одна из прошлого...
Вверх Вниз
» внешности » вакансии » хочу к вам » faq » правила » vk » баннеры
RPG TOPForum-top.ru
+40°C

[fuckingirishbastard]

[лс]

[592-643-649]

[eddy_man_utd]

[690-126-650]

[399-264-515]

[tirantofeven]

[panteleimon-]

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » glass house


glass house

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

http://funkyimg.com/i/22UL5.png

Charlotte Allen & Claire Gia Harlow
27.08.2015 | уютное кафе
- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -

Что для вас – семейные узы? Пусть даже едва различимые, берущие начало от пра-пра-прадедушек и пра-пра-прабабушек? У Клэр возникли непредвиденные проблемы, которые, по ее мнению, способна разрешить лишь одна ее родственница – Шарлотта Аллен, далекая и знакомая ей лишь по рассказам общих близких. Немножко корыстно? Возможно. Но с другой стороны... кто знает, чем может завершиться обращение за помощью? Особенно в том случае, если помощь будет получена?..

+2

2

Моя жизнь подобна американским горкам: резкие виражи сменяются изнурительными подъёмами вверх и стремительными спусками на невероятной скорости, от которой перехватывает дыхание, а сердце пропускает один удар, нарушая свой мерный ритм. Привыкнуть к затишью мне не удаётся даже тогда, когда воображаемый стук колёс о железные рельсы превращается в монотонное звучание, записанное на виниловую пластинку; я всё время жду подвоха, в напряжении цепляясь за страховочные поручни и ремни, и готовлюсь то ли к очередному взлёту, то ли к падению. И когда на дисплее мобильного телефона появляется незнакомый мне номер, а из динамиков звучит смутно всплывающий в памяти голос, искажённый привычными помехами, я понимаю, что это то, чего я ожидала — очередной поворот, пока ведущий в никуда, но в любой момент готовый стать решающим завитком, что развернёт всё моё существование вновь.
Да, возможно, я отношусь ко всему слишком серьёзно. Всего лишь набор цифр на определителе, не говорящий мне совершенно ни о чём; всего лишь смутно знакомый голос, искажённый небольшими помехами; всего лишь предложение встретиться в кафе и поговорить. Практически деловая встреча вряд ли привнесла бы в мою жизнь миллион ярких впечатлений, не будь она предложена той, о ком я уже и думать забыла. Клэр — седьмая вода на киселе, затерявшаяся ветвь в хитросплетениях моего обширного семейного древа, девочка, которую я за всю свою жизнь видела всего лишь пару-тройку раз и не могу сразу же вспомнить, нравилась ли она мне или же нет. Я даже не уверена, что она как-то связана со мной, а не с Ланкастерами по их отцовской линии, но углубляться в сложности родственных уз не решаюсь: ни к чему забивать мозг бессмысленной информацией и зря тратить драгоценное время на это нехитрое исследование под названием "кто кому и кем приходится". Куда больше меня интересует другой вопрос: почему я?
Клэр ограничилась лишь короткими общими фразами, из которых мне удалось выцепить лишь факт необходимости нашей встречи и назначенные время и место. В остальном же суть этих посиделок за чашкой кофе и малиновым пирожным была покрыта пеленой тайны, которую мне в нетерпении хотелось сорвать как можно скорее. По привычке приехав на полчаса раньше и облюбовав столик у окна, я принялась нервно раскручивать одно из колец на пальце, глядя сквозь большое стекло и пытаясь вспомнить черты лица Харлоу. В последний раз мы виделись, кажется, лет восемь назад, и все мои редкие воспоминания о ней можно было сократить до одного слова: странная. Она казалась мне слишком правильной, слишком заносчивой, слишком занудной, слишком помешанной на лишь ей понятных мелочах, и потому я старалась держаться от неё как можно дальше, прекрасно понимая, что если наши Вселенные столкнутся — наступит апокалипсис. Мне куда интереснее было сбегать через окно и пальцем размазывать вишнёвый блеск для губ на переднем сидении чьей-то машины, чем смотреть, как методично Клэр расставляет книги в алфавитном порядке и до блеска натирает отполированный стол, грозясь прибить мальчишек Ланкастеров за оставленное на его поверхности круглое пятно от кружки с чаем. Наверное, теперь она совершенно другая, а странной из нас двоих считаться буду я. Взять хотя бы тот факт, что уже третья салфетка превращается в какое-то непонятное подобие оригами в моих руках: не могу успокоиться, предвкушая что-то неправильное в этой встрече, и отыгрываюсь на клочках мягкой бумаги, складывая их вдвое, затем вновь напополам и снова, и снова, и снова...
Колокольчик над дверью вновь своим громким звоном привлекает внимание посетителей к новому вошедшему. Я поднимаю голову, следуя этому рефлексу, и встречаюсь взглядами с Клэр Харлоу, которая выглядит почти такой же, какой я её помню, разве что черты лица вытянулись и стали чуть острее, лишив её круглых детских щёчек и придав её образу ещё больше утончённости и идеальности. И я сразу вспоминаю, как её всегда ставили мне в пример, делая акцент на безупречных манерах и умении держать язык за зубами, когда того требуется. В свои пятнадцать я уже уверенно шла вразрез со всем тем, во что меня пытались превратить в частной школе. Проще говоря, Клэр в глазах моей матери и уж тем более бабушки была идеальной, я же — совсем нет. Тогда мне было достаточно горделиво вздёрнуть подбородок, сделав вид, что я выше этого негласного соревнования (что, конечно же, было совершенно иначе и ощутимо било по моему самолюбию), сейчас же все мои детские обиды и комплексы, наличие которых мне так хорошо удавалось отрицать, вновь давали о себе знать, жирными красными линиями подчёркивая все мои несовершенства на фоне идеальной до кончиков ногтей Клэр.
Я снова ощущаю себя той девочкой, что ярко красила глаза чёрным карандашом и зажимала меж тонких губ сигарету, стараясь скрыть свою неуверенность за антуражем непробиваемости. Только теперь во мне не осталось ничего, за чем можно было бы спрятаться, и я чувствую себя совершенно беспомощной, приклеивая на лицо сдержанную улыбку и приветственно махнув Клэр рукой, думая, что хочу сбежать отсюда, так что этой встрече лучше бы не затягиваться.
— Привет, — не знаю, как себя вести, потому что для приветственных поцелуев в щёку нам, кажется, ещё далеко, и потому ограничиваюсь лишь сдержанными объятиями. Со стороны может показаться, что я совсем не рада видеть Харлоу, но это не так. Совсем не так. Скорее, пока мне просто сложно переварить сам факт её внезапного звонка, которого я точно не ожидала ни в одной из своих фантазий. — Ты здесь обосновалась или проездом?

Отредактировано Charlotte Allen (2015-09-25 17:24:21)

+1

3

there for tomorrow - stories•   •   •   •   •   •   •   •   •   •   •   •   •   •внешний вид + черные туфли на маленьком каблуке


[float=left]http://funkyimg.com/i/22WhB.gif[/float]Моя жизнь подобна сказке, в которой главной героиней выступает принцесса: шкафы полны дорогих костюмов, косметичка ломится от качественных косметических средств, дом обставлен изысканной мебелью и новейшей техникой (взять хотя бы телевизор; у нас он – сто восемь дюймов по диагонали, и плевать, что я не совсем понимаю, в чем смысл такого огромного экрана), в гараже стоит автомобиль, купленный примерно через год после покупки предыдущего. Я живу во дворце, обладаю несметными богатствами и многочисленными связями, словно самая роскошная принцесса на свете. Но несмотря на это... должна признать, что и у будущих королев существуют проблемы, хотя вряд ли, конечно, вы мне поверите. С того момента, как я научилась ходить, и до того момента, как я окончила школу, мой сумасшедший график сводил меня с ума, потому что отец и мать настаивали на усвоении тех навыков, которые, по их мнению, могут мне пригодиться в будущем. Я учила французский язык. Играла на фортепиано. Добивалась успехов в спортивной гимнастике ровно до тех пор, пока не упала с брусьев и не заработала трещину в позвоночнике. Я вставала в шесть утра и ложилась в час ночи, не ведая, что за пределами моей уютной, чудно обставленной комнаты есть люди, которым дозволено спать до полудня. Я училась манерам, зубрила учебник по этике и эстетике, чтобы в очередной раз, когда папа придет с работы и начнет проверять усвоенные мной знания, удостоиться лишь одной фразы: «плохо, Клэр, очень плохо». Я получала хорошие отметки ради одобрения родителей, поступила в медицинский ради одобрения родителей, я вышла замуж за человека, к которому не чувствую совершенно ничего, ради их одобрения тоже. Клянусь Богом, мой супруг – удивительный человек, невероятно надежный и заботливый, но я даже представить не могла, что однажды рожу ему сына или дочь. Я не хотела заводить детей с ним. К сожалению, от моих желаний мало что зависело: четыре года брака, проведенных вдали от отца и матери, быстро трансформировались в те старые добрые времена, когда мои родные пытались заставить меня сделать то, чего мне делать не хочется. И на этот раз они совершенно резонно предположили, что пора бы им и внуков увидеть. А я не желала – вы понимаете меня? – девять месяцев терпеть толчки извне, стараясь смириться с мыслью, что своего отпрыска любить не буду: ведь он – не плод светлого чувства, а результат чьего-то психологического насилия.
Сопротивляться было бесполезно.
Через несколько месяцев тест показал две полоски; я, рассеянно осмотрев столешницу, зацепилась краем глаза за кофейное пятно, но не побежала за тряпкой, чтобы немедленно от него избавиться. Представьте себе: девушка, больная ОКР, сдержалась и не поддалась на провокации навязчивой мысли. Это чудо из чудес, никак не меньше. Я тогда почувствовала… такую опустошенность. Будто из меня выпили все радостные эмоции, кои я бережно хранила под сердцем в возмутительно малом количестве. Почему я не прыгала до потолка? Почему сразу не поехала в магазин за кроваткой? Ведь я всегда мечтала стать мамой, самой лучшей на свете, практически безукоризненной. В тринадцать лет я засовывала подушку под майку, подбегала к няне и кричала на весь холл: «Смотри! Смотри! У меня будет малыш!» Популярных кукол «Barbie» я заменила одним единственным пупсом, которого холила, лелеяла и обнимала по ночам. Я так хотела статью матерью! И… стала. Но не почувствовала счастья, потому что по-другому себе это представляла.
Мироздание мне даже не дало привыкнуть к новой роли, отобрав еще не появившегося на свет человечка с такой скоростью, словно оно знало, что Клэр Джиа Харлоу, педантичная ирландская леди, на данный период жизни воздержалась бы от перемен. Я думаю, отсутствие ощущений после выкидыша говорило само за себя. Мне было безразлично, что послужило причиной гибели моего дитя, да и окружающие меня люди не задавались этим вопросом. Я никому не сказала, что была беременна. А через неделю мой гинеколог принес ужасную весть: я могу позабыть о материнстве навсегда. Мне диагностировали вторичное бесплодие, вызванное поздно замеченным энодметриозом на второй стадии. Тогда мне стало действительно страшно.

– Нет-нет, миссис Фостер, – до сих пор не привыкла к фамилии мужа. От режущих ухо звуков сглатываю в напряжении и делаю глубокий вдох, – это не значит, что вы вообще не можете иметь детей. Эндометриоз – коварное заболевание. И коварно оно именно тем, что дает процентов тридцать-сорок на благополучный исход, а даже если у женщины получится забеременеть, то вероятность выкидыша у нее будет выше, чем у тех, кто полностью здоров, – неужели я должна обрадоваться?! Я смотрю в глаза доктора Уильямса, дотрагиваясь большим и указательным пальцами до обручального кольца, и задаюсь вопросом: что меня печалит больше всего? Ничтожный шанс на исполнение мечты или потенциальная погибель от рук родителей и мужа? Сказать действительно трудно.

they say the past is the past
but it never treated me like this


С присущей себе ловкостью я увиливала от расспросов и переводила тему разговора, когда речь заходила о наследнике, которому, по правде говоря, передать совершенно нечего, кроме огромного счета в банке. Окружающие сошли с ума! Произносят слово «наследник» с таким пылким чувством, будто говорят о сыне самой королевы. Я польщена тем, что меня удостаивают чести казаться более важной, чем я являюсь на самом деле, но ведь всему есть предел! Он есть и у тайн: они рано или поздно выплывают наружу, выбивая почву у тебя из-под ног и оголяя твою душу настолько, что ты становишься непозволительно уязвимым. Я всего минутку поговорила по телефону с доктором Уильямсом, а один из чертовых журналистов, нахально мне улыбнувшись, сделал несколько пометок в блокноте и скрылся в неизвестном направлении! Через сутки мне пришло сообщение, в котором черным по белому было написано, что моя несостоятельность по женской части скоро превратится в общественное достояние, если я не переведу на его счет круглую сумму. Нет, мне совершенно не жалко денег, я могу ему и миллион перевести, раз у него проблемы с финансами. Но я не привыкла идти на поводу у наглецов, которым совесть позволяет шантажировать больных девушек. А на наглость у меня с юных лет аллергия.
Многие считают, что я вспоминаю про людей только тогда, когда мне что-нибудь нужно. Наверное, они правы: за долгие годы отсутствия любви и поддержки я перестала понимать, каково это – звонить знакомым в надежде услышать их голос из-за острой нужды в платонизме. Я беру в руки трубку, когда хочу выпросить телефон ландшафтного дизайнера, превратившего лужайку моих соседей в бесподобный парк; или когда нахожусь в поисках хорошего врача и знаю, что один такой имеется у моих знакомых. Словом, я являюсь именно тем типом, который ненавидят те, у кого друзей и любимых родственников – вагон и маленькая тележка; кому и в голову не придет без стыда наметить корыстные цели и начать к ним поползновение. И не могу сказать, что мне стыдно.
Шарлотта ван Аллен. Утонченная, хрупкая девчушка с льющимся, изменчивым голосом. Она всегда мне казалась отличным материалом для воспитания и плохим результатом оного: ее мама, с восторгом сующая ей под нос мои успехи, которые, в общем-то, и назвать успехами было стыдно, не смогла вылепить из ангела железную леди, ибо та сопротивлялась похлеще, чем баран, который чувствует, что его ведут умирать. Наверняка она думала, что следование правилам – это смерть. Не физическая, но духовная; такая, когда тебе ставят планку, и ты, упершись в нее затылком, прекращаешь развиваться. А если даешь себе вольность перейти границы, то остаешься осужденным. Я мало видела Ширли и мало с ней общалась. Моя дальняя-дальняя родственница вызывала во мне противоречивые чувства. С одной стороны, я думала, что мы могли бы стать подругами, несмотря на то, что дружить я не умею. С другой же… я не понимала, как можно пойти против наказа. Я не то что бы ее осуждала, я… восхищалась ее твердостью. Попытки освободиться для меня всегда заканчивались жестоким наказанием, но я не ломала систему и не продолжала гнуть свою линию, я просто смиренно склоняла голову и делала то, что мне скажут. Поэтому Шарлотта казалась мне и опасной, и любопытной одновременно.
Я попросила ее о встрече. И я знала, что мы будем разговаривать отнюдь не о том о сём.
Звон колокольчика. Я, вздрогнув, отвожу профиль вверх и скольжу карим взглядом по золотистой поверхности дешевого оповещения. Внутри пахнет выпечкой, корицей и щепоткой тмина, хотя не совсем понятно, каким образом последний элемент сочетается с предыдущими двумя.
– Здравствуй, Ширли, – видя нерешительность в глазах Аллен, я тоже иду на попятную и оставляю затею с поцелуями или дружеским рукопожатием. Киваю, чуть приподняв уголки губ; каштановый локон соскальзывает с плеча. – О, я… – как бы объяснить, зачем я рискнула обосноваться в Америке? Я думаю об этом, аккуратно присаживаясь и стягивая салфетку со стола, чтобы положить себе на колени: платье неимоверно дорого стоит! – Отец попросил помощи по работе. Поэтому я временно тут осела, – среди холодных стен новой квартиры уюта я не ощутила, впрочем. Я нигде его не ощущала. Думаю, проблема у меня в голове. – По чашке чая или по бокалу вина?.. Сегодня плачу я, так и имей в виду! – улыбка не сходит с моего лица. Я стараюсь произвести на Шарлотту благоприятное впечатление, хотя понимаю, что ни одна маска не скроет моих корыстных намерений, если она раньше знавала мое истинное лицо. – Ах, да… Я испекла шоколадные кексы. Не знала, что можно подарить тебе: увы, о твоих вкусах мне неизвестно… Но выпечка никогда из моды не выйдет! – на той стороне стола, за которой разместилась Шарлотта, сразу же оказывается плетенная корзинка с бантиком. Что-что, а пафосные жесты я делать умею.
Примерно на секунду виснет тишина, пока я листаю меню и придирчиво оглядываю цены. Как ни странно, дискомфорт не поселяется в моей душе. Выпитые вчера таблетки до сих пор действуют и отвлекают меня от навязчивых мыслей о нечистом кафе, каждый сантиметр которого кишит бактериями. Вы их не видите, но они есть. Черт возьми, их не может не быть!
– Знаешь, Ширли, – выдыхаю, убирая от лица книжечку и пожимая плечами, – не буду скрывать, мой звонок носит несколько небезобидный характер. Я надеялась, ты поможешь мне в одном деликатном деле. Проблема в том, что хорошо знакомый мне журналист узнал кое-какую информацию, которую не должен был знать. И я почти уверена, что ты с ним пересекалась, – его имя для меня – загадка, а вот лицо исследовано от черточки до черточки. Наглая рожица этого шантажиста периодически мне снится. – Так вот, я была бы очень признательна, если бы ты помогла мне… ну… – «Ну?! Черт возьми, слово-паразит!» – Реквизировать статью, которой он меня шантажирует. Я готова на любые условия.
Официант ставит перед моим носом стакан с водой, и я делаю небольшой глоток, уперевшись взглядом в деревянную поверхность стола. Что ж, вынуждена признать, я со стыдом не знакома. Но сейчас меня не покидает ощущение, что семейная встреча началась как-то не так.

+1

4

statues and empires are all at your hands,
water to wine and the finest of sands,
when all that you have's turnin' stale and it's cold
oh, you no longer fear when your heart's turned to gold
- - - - - - - - - - - - - - - - - -
http://funkyimg.com/i/23axB.gif http://funkyimg.com/i/23axC.gif

Необязательно быть семи пядей во лбу, чтобы в простом предложении встретиться, вынесенном впервые за почти десятилетие, минувшее с момента нашей последней встречи, разглядеть подвох и припрятанную за подчёркнутой вежливостью жажду корыстной выгоды. Не могу сказать, что такое положение дел меня радует, но и волн негодования, вызванных пробудившейся обидой и присущим мне упрямством, я не ощущаю, заинтересованным взглядом окидывая Клэр с головы до ног и обратно. На какой-то короткий момент укол ревности становится слишком ощутимым, чтобы мысленно от него отмахнуться и не забивать свою голову бесконечным сравнением себя с нею, в котором я проигрываю по большинству пунктов. Весь вид Харлоу так и кричит, что она безупречна без многочасовых стараний перед зеркалом, даже если это и не так: чуть небрежная укладка, совсем немного подпорченная порывом ветра, выглядит как произведение парикмахерского искусства; одежда сидит на ней безукоризненно, будто сшита по специальному заказу (и я не удивлюсь ни капли, если так оно и окажется на самом деле); легкий макияж подчёркивает тонкие черты лица, делая её похожей на ожившую фарфоровую куколку, которые всегда привлекают внимание случайных прохожих к сверкающей огнями высокой витрине. Я же, готовившаяся к этой встрече, пожалуй, даже тщательней, чем к собственной свадьбе и всем первым свиданиям, взятым вместе, ощущаю себя неуютно, нервным движением убирая упавшую на лицо прядь волос, что уже сейчас вновь принялись завиваться, несмотря на потраченные на выпрямление полтора часа. И это чувство собственной неидеальности, неправильности, сбоя в отточенной до идеала системе принадлежности к нашему роду настигает меня каждый раз, когда я смотрю на своё отражение в зрачках Харлоу, вновь и вновь возвращаясь назад в прошлое и слыша в голове "бери пример с Клэр". Может, всё же стоило прислушаться к советам? Может, тогда моя жизнь была бы хоть на толику менее жалкой, чем есть сейчас? Нет, не то чтобы я жалуюсь: у меня прекрасная дочь, да и впервые за долгое время я чувствую себя счастливой в отношениях, но... этого недостаточно. В этом вся я: либо всё, либо ничего, и сейчас те крупицы счастья приравниваются мною к нулю, потому что я не могу чувствовать себя на все сто процентов удовлетворённой до тех пор, пока гармония и идиллия не воцарятся в любом из аспектов моей жизни. До тех пор, пока я хоть немного не приближусь к той отметке, на которой пребывает Клэр.
Конечно же, я понимаю, что ошибочно идеализирую как её саму, так и то, что происходит с нею. Наверняка и в её праздном существовании есть то, что вызывает неодобрительное покачивание головой и отчётливо выделяет морщинку меж недовольно сведённых бровей. Но это, скорее всего, из-за едва заметной трещины на дорогом фамильном сервизе, который не жаль превратить в фарфоровую крошку, или из-за недостаточного сияния бриллиантов в новых подаренных супругом серьгах; всё остальное не должно и попросту не может беспокоить Харлоу, восседающую на троне, в который её усадили с малых лет, превознося над остальными. По крайней мере, именно так представляется мне её жизнь, и вряд ли что-то способно пошатнуть этот укрепившийся в сознании образ или бросить на него тень.
— Надолго? — спрашиваю чисто из вежливости, втайне желая услышать короткое "нет". Чем скорее она уедет, чем больше километров будет нас разделять, тем проще мне будет вновь позабыть о её существовании до следующей не скорой встречи; тем проще будет избавиться от навязчивого желания постоянно сравнивать нас в любой мелочи. Это происходит само по себе, словно на чистых рефлексах, и потому бесит меня в особенности. Я не могу проникнуться к ней поистине большими тёплыми чувствами лишь только из-за ревности и зависти, что в очередной раз ставит жирный минус под моим именем в таблице наших успехов. И ведь в глубине души и трезвым рассудком я понимаю, что всё это глупости и ребячество, вот только не могу разом избавиться от вороха мыслей и опасений, что настигают меня в ту же секунду, что мы встречаемся взглядами.
— Я в состоянии заплатить за себя, — слова звучат чуть резче, чем положено в непринужденной беседе, но я не могу сдерживать мимолётные вспышки злости. Вряд ли Харлоу хотела меня задеть этой короткой фразой, скорее — произвести благоприятное впечатление и задобрить меня (ей что-то нужно, об этом не стоит забывать ни на секунду). Под сомнение можно поставить и её осведомлённость о последних событиях моей жизни: сомневаюсь, что ей известно, как я набралась и доверчиво переписала крупную сумму на чужой счёт, как я вышла замуж за "неподходящего по всем параметрам" (так бабушка и мама говорят) парня, что родила ему дочь и полгода спустя подала на развод, что не состоялась в карьере... Напротив, я даже поклясться готова, что во всех редких семейных беседах по телефону ей с фальшивой улыбкой и приторной сладостью в голосе сообщают, как всё просто замечательно и у меня, и у Ланкастеров, и у Лакруа, пусть всё это и совсем не так. Понадеявшись, что Клэр не заметила перемен в моём голосе или не подала виду, что их различила, я с напускным безразличием пожимаю плечами. — Впрочем, как хочешь, — добавляю и задумчиво покусываю губу. — Мой голос за вино. Для чая уже поздно.
Моих губ касается усмешка, когда Харлоу ставит на стол корзинку со сладостями: бантик на ручке повязан с целью сделать сей просчитанный жест до невозможности милым, но меня он не пронимает, лишь сильнее укрепляя мою уверенность в том, что эта встреча была запланирована не ради светских бесед и обсуждения планов на Рождество. Задавать наводящие вопросы или спрашивать в лоб нет смысла. Куда больше мне нравится впервые чувствовать себя на шаг впереди, ведь теперь ситуация, какой бы она ни была, в моих руках, и можно вертеть Клэр так, как того захочется мне.
— Может, так оно и есть, но ты попала в яблочко, — произношу я, не отрывая взгляда от меню и скользя по чёрным строчкам и столбику с ценами, мысленно прикидывая, во сколько бы мне обошёлся этот поход в кафе, не будь здесь её. Пользоваться сим щедрым предложением и заказывать самые дорогие блюда и десерты я точно не стану. Не думаю, что вообще смогу запихнуть в себя хоть кусок чего-то, потому что любопытство и сопровождающее его волнение напрочь отбивают аппетит и сосредотачивают моё внимание на словах дальней родственницы, а не слюноотделении при представлении изысканных угощений, увенчанных вишенкой.
— Знаешь, Ширли... — о Боже, да! Я знала! С трудом удерживаюсь от того, чтобы победно вскинуть в воздух руку с зажатыми в кулак пальцами и не издать ликующий вопль. Вместо этого я лишь тактично откладываю меню в сторону и складываю ладони на столе, откидываясь на спинку стула и чуть склонив голову набок. Этот момент просто обязан войти в историю: впервые Клэр Джиа Харлоу просит у меня, Шарлотты Амели ван Аллен, об услуге. Сегодняшнюю дату необходимо обвести в красный кружок на календаре и внести в школьные учебники, потому что мир с этого мгновения уже не станет прежним. Мой так уж точно. Где-то сейчас воображаемые раки собираются в стада и идут свистеть на гору, а снега Южного Полюса превращаются в талую воду, становясь катализатором нового большого потопа. Забавно осознавать, что в этой катастрофе нет моей вины, которую можно смело перекладывать на плечи Харлоу.
Я внимательно выслушиваю её, не перебивая и не вставляя едкие комментарии, хотя таковых у меня немало на каждое произнесённое ею слово. Нет, весь мой вид сейчас — абсолютная сосредоточенность и крайняя заинтересованность короткой просьбой, что не может не добавить баллов к моей уверенности, пошатнувшейся в первую минуту встречи и заметно усилившейся теперь. Клэр замолкает, отпивает воды из стакана и замирает в ожидании моего ответа. Не могу сказать, что эта картина не тешит моё самолюбие, поэтому не спешу с ответом, выдерживая театральную паузу, чтобы позднее нарушить её шумным вздохом, сопровождающим закатывание глаз.
— Ты могла бы сказать об этом по телефону и не тратить вечер на приготовление кексов, — подмечаю я, заметно осмелев от понимания того, что нахожусь в положении куда более выигрышном, чем она. — Надеюсь, ты понимаешь, что я пишу в местную газету, держащуюся за счёт спонсорских вложений и рекламы? — о, наверняка где-то сейчас икается моей бабушке, которая явно приукрашивала мою деятельность. Да и плевать. — Давай не будем ходить вокруг да около. Ближе к делу, Клэр: что конкретно ты хочешь от меня? И, прошу, поподробнее о шантаже. Неужели есть что-то, в чём тебя можно упрекнуть? — я вопросительно выгибаю бровь, подаваясь вперёд, и внимательно смотрю ей в глаза. — Ну, не считая того, что притворство — не твой конёк. Встречу изначально можно было обозначить как деловую, я бы не обиделась, — с учётом наших отношений обижает как раз-таки попытка прикрыть свои намерения за дружелюбным тоном и красивыми жестами. Но, на счастье Клэр, я не отличаюсь крайней степенью наивности, чтобы верить в искренность её сладкого голоса в телефонной трубке, услышанного впервые за восемь лет. — И не спеши радоваться, я ещё не согласилась.
Да, впервые за всю свою жизнь чувствовать свою силу над Клэр — непередаваемо.

Отредактировано Charlotte Allen (2015-10-03 23:32:59)

+2

5

YOU WANT A PERFECT, PERFECT LIFE?
nothing wrong, nothing real inside
all I see is an — e m p t y —  l i e
I DON'T WANT YOUR PERFECT LIFE

Код:
<!--HTML--><center><object type="application/x-shockwave-flash" data="http://flash-mp3-player.net/medias/player_mp3_mini.swf" width="200" height="20">
    <param name="movie" value="http://flash-mp3-player.net/medias/player_mp3_mini.swf" />
    <param name="bgcolor" value="#eb5200" />
    <param name="FlashVars" value="mp3=http%3A//content.screencast.com/users/panteleon/folders/Default/media/53cabed6-2c65-4dc8-8660-4ebad87912bd/Red%2520-%2520Perfect%2520Life.mp3&amp;bgcolor=eb5200&amp;loadingcolor=fffae0&amp;buttoncolor=fffae0&amp;slidercolor=fffae0" />
</object></center>

Я прекрасно понимаю, почему Ширли заняла оборонительную позицию: корыстные цели, умасленные размашистым, пафосным жестом (а в моем случае таковым можно считать корзину со свежеиспеченными кексами, дополненную бантом из шелковой красной ленты), сразу бросаются в глаза и начинают их мозолить своей помпезностью, вызывая жгучее желание ударить объект, от которого исходит никому не нужная добродетель, первым попавшимся под руку предметом. Это обычная реакция для людей — ненавидеть того, кто вспоминает о них раз в столетие и, вооружившись весомым аргументом в стиле «мыжродственники!», обращается за помощью, надев столь печальный взгляд, что отказ начинает казаться кощунством. Обычная реакция, разумеется; но отнюдь не для меня: я выросла в условиях, где человек считается за полезный ресурс, а не за нагромождение качеств, переживаний и драм, по которым можно соскучиться просто потому, что они есть. И ты их любишь в совокупности, скучая и по скептицизму, присущему одному из твоих знакомых, и по вечному щелканью пальцев, и по неумению сосредоточиться на одной теме… По личности, которую не надо использовать. Её надо выделять на фоне всех остальных, не цепляющих тебя абсолютно ничем, и рваться к ней, впитывать каждую мелкую лингвистическую или мимическую особенность, болтать о том о сём по три часа к ряду и понимать, что этого недостаточно. Хорошо бы иметь такого человека, правда? И куда лучше — им быть. Но я не такая. Меня не хотят, и я не хочу никого ответно; меня используют — я использую по негласной договоренности, вручая лично в руки рецепт лимонного пирога, который достался моей матери от бабушки, или вырисовывая на бумаге мелким почерком телефон, который принадлежит лучшему стилисту во всей Америке. Я — телеграф, информационное бюро, сводка новостей; на мне написаны адреса, имена и рабочие часы различных организаций. Кого интересует, что я люблю чай с молоком? Кому есть дело до того, в каком поэте я души не чаю? И существуют ли такие, которым и правда было бы любопытно узнать, чем, по моим представлениям, могла бы пахнуть амортенция? Сомневаюсь. И одновременно с этим — не чувствую и единой доли разочарования, принимая всеобщее равнодушие и наплевательство, как данность, а не как трещину на идеальном зеркале мира, которую я не смогу убрать, но хотя бы должна подшлифовать благим намерением. Видимо, Ширли придерживается другого мнения: «быть на ножах» она начинает и вербально, и визуально, подчеркивая голосом и взглядом, что самостоятельна донельзя и полностью меня раскусила. Ох, дорогая седьмая вода на киселе, да разве я скрывала, что мне от тебя что-то нужно?
— На какое-то время, — отвечаю пространственно не из-за огромной любви пустить пыль в глаза, а для ее спокойствия; если так получится, что я останусь поблизости на ближайшие несколько лет, то ей ни к чему знать об этом. Я абсолютно уверена, что в глазах Ширли предстаю не просто появившейся из неоткуда родственницей, а настоящей… в общем, более свободные нравом люди называют таких, как я, pain in the ass. Мой скромный облик напоминает ей о том, чего от нее хотели родители; какой она могла быть, отрекшись от подростковых забав и манящих запретов; и, разумеется, этим раздражает. Одно ей неизвестно: чтобы добиться идеального образа — я работала, как ишак, каждый божий день. Морально и физически. Неужели она считает, что любой мой жест дается мне без усилий?.. — Будьте добры, — легко дотрагиваюсь до предплечья проскальзывающего мимо официанта, — два бокала самого дорогого вашего вина, — юноша, кивнув, продолжает петлять между столиками. Я немножко корю себя за то, что сделала заказ, не ознакомившись с ассортиментом, но держу пари, что ничего стоящего в рядовом кафе отыскать у меня не получится. Дай Бог, хотя бы их лучшее fíon окажется на пробу недурственным.
Застоявшаяся атмосфера подозрительности рассеивается; Ширли, картинно выдохнув и закатив глаза, рубит правду-матку с видом à la «прекрати водить меня за нос, стерва», однако я наблюдаю за спектаклем в той же позе, в которой застыла несколько минут назад — не дергаясь и не бросаясь переубеждать далекую сестрицу в чем бы то ни было. Каштановый локон лежит на плече; грудь поднимается и опускается — ее не гонит сбивчивое дыхание; взгляд сохраняет мягкий выжидающий прищур; руки, скрещенные на уровне запястий, лежат неподвижно на поверхности стола, даже пальцы не отстукивают ритма: самообладание — великая вещь! Будь на моем месте вспыльчивая сестра, родившаяся с обостренным чувством справедливости, — она бы молниеносно начала перебивать Ширли и сетовать на то, что, какими бы корыстными дары данайцев ни являлись, отвергать их — это мерзко и неправильно. Наверное, я в чем-то тут согласна: раз я приготовила кексы — значит, посчитала нужным их приготовить, и с учетом того, что я не собиралась льстить или на протяжении всего диалога притворяться внезапно одумавшейся альтруистичной душой, ей не стоит строить из себя обиженную.
Статичность нарушает появление официанта. Юноша ставит перед моим носом бокал вина, также ловко одаривает заказом Шарлотту и испаряется — убегает, видимо, к другим требовательным клиентам. Тонкая ножка с удобством ложится между средним и безымянным пальцами правой руки; я наклоняю стекло вправо и влево, вперед и назад. Багровая жидкость, словно кровавое море, омывает собою прозрачные стенки, лениво их облизывает, и я, пока оставшиеся капли не скатились вниз, делаю глоток. На языке играют оттенки кислятины, и мне приходится проявить немалую выдержку, чтобы не поморщиться. Отвратительное вино! Почему я не принесла то самое — из погреба мужа?.. «Притворство — не мой конек? — чуть было возмущенно не чертыхаюсь я, но успеваю собраться и не показать оскорбленного вида. И этим самым я, к слову, доказываю, что Ширли не права. — Если бы оно не было таковым, то назвала бы ты меня той, кого не в чем упрекнуть?..» И мои опасения оказываются небезосновательными: судя по тому, какие выражения использует Аллен, мой образ давно заколотили в гроб «идеала», нерушимого и видимого каждому встречному. Это лишь оболочка конфеты, обложка книги, по которой ту судят, не удосужившись ознакомиться хотя бы с эпилогом… Я польщена. И я в ужасе. Причины скрывать от вас не буду: я рада, что сумела добиться обезоруживающего эффекта, доступного лишь тем, кто живет не выходя за рамки дозволенного. И я опечалена тем, что большинству невдомек, как качественно я их обвожу вокруг пальца.
[float=left]http://funkyimg.com/i/24uJV.gif[/float]— Ширли, дорогая… — наконец, подаю голос — интонация ровная и невозмутимая, никто не идеален, — мне до сих пор больно признавать данную истину. Поверьте, даже сейчас тривиальная фраза сорвалась с моих уст с надрывом: разумом я принимала невозможность существования совершенных людей, но сердцем, детским сердцем, сохранившим воспоминания о шарме диснеевских принцесс, не желала отпускать недостижимый эталон, к которому стремилась всю сознательную жизнь. Хорошо, наверное, что остальные думают, будто я достигла желаемого. — Если не углубляться в подробности, то ситуация такова: мои родители, мой муж и даже мой парикмахер ждут появления на свет первенца. Но, как оказалось, — для храбрости я делаю большой глоток и, просмаковав напиток, тяжко выдыхаю через нос, — я больна и детей иметь не могу. Об этом стало известно одному журналисту, с которым ты точно пересекалась по долгу службы. И он грозится опубликовать заметку об этом, если я не заплачу… какую-то сумму, — вроде бы и ситуация далека от критической: кому какая разница, могу я родить или нет? С готовностью вам отвечу: родственникам есть разница, и узнай они правду — могут и на улицу выкинуть. Для чего им бесплодная дочь? — Мне бы выкрасть эту статью — и дело с концом. Имея её на руках, я хотя бы смогу понять, как много он выяснил. Формулировка «я услышал по телефону» не удостоится народного внимания. Но он мог позвонить моего гинекологу, а это — доказательства в чистом виде, причем неопровержимые, — на секунду воцаряется тишина. — Но если на пороге издательства окажусь я... это будет... — и я замолкаю.
Не то что бы я не полагаюсь слепой верой на доктора Уильямса… а, впрочем, нет — я никого не удостаиваю доверия; и даже он, обеспеченный врач, работающий в частной клинике, а не в захудалой государственной, где пациенты ни гроша за душой не имеют, способен оказаться жадным до денег. Информация в обмен на наличные… разве существует бартер более соблазнительный в своем бесчестии?

+1

6

you keep living in your own lie
ever deceitful, ever unfaithful
keep me guessing, keep me terrified
take EVERYTHING from my world
http://funkyimg.com/i/24YTw.gif http://funkyimg.com/i/24YTy.gif

Где-то в параллельной Вселенной мы с Клэр могли бы быть близкими подругами, олицетворяющими собой всё то, о чём мечтают другие, но что подвластно лишь нам одним. Мы могли бы разглаживать несуществующие складки на разложенных на коленях накрахмаленных до скрипа белоснежных салфетках и придирчиво разглядывать поданное серебро на наличие незаметных пятен, чтобы после одарить подошедшего официанта презрительным взглядом и потребовать незамедлительно пригласить к нам администратора. Мы могли бы проводить выходные в гольф-клубе, скучающим взглядом провожая маленькие забавные машинки, огибающие зелёные холмы, потягивать через яркую цветную трубочку охлаждённый свежевыжатый апельсиновый сок и жаловаться на трудности жизни: выбирать прислугу, что будет стирать дорогое шёлковое белье и гладить заказанные из Венеции шторы в гостиную, ведь поистине тяжкий труд! Мы могли бы растягивать губы в сдержанных улыбках и обмениваться многозначительными взглядами на очередном ничем не отличающемся от предыдущих двадцати званом вечере в резиденции одного из власть сего мира имущих, с неподдельным интересом перемывать кости жёнам богатых и знаменитых и делать всё возможное, чтобы сверкать ярче самого дорого в мире бриллианта. Мы могли бы быть элитой, прячущей все свои грехи за шорохом свежеотпечатанных купюр крупного номинала, покуда все остальные выполняли бы любую нашу прихоть во имя этих зелёных бумажек, но... такой была лишь только Клэр. Мне же, несмотря на все тщетные попытки бабушки и матери воспитать из меня нечто подобное, сей мир был чужд; для Харлоу я сейчас и была той, кто напишет, скажет, сделает всё, о чем она только попросит, за корзинку ещё тёплых шоколадных кексов, купившись на красную ленточку и снисходительную улыбку. Стоит ли говорить, как сильно она просчиталась?
Нет, дело вовсе не в том, что мне трудно оказать помощь той, что одним лишь фактом своего существования поселяла во мне чувство неуверенности и оставляла горький осадок зависти, присыпанной пудрой из детской обиды. Напротив, я даже счастлива в этот момент ощущать себя той единственной (или хотя бы первой), к кому она обратилась за помощью со своей деликатной проблемой: самооценка моя поднялась на несколько пунктов, а чувство собственного превосходства, должно быть, бегущей строкой отражалось в черноте зрачков. Вот только это вовсе не исключало того факта, что я всю жизнь была слишком гордой, чтобы с лёгкостью соглашаться на подобные предложения. Клэр так сильно нужна моя помощь? Отлично, тогда ей придётся хоть раз в жизни приложить чуть больше усилий, чем обычно, чтобы доказать мне, что это стоит моего времени.
Я мысленно прикидываю, сколько информации обо мне — новой и по-прежнему несовершенной мне, а не той капризной и вредной Ширли, что делала всё наперекор не ради ей лишь понятной цели, а исключительно из собственных принципов, — ей известно. Знает ли она, как я спустила всё, что мне принадлежало, в трубу, доверившись не тому человеку и оттого потеряв последние крупицы снисходительности бабушки? Знает ли она, что за моими плечами продлившийся менее двух лет брак, затянувшийся бракоразводный процесс и маленький ребёнок, обречённый на существование с такой нерадивой мамашей, как я? Сомневаюсь, что Клэр открывали эту горькую правду: в нашей семье все так стремятся казаться лучше, чем есть на самом деле, что нет ничего удивительного в утаивании всех прегрешений и преувеличении собственных заслуг, какими бы скромными они ни были. Мне неизвестно о жизни Харлоу совершенно ничего, лишь только общие и, само собой, превозносящие её над другими факты: умница-красавица Клэр — девочка с дипломом Гарварда, замечательным состоятельным мужем и свёкром, что держит всю Калифорнию то ли на своей распахнутой ладони, то ли во властном кулаке. Сравните её образ и мой — забавно осознавать, что это она нуждается во мне, а не наоборот, верно?
Я сохраняю внешнее самообладание, в миллиардный раз благодаря свою мать за то, что мне удалось унаследовать от неё хоть что-то действительно имеющее практическую ценность; в моей голове черти танцуют ламбаду, аккомпанируя себе маракасами, запускают фейерверки и разрывают хлопушки — на лице не отображается ничего из этого, лишь только подчёркнутое равнодушие и спокойствие. Перед нами ставят бокал вина, и сложным становится не отметить всю эту выводящую из себя идеальность Харлоу, которая с видом сомелье с сорокалетним стажем изящно подхватывает бокал, изучая налитую в нём жидкость, и делает оценивающий глоток. Ещё сложнее удержаться от закатывания глаз и ехидного смешка, когда тонкие черты лица искажает гримасой отвращения, и мне это и впрямь не удаётся. Я пожимаю плечами в ответ на её взгляд, зажимаю тонкую ножку бокала меж пальцев и решительно делаю большой глоток, не размениваясь на всю эту эстетическую чепуху, что воспроизводится исключительно для разграничения такой идеальной и безупречной меня и остальной серой массы обывателей. Потому что я, чёрт возьми, отношусь к последним, и мне это нравится. Выкуси, Клэр, тебе никогда не быть столь превосходной в своей идеальности, как мне в отсутствии оной.
— Ma chére, — нарочно копирую её тон, с трудом удерживая себя от того, чтобы театрально приложить ладонь к груди, — ты делаешь всё, чтобы таковой, как минимум, казаться, — проговариваю полушёпотом, подавшись вперёд, и победно откидываюсь на спинку стула, вновь поднося бокал к губам и не отводя от кукольного личика Харлоу изучающего взгляда. Глупо полагать, что в её жизни нет ни единого падения, одни лишь лишь взлёты и скачущие по заднему дворику радужные пони. Я понимаю, что и у неё есть шкафы, дверцы которых заперты на ключ, чтобы не дать прячущимся за деревянной преградой скелетам вывалиться и явить миру всё несовершенство той, которую трудно упрекнуть в недостаточности стараний. В конце концов, она пригласила меня на эту встречу с определённой целью: зачистить пятно на её искусно отредактированной для людских глаз биографии, а значит ей есть, что скрывать и зачем. И мне уже не терпится узнать, что же за чернильный развод портит очаровательную картинку.
Клэр, словно прочитав мои мысли, принимается неторопливо раскрывать карты; её голос ровен и спокоен, словно она репетировала эту речь всю ночь напролёт, и я бы не удивилась, узнав, что именно так оно и было. Мне, если честно, не были столь интересны проблемы Харлоу; куда больше меня волновало то, что они просто есть, ибо это значило подтверждение моей теории и её согласие с тем, что прекрасно обыгрываемый образ всё же остаётся фальшивкой. Именно в этот момент я и понимаю, что мы действительно являемся частью одной семьи, пусть и раскиданы по далёким друг от друга веткам фамильного древа: ни в ком из нас — ни в Лакруа, ни в Ланкстерах, ни в, как теперь стало очевидным, Харлоу нет настоящего ровно наполовину, если не больше. Ложь, притворство и фальшь стали нашими верными спутниками ещё задолго до нашего рождения; нам же остаётся продолжать заложенную прародителями традицию, что на самом деле сродни нерушимому заклятью. Слова Клэр оказываются для меня настоящей неожиданностью, и я удивлённо вскидываю брови, не веря собственным ушам. Пожалуй, мне стоит упрекнуть себя в собственной реакции, потому что сочувствия на тот момент я не ощутила, а вот свою дозу молчаливого ликования получила незамедлительно.
— Кто бы мог подумать, — задумчиво протягиваю я, и вряд ли меня можно уличить в прикрытом за пеленой удивления сарказме. Бокал с вином отставлен в сторону; всё моё внимание теперь безраздельно принадлежит Харлоу, которая вдруг стала казаться мне совсем другой. Слишком... земной? Слишком не Клэр, я бы сказала. Словно висевшую в роскошном зале картину перенесли в коридор и вытащили из позолоченной рамки: изображение по-прежнему хорошо само по себе, но уже не столь восхитительно, больше не кажется шедевром, обернувшись просто набором мазков кисти по холсту, став не одним на миллион, а одним из миллиона. И спустя несколько секунд мне становится её даже жаль, но это ощущение длится так недолго, что я не успеваю к нему привыкнуть и принять его. — И почему ты не можешь заплатить? Разве не откупаться от всего нас учили в детстве? — мне и впрямь не понять, с чего вдруг она решила, будто моя помощь дастся ей легче, чем оторванные от сердца банкноты. Можно, конечно, понять, что шантажирующий её подлец на одной сумме может не остановиться, требуя всё больше и больше с каждым разом, но... разве нельзя его припугнуть? Разве нельзя откупиться от него один раз, а на второй заплатить тем, кто выбьет из него все дурные намерения в тёмной подворотне? — Знаешь, Харлоу, я ожидала услышать что-то поинтереснее. Но даже твои страшные тайны, — картинно округляю глаза и меняю тон, приукрашивая его издёвкой, — скучны и банальны, как и всё, что с тобой связано, — нет смысла размениваться на любезность. Надоело. Меня откровенно достало быть всем нужной, когда каждый из них, в кого ни ткни пальцем, не понимает, даже мысли не допускает, что куда хуже быть Шарлоттой ван Аллен, о чьих проблемах почему-то никто не беспокоится. В этом есть и моя вина, ведь я сама всегда позиционировала себя как ту, которая со всем справится в одиночку, и со своими советами ко мне лучше не лезть, но это же не значит, что мне не хочется хотя бы раз в год ощущать чью-то поддержку со стороны. И вот сейчас, когда я была уверена, что справедливость, наконец, чёрт бы её побрал, восторжествовала, как Харлоу выкладывает мне свою проблему, подав её под соусом едва ли не всемирной катастрофы, а на деле она на стоит и ломаного гроша. Пф, знал бы тот мудак, что решился её шантажировать, об этом — не тратил бы понапрасну ни своего времени, ни моего. — Окей, Миддлтон, — её вроде тоже обвиняли в бесплодии? А ранее в беспорядочных связях и ложных беременностях — и ничего, подданные Великобритании в ней души не чают. — Предположим — так, на минуточку, — что он всё же сливает информацию. Статья в интернете, небольшой блок текста на странице светской хроники — что дальше? Написать опровержение и разрушить его карьеру щелчком пальцев быстрее и проще, чем выпытывать, что он знает. Или быть оклеветанной, пусть и не без оснований, тоже слишком для тебя? — вопросительно выгибаю бровь, складывая ладони на краю столешницы, и всё ещё безуспешно пытаюсь понять, почему она выбрала именно меня? Нет, понятно, почти родная кровь, проведённые вместе каникулы, но с чего она вдруг решила, что я лучше того слизняка-журналиста? — К слову, спасибо, что поинтересовалась: у меня и впрямь всё просто замечательно, Эм уже понемногу разговаривает, — добавляю язвительно, чтобы Клэр не думала, будто мир вертится исключительно вокруг неё одной с её глупыми проблемами, которые, конечно же, не сопоставить с моими.

Отредактировано Charlotte Allen (2015-11-29 13:36:55)

+1

7

another chapter in my life
the sun has set, only ashes left behind
it turns out I was
always wrong
I always have been, and YOU KNEW IT all along

Шарлотта ван Аллен — не единичный случай презрения к моему псевдоидеальному образу, за которым скрывается куда больше секретов, чем за вымученными улыбками простых обывателей, попивающих дешевый сок по утрам и не умеющих приготовить яичницу так, чтобы желток не вытек на сковородку, а белок — не обзавелся оторванными от него кусками. Те люди, что попадаются мне на пути по долгу социального статуса, постоянно меня нахваливают, считают потрясающей женой и женщиной; те, что лишь по стечению обстоятельств оказываются рядом, пытаются вытащить из моих жестов, поступков и слов хоть один намек на земную греховность; и когда не вытаскивают — выходят из себя, но отнюдь не от того, что попались на крючок и посчитали Клэр Харлоу живым воплощением совершенства и безукоризненности. Они — хоть и не без грусти и внутреннего торга — признают, что причина возникшей озлобленности не в том, что я нарочито специально мельтешу перед их носами, а в том, что они не в состоянии даже сделать вид, будто способны казаться лучше, чем они есть. И где тут моя вина? Разве я несу ответственность за их слабоволие? Хочешь быть героем — спасай людей, забудь про эгоизм; хочешь стать бунтарем — нарушай правила, ничего не бойся, руби с плеча. Выбери рамки, за которые ты хочешь зайти или которые не хочешь пересекать, и действуй согласно задумке. И нет здесь никакого волшебства.
Я должна обидеться тысячу раз: и на первую фразу, укоряющую меня в создании неверного представление о себе самой, и на вторую, сотканную из напускной колкости, от которой я должна в ответ закатить глаза, и на третью, называющую мои проблемы сущим пустяком и глупым преувеличением. Я сижу, не двигаюсь, смотрю в упор на Ширли и тихо злюсь, не показывая, впрочем, никакого раздражения; не из-за вежливости или желания продлить видимость того, что у меня выдержка качественнее, чем у часового, стерегущего Букингемский дворец. Просто сами посудите: что я могу сделать? Влепить пощечину наглой родственнице и устроить скандал? Плеснуть в её хорошенькое личико вино и забрать корзину кексов? Мало того, что я таким образом не добьюсь абсолютно ничего, так и себя выставлю в плохом свете. Поэтому приходится терпеть и делать вид, что я — смиренная овца, которая не понимает сарказма и иронии или, как минимум, игнорирует такое явное недружелюбие. Видит Бог, я была готова помочь Аллен по любому вопросу; пусть не из добрых побуждений или трогательной душевной связи, но я бы никогда не отказала в критическом случае: и денег бы дала, и позволила бы пожить в моем доме and so on. И самое приятное — не стала бы качать права и требовать слишком трепетного отношения к своей персоне. Мне помогли — это уже повод обрадоваться. Может, такие люди, как я, делающие добро иногда бескорыстно — с тем лишь условием, что меня попросят его сделать — не так сильно потеряны? Я часто ищу выгоду в определенных ситуациях, не скрою. И тем не менее, зачастую мне ничего не нужно давать в ответ.
Не потому ли, что у меня всё есть?
— Я могу. Но мои возможности и мои желания сильно разнятся между собой, — дело принципа, как вы понимаете, синонимично долгу, и я не могу выложить на стол несколько хрустящих купюр ради жалкого самозванца без совести и чести. Он их потратит на развлечения, оплату налогов или тех размалеванных девиц из стриптиз-баров, а ведь эти деньги могут пойти на лечение больных раком или ремонт детских домов. Я не альтруистичная душа и не отстаиваю права тех, кому не очень повезло в жизни, однако не люблю растрачиваться впустую; и откуп от шантажа — это как раз тот случай, когда я рискую пустить деньги на ветер. — В последнее время журналисты проявляют пугающее внимание к моей персоне, — начинаю спокойно, делая очередной глоток и опуская взгляд в пол; невовремя замечаю трещину на одной из досок и спешно поднимаю голову, чтобы не углубляться в дебри размышлений, навязанных мне ОКР, — и если они почуют запах сенсации — начнут копать, что есть сил. Их не остановят опровержения, угрозы или баснословные суммы. Последнее они получат, когда откроют мою скучную-скучную, — специально выделяю голосом два повторяющихся прилагательных, давая Шарлотте понять, что заметила ее колкое замечание; да, я не хочу выяснять отношения и открыто демонстрировать, что сказанное задело меня за живое, но и не собираюсь дальше играть роль абсолютно неэмоциональной фарфоровой куклы. Я слышала, приняла к сведению, мне понятны твои приступы агрессии, черт дери, понятны! – и я разделила бы их, находясь на твоем месте, — тайну. Ты не представляешь, как щедро оплачивают информацию о детях знаменитых людей. Даже, казалось бы, незначительную. Хотя… — произношу, задумавшись ровно на секунду, будто нынешняя мысль навестила моё сознание несколько мгновений назад, а не давным-давно, — ты как раз знаешь, — знает каждый. Тот, кто не имеет отношения к журналистике, в том числе.
Несмотря на то, что в какой-то степени мы повязаны кровными узами, мои родители советовали держаться подальше от Ширли, точнее, они просили меня об этом, пока не стало ясно, что мой разумный пример не принесет никаких плодов и не подтолкнет девочку в сторону высшего света, где любой мужчина или любая женщина — эталон для подражания с выбеленными зубами, начищенными ботинками и зализанными в пафосную прическу волосами. Но когда-то я слушала их вполуха. Трагедии, драмы, жизненные неурядицы, повстречавшиеся на пути моей милой родственницы, не поверите, вызывали у меня любопытство: я питала к ней симпатию и часто задавала вопросы, на которые ответ был единственным; мои родители, страшась потерять результаты строгой дрессировки, изредка просили и почти всегда приказывали, чтобы я не лезла не в своё дело. И со временем, приняв ожидающее меня будущее со смирением, свойственным приговорённому на казнь, отпустила желание стать ближе к моему несостоявшемуся прототипу. Именно поэтому я не знала многих вещей. За кадром остался развод, рождение дочери, наличие биполярного аффективного расстройства, цвет глаз — и я не знала, что он такой синий! — и важные мелочи похожие на дикую нелюбовь к мёду или ужастикам, просмотренным в одиночестве под покровом темноты. Эти вещи сроднили бы нас во многом, и мне, оказывается, очень жаль, что этого не случилось.
— Не сочти за грубость, Ширли, — впрочем, я уверена, что не собираюсь говорить ничего грубого. Это не отменяет того, что я должна заранее извиняться перед собеседницей: некоторые люди бывают такими чувствительными и обижаются даже на сущую мелочь, — а ты меня когда-нибудь спрашивала? — давайте не будем считать несколько заданных вопросов тем самым, что принято считать заботой. Сначала она осторожничала, потом — проявляла дежурную вежливость (старалась, по крайней мере), позже – отбросила осторожность и пошла в атаку. Каждый вопросительный знак, поставленный в конце предложения, расценивался мною, как пуля, которой Аллен старалась защититься в негласной войне. Забавно, что первой на курок нажала не я. — Эм… — быстро перескакиваю с темы на тему, произнося незнакомое имя аккуратно, будто пробуя на вкус и стараясь оживить в памяти застоявшиеся воспоминания. О ком она говорит? Может, о дочери?.. Других вариантов у меня просто нет. — Прости, это… твоя дочь? — преждевременная волна зависти накрывает меня с головой, а я сижу, сощурившись, и всем своим нутром ощущаю… стыд? Господи, стыжусь того, что ни черта не знаю о той, о ком мне необязательно знать хоть что-либо! Не думала, что это возможно, но, видимо, остатки прошлых переживаний и живости души всё еще валяются на дне моей изнанки. Удивительное и не самое приятное, к слову, открытие.
— Ладно… — неловко ставлю бокал на стол и закусываю губу, потирая средним и большим пальцем обручальное кольцо с двух сторон. — Дело не срочное; лучше поговорим о том, что творилось у нас в жизнях. Ты мне — какой-нибудь правдивый факт, я тебе — ответно. Идеальная картинка исчезнет, и ты перестанешь видеть во мне угрозу.
С моей стороны — это большой подвиг.
Я никому не рассказываю о своих слабостях и не предлагаю другим сделать то же самое в ответ. Но Ширли… мне кажется, что боевую готовность из неё получится вытравить лишь правдой, пусть горькой и нелицеприятной, зато такой, какой она должна быть в реальности. Да и устала я перед всеми гордо держать голову. Проблема в том, что никто этого не замечает, и никто этого не заметит, пока я не дам слабину. А я не имею права так подводить своих родителей: по их мнению, признание в слабости — это самая наивысшая форма позора.

+1

8

underneath it all, we're just savages
hidden behind shirts, ties and marriages
how could we expect anything at all
we're just animals, still learning how to crawl
------------------------------

Быть мной хоть и трудно, но, пожалуй, всё-таки здорово. Я не обременена рамками приличий, в которые загнана Клэр: мне плевать на количество складок на разложенной на коленях салфетке, как и на само наличие таковой; я не отягощаю себя муками выбора блюд или того же вина в ресторанах, ведь мой статус не потеряет заветных позиций, окажись в моём бокале вовсе не коллекционный напиток столетней выдержки; нет совершенно никакой необходимости подбирать слова и фразы, продумывая свою реакцию на два шага вперёд и подстраиваясь под собеседника, потому что я вольна думать, говорить и делать всё, что только пожелаю — ни у кого язык не повернётся упрекнуть меня в следовании зову собственного сердца наперекор пустых устаревших традиций хотя бы по той причине, что перечить мне — всё равно что обрекать себя на заведомый проигрыш в словесной баталии, в коей мне равных не будет. И потому я не боюсь привлечь к нашему столику излишнее внимание, в своей манере выплёскивая в лицо Харлоу правду, будто воду из стакана: на любое из произнесённых ею слов у меня найдётся три в ответ, ибо в спорах я хороша точно так же, как она в соблюдении правил этикета.
Мои слова, брошенные опрометчиво вопреки голосу здравого смысла, были подобно уколу в оболочку исключительной тактичности, с коей Клэр держалась всё это время, стоически сохраняя спокойствие в ответ на любой из моих выпадов, однако напускной (сросшийся с нею намертво?) образ непоколебимости не лопнул воздушным шариком; ни один мускул не дрогнул на лице Харлоу вопреки всем моим ожиданиям, разжигая во мне огонь праведного негодования. Как так? Почему? Я же так старалась! Мне хотелось вывести её из себя, вытолкнуть из привычной зоны комфорта, которую она очертила вокруг себя; хотелось пробить брешь в той броне, за которой пряталась настоящая Клэр Джиа Харлоу, которая должна, просто обязана была существовать! Ни за что не поверю в то, что она с малых лет была такой чопорной и сдержанной, какой мне запомнилась: вряд ли в младенчестве она пачкала подгузники и с каменным выражением лица ждала, пока няня подхватит её на руки и тут же исправит это недоразумение — у неё не может не быть эмоций, и мне хотелось убедиться в этом воочию, а не лелеять эту надежду, укрепляя её в своём сознании как непреложную истину. Я ждала, что мой упрёк — и он, между прочим, не был пустым звоном, являясь неопровержимым фактом, — вызовет хотя бы тень на её лице, заставит её смутиться, виновато прикусить губу, вздохнуть, кладя ладонь на сердце, покачать головой — да что угодно, только бы она не смотрела на меня так, словно один факт нашего пусть и дальнего, но всё же родства делает нас не столько связанными между собой, сколько обязанными друг другу.
Пожалуй, в одном я не права. Не мне учить её, что говорить, что делать и как себя вести. Каждый из нас, перешагивая порог детства навстречу взрослой жизни, выбирает свой путь, опираясь исключительно на личностные суждения. Клэр с материнским молоком впитала в себя те правила, коих придерживается и по сей день, будь то длина юбки, достаточная, чтобы не показаться ни шлюхой, ни монахиней, или же выбор вилки для рыбы из множества всевозможных предложенных; мне же удалось научиться плыть против течения (забавно звучит, если учесть, что плавать я не умею вообще и на воде держусь исключительно благодаря надувному кругу или чьим-то сильным рукам), что и продолжаю делать по сей день. Упрекать Харлоу в том, что она та, кем является, всё равно, что жаловаться на то, что мороженое холодное — бессмысленно и крайне глупо. И потому мне лучше вовремя заткнуться... было бы, ибо сказанных слов не вернуть, они уже прозвучали в воздухе и, на мое удивление и скрытую радость, произвели должный эффект. Клэр и впрямь выглядит растерянной, и я уже было записываю победу на свой счёт, но тут же понимаю, что радуюсь слишком рано. Во-первых, она понятия не имеет, кто такая Эм (определённо, о таком важном аспекте моей биографии ей сообщили бы, окажись её отцом человек должного статуса, коим Тедди, конечно же, на радость мне и к ужасу бабушки и мамы не обладал), так что непонимание в её взгляде стоит рассматривать как неосведомлённость, а потому списывать со счетов. Во-вторых, я слишком поздно осознаю, что только что, сама того не желая, не просто коснулась болевой точки, а надавила на неё со всей присущей мне силой: пусть и так вскользь козырять собственным ребёнком перед той, у которой такого счастья не будет в силу обстоятельств, против которых сложно что-то предпринять, по меньшей мере нечестно, по большей — жестоко. Тут уже наступает мой черёд стирать с лица довольную ухмылку и ощущать пробегающий вдоль позвоночника холодок: мне нужно немедля принести извинения не потому, что так будет правильно, а потому что я действительно хочу этого, но все слова, будто мне назло, застревают комом в горле, не желая сплетаться в чёткие предложения, приправленные искренностью, как экзотической специей, которую я могу позволить себе слишком редко, но сейчас просто обязана.
Сейчас наступает тот переломный момент, когда мне, как бы сильно этого не хотелось, приходится признаться себе самой, что мне всегда хотелось быть такой, как она. Да, быть мной и впрямь замечательно, но разве не лучше жить пусть и подогнанной под определённые обстоятельства, зато не зная настоящих бед? Разве не лучше переживать о крошечной трещинке на фамильном сервизе из дорогостоящего китайского фарфора, чем безуспешно лечить надломленную психику, стараясь таблетками унять больной рассудок? Разве не лучше беспокоиться о том, как ты выглядишь на фотографиях, чем случайно обнаруживать себя на снимках, запечатлевающих моменты, которых в твоей реальности просто не существует, потому что они стёрты из памяти, вытеснены, вытолкнуты, как и ты сама с крыши? Разве не лучше отказывать себе в редких мелочах, давя тягу к бунтарству ещё в зародыше, но оставаться для своей семьи любимой и идеально вписывающейся? Несмотря на то, что я всего каких-то пять минут назад откровенно высмеивала мир Клэр, мне хотелось быть его частью, потому что ей есть, что терять, мне же — не так уж и много. У меня есть только Эмили, Жизель и Пол, но с последним у нас всё неопределённо и шатко ровно настолько, что я не принимаю его в расчёт в этот момент; у Харлоу есть безупречная репутация, влиятельная семья, любящий (по крайней мере, именно в этом я себя убеждаю) муж и тысяча перспектив — невозможность стать матерью хоть и является внушительным минусом, но всё же не делает её жизнь настолько плачевной, коей она это представляет. И мне, чтоб черти побрали эту проклятую Клэр, хочется видеть настоящую катастрофу именно в этом, потому что моя жизнь дошла до той критической точки, когда и подобные заявления вовсе не удивляют (увы, я ещё не представляю, насколько превратно в небесной канцелярии поймут моё желание и исполнят его парой дней позднее, но речь сейчас вовсе не обо мне).
— Не спрашивала, — отвечаю спокойно, хотя даются мне эти слова с трудом. С трудом же и удаётся сидеть на своём месте, когда хочется то ли заключить Клэр в объятия и одарить ненужной ей жалостью, то ли, напротив, сильно встряхнуть и заставить опомниться, показывая, что не так всё плохо, как она это видит. — Но и не я предлагала встретиться, — и кексы не я приносила, и услуга нужна вовсе не мне. Мы всё так же играем в перетягивание каната, пытаясь обелить себя, пусть и делаем это совершенно разными методами: она — красными бантами на ручке корзинки с домашней выпечкой, я же — нелепыми (ну правда ведь, глупо всё это) попытками упрекнуть её в непродуманной тактике. Пожимаю плечами, стараясь сгладить этот угол, хоть и понимаю, что этот корабль уже не спасти от потопления. — И почему все так удивляются? — спрашиваю в шутку, нежели всерьёз, и усмехаюсь, потому что знаю ответ. Прелестных карапузов ждут как раз от таких, как та, что сидит напротив меня; на меня же возлагали надежду, что я хотя бы не наломаю дров, но уж что есть, того не отнять. Мой взгляд опускается чуть ниже, замирая на кольце, которое потирает Клэр, и мне требуется приложить много усилий, чтобы не коснуться безымянного пальца левой руки, больше не украшенного подаренным на день всех влюблённых кольцом.
То, что она предлагает, кажется мне сумасшествием в чистом виде. Раскрывать ей всю правду, переходить на откровения, вскрывать карты — всё это не по мне, мои внутренние барьеры и проблемы с доверием не позволят быть открытой и честной, но... на кону стоит ответная искренность, и в таком удовольствии отказать себе слишком сложно. Я всё ещё хочу убедиться в том, что Клэр живая, настоящая, совершающая ошибки, а не куколка из китайского фарфора, от чьей безупречности щиплет в глазах.
— Срочное, Харлоу, срочное, — поправляю её я, переставая вести себя как законченная сучка, потому что она этого всё же не заслуживает, хоть и понимаю я это с задержкой. — Нужно действовать, и чем быстрее, тем лучше, — добавляю я и ловлю себя на мысли, что с такой просьбой ей нужно было обращаться не ко мне, а к Томми: младший из мальчишек Ланкастеров прекрасно управляется с техникой, и ему не составит труда проникнуть в чужой компьютер и проверить все файлы до единого на наличие скрытой в них неприглядной правды о Клэр. Но об этом секрете Томаса знаю лишь я одна, посему и остаюсь единственным подходящим вариантом. Странно, почему мне это кажется лестным. — Обещать не буду, но сделаю всё возможное, — уверяю я, желая поставить точку в этой главе нашей бессмысленной битвы ни за что. — Как я и сказала, у меня не настолько большой опыт в подобных делах, чтобы решать проблемы по щелчку пальцев, — виновато поджимаю губы, словно извиняясь перед Клэр за то, что я не так хороша, как ей могли бы обо мне говорить. Не так хороша ни в профессии, ни в целом — сойдёт за первое откровение? Нет? А жаль. Прозвучало бы всеобъемлюще. — Я не вижу в тебе угрозу, — начинаю нехотя, чувствуя, как мне едва ли не физически становится плохо от необходимости быть искренней. Меня учили, как нужно перебирать клавиши фортепиано и как красиво и складно лгать. И то, и другое удаётся мне в равной степени хорошо. А посему не такие уж мы с ней и разные. — Не пойми меня превратно, но ты как будто насмешка над всем тем, во что я верю. Ты — воплощение того, кем я могла бы быть, кем когда-то хотела бы быть, но не смогу, — пожимаю плечами, отводя взгляд в сторону и прикусывая губу. Мне казалось, что если я скажу это, то станет легче. Не стало. Хотя я понимаю, что нет ничего плохого в том, что мы такие разные и совершенно не похожие друг на друга; в том, что я не похожа на неё. — Твоя очередь, — добавляю поспешно, салютуя Клэр бокалом и делая глоток.
Нет, правда, она готова пойти на это ради моей благосклонности? Неужели я и впрямь так крупно ошибалась на её счёт?

Отредактировано Charlotte Allen (2015-11-29 14:09:38)

+1

9

take the time to make some sense of what you want to say
and cast your words away upon the waves

Она, верно, думает, что сам факт отсутствия корыстной инициативы с её стороны и наличие оной с моей делает меня чуть хуже – ведь я, не солгав вопросительным вербальным любопытством («как дела?», «что с дочкой?», «тебя нравятся мюзиклы?», «где ты родилась?»), весь вечер стояла возле плиты ради — как ей кажется — задабривания и пробуждения несуществующих родственных чувств. Эта игра называется «зато», именно так — в честь союза. Обычно с ее помощью двое или трое — впрочем, количество варьируется — самых языкастых пытаются выяснить, кому хуже; выглядит она следующим образом, если представлять её в форме диалога: «а я ногу как-то раз сломал», — «подумаешь… вот я — заработал трещину в позвоночнике, не мог ходить столько-то дней», — «да ну вас; я однажды ударился головой об столб, слетев с велосипеда и сделав сальто, и потерял часть памяти». Один кидает собеседникам свою проблему, словно кость собакам, а они остервенело в неё вгрызаются; второй, стараясь отвлечь псевдозверей от подаренного лакомства, выбирает проблему, которая, по его представлению, удостаивается более высшей отметки в шкале несчастных судеб, и отдает не очередную ободранную кость, а обросшую сочным мясом в виде пикантной информации. И далее по нарастающей; чем больше мяса — тем дольше аудитория раздумывает над следующим ответом, надеясь тебя переплюнуть по всем статьям и выиграть кубок для тех, кому от мироздания сильно досталось. Занимаемся ли мы с Ширли тем же самым?.. Нет, что вы, не совсем; у нас суть игры заключается в несколько иных вещах. Здесь приз получает тот, кто сумеет перекинуть вину на другого и прикинуться самым неравнодушным из существующих, пусть и на какое-то время позабывшим о собственном долге осведомляться о физическом и эмоциональном состоянии братьев или сестер, родителей или друзей… близких духовно или по крови. Но я не стремлюсь завоевать золото, не мечтаю о втором месте и не претендую на утешительную сумму денег. Поэтому… ладно, хорошо, корень зла заключается во мне; мы не обоюдно плевали друг на друга с высокой колокольни, это я не звонила и предпочитала заниматься своими делами, а потом, словно наглый голубь, желающий украсть лакомство, чтобы заморочить червячка, прервала годы игнорирования и посмела прикинуться заботливой сестрой! Ай да мерзавка! Непривычно для себя поджимаю губы и веду плечом, принимая проигрыш с полной ответственностью. Самое время сделать то, чему меня учила моя мать, когда я пробовала возразить отцу и проявить истинно ирландский, пылкий и горячный характер — оставить при себе свое личное мнение.
— Думаю, — хватаюсь за последний прозвучавший вопрос, как за соломинку, с помощью которой смогу не вернуться к предыдущим двум вопросам и не нарушить обет вынужденного молчания, — ты не выглядишь, как та, кто мечтает о семье. О профессиональном успехе — может быть, — я понимаю, почему моя единственная цель заключается в деторождении. Я об этом мечтала всегда. Я этого жаждала, хотела; и плюс ко всему — я имела то, что нужно было иметь для счастливого воспитания ребенка: деньги, дом, образование и высокооплачиваемую работу. Подобных мне называют состоявшимися людьми, нашедшими свое место в жизни, и именно поэтому большинство девушек не воспринимаются матерями хотя бы до двадцати пяти лет; поиск стабильности занимает иногда и большее время. Мне повезло стать дочерью богатых родителей, получить билет в Гарвард и надеть на палец дорогущее кольцо, подаренное мне самим сыном губернатора Калифорнии. И, следуя социальной логике, я имела все шансы родить даже в двадцатку, заканчивая очередной курс и перебираясь с одного званного ужина на другой, или смущенно отворачиваясь, когда сталкиваюсь с испытующим взглядом симпатичного юноши, или зачитываясь любимыми авторами и мечтая о том, как я буду обитать в скромном домике, в коридорах которого не потеряюсь никогда. Но пять лет назад я боялась забеременеть до официального одобрения отца; не так давно оно прозвучало, и я вдруг внезапно поймала себя на мысли, что мироздание не обделено чувством юмора. Как иначе объяснить возникновение желания получить внуков в столь неудобный для меня период?.. В общем, Ширли ассоциировалась у меня с девочкой, девушкой, журналисткой, егозой, нимфой, немножко тусовщицей и свободной птицей. Я после себя оставляла однозначные и неопровержимые ассоциации — домохозяйки и матери. И больше мне ничего не светило, хотя не могу сказать, что от этой мысли мне становится грустно.
Немыслимо, но Аллен смягчается; её тон приобретает легкий, воздушный оттенок, предназначенный для ведения обычных бесед на обычную тему с обычными смертными, к которым не чувствуешь ни ненависти, ни агрессии, ни прочих отравляющих нутро эмоций. В другом случае я бы обязательно добавила, что желаю видеть выполненное задание так скоро, как только это возможно, однако сложившаяся ситуация вкупе со сбитым за секунду накалом не вызывают у меня решимости наречь Шарлотту своим работником и выставить определенные рамки, добравшись до которых можно получить либо приз, либо качественный нагоняй — тут результат зависит от расторопности. Впрочем, интерес к важному делу сходит на нет, когда я слышу первое признание; и он начинает падать с каждой секундой на один процент. Я слушаю; не пропуская мимо ушей и не проходя мимо деталей, ни в коем случае, я внимаю дальней родственнице с таким блеском в глазах, как будто родилась уличной собакой и жадно гипнотизирую вкусную сахарную косточку после недели голодания. Со мной редко разговаривают честно. Даже не потому, что считают меня неглубоким человеком (или считают?), а потому, что с дочерьми знати и женами важных шишек не принято откровенничать. Здравствуйте — как дела — вы слышали, что Джимми Шиффер проиграл состояние в казино? Я общаюсь со стервятниками. С гиенами, жадными до чужих несчастий и ведущимися на блеск золота, шелест купюр и звон монет. И я не осуждаю моих товарищей, ведь я ничем не лучше них и не смею называть себя исключительным случаем в мире богачей, у которых нет, не было и, наверное, никогда не будет сердца. Но кто знает, какой я могла бы стать, пообщавшись с ван Аллен? Какой я могла бы стать, сбегая из дома, покупая на обед в школе бичпакеты и напиваясь с одноклассниками на вечеринках на берегу моря?.. Я стала Клэр Харлоу, наслушавшись наветов матери или отца, или сама выбрала путь педантичной леди? Наверное, педантизм и внимательность деталям — это единственное, что я — без сомнения! — выбрала собственным умом. Или, вернее сказать, заполучила благодаря моему уму и превратностям судьбы, от которых убежать практически невозможно.

I'M NOT SAYING RIGHT IS WRONG IT'S UP TO US TO MAKE
the best of all things that come our way and all the things that came have past

— Спасибо. Я не буду тебя торопить, — произношу почему-то грустно и еле-еле слышно. Видимо, я всё еще нахожусь под впечатлением от чистосердечных признаний, и эти признания меня не радуют: зачем… зачем хотеть быть мной? Деньги счастья не купят, слава — тем более, да и все социальные полномочия ни разу не приносили ничего хорошего ни моему мужу, ни моей семье, ни мне в частности. Life of rich and famous… как говорят? It sucks, прости Боже. — Считаешь, ты потеряла больше, чем приобрела? — обещание «не комментировать до особого случая» растворилось в воздухе. И плевать, ей-Богу, плевать, мне не чуждо любопытство, и я искренне хочу понять, каким образом молодая, красивая и успешная девушка когда-то имела смелость вообразить себя в облике истинной леди. Мы же скучные. Даже я это понимаю! — Тяга к чистоте — это не навязанная воспитанием привычка. Я больна обсессивно-компульсивным расстройством с ранних лет. Без таблеток с ним еще можно уживаться, но без — начинаю медленно сходить с ума благодаря какому-нибудь пятну, которое ты, например, не заметишь, — это не самая сокровенная тайна моей биографии, но, кажется, стоящая внимания; ни один журналист не удосужился добраться до нее, и мой муж, что удивительно, не подозревает о наличии психических отклонений. Ему просто верится, что я люблю блеск полов и запах хлорки. Да, Бенджамин, черт возьми, как я его люблю. — Могу думать о пятне весь день. Каждую секунду. И это… отвратительно, — ужасно, кошмарно, выводит на новый уровень сознания, где находиться и врагу не должно. Узнай об этом общественность — меня бы окрестили психопаткой, наплевав на то, что я не наряжаю чучела животных в платья и не отрезаю пряди волос у знакомых, пряча их в укромном местечке. Я всего-навсего обожаю, когда просто чисто вокруг.
Сидеть на месте спокойно не получается. Я кручу в руках бокал, потираю обручальное кольцо, поправляю бесцельно волосы, которые лежат всё равно идеально, и думаю… что я думаю? Какое это мерзкое чувство — зависть. Говорят, матерью грехов является гордыня — главенствующий и самый противный грех. Но с чего бы? Разве не зависть включает в себе и уныние (легко огорчиться, когда у твоего соседа, например, есть ноги, а ты их потерял во Вьетнаме), и гнев (разозлиться на мерзавца, которому повезло больше, получается без особых усилий)… и вообще, наверное, всё; стоит только поглубже разобрать эту тему — и доказательства обязательно найдутся; сейчас я озвучила первые пришедшие на ум варианты. Лично я мешаю свой грех с грустью, но не в силу женской несостоятельности. У меня не будет ребенка, потому что даже если я его рожу — он каждый день станет напоминать мне Бена. А вы ведь помните? Равнодушие часто передается генетически.
— Я бы хотела познакомиться с Эм. Сколько ей? — теперь в моих глазах можно прочесть искреннюю и неподдельную заинтересованность. Ну что, Ширли, я стала похожа на человека?

+1

10

we are all living in a dream and life ain't what it seems
WHERE EVERYTHING'S A MESS
and all these sorrows I have seen they lead me to believe
that everything's a mess and I want to dream

— А кто об этом не мечтает? — спрашиваю я, вопросительно поведя бровью, и тут же умолкаю, потому что ответ на мой вопрос состоит из плоти и крови, совершает ровные размеренные вдохи-выдохи, изящным движением кисти руки убирает упавшую на лицо прядь волос и сидит прямо передо мной. Клэр Джиа Харлоу — воплощение одной из тех степфордских жён, что души не чают в создании уюта, оставаясь поистине прекрасными, как минимум, внешне: аккуратно накрашенные лаком пастельного цвета ноготки выглядят так, словно она только вышла из салона, а не оттирала остатки завтрака с фарфоровых тарелок; платье, наверняка сшитое по специальному заказу в единственном экземпляре, выгодно подчёркивает изгибы фигуры, скрывая недостатки, которых за ней и не заподозрить; тонкий слой помады не отпечатывается на краю бокала и не размазывается под губами, тушь не осыпается чёрной крошкой под глазами. Упрекнуть Харлоу просто не в чем, ведь даже сейчас она выглядит так, словно сошла с одного из плакатов кинолент пятидесятых годов: ей не хватает лишь жемчужной нити, обвивающей шею, чтобы подчеркнуть принадлежность к тем, кого мужчины высоких чинов и внушительных состояний хотели бы заполучить в супруги. И ей не нужно лезть из кожи вон, старательно выгрызая себе место под солнцем и пытаясь вскарабкаться вверх по карьерной лестнице, стирая ладони до мозолей: достаточно просто класть правильное количество ложек сахара в молотый кофе и каждые три дня сменять один комплект постельного белья другим. Вот какой вижу её я, отрицая любые мысли о том, что она может быть совершенно другой, лишь старательно воспроизводя этот идеальный образ подчёркнутой безупречности точно так же, как я — стойкости и непоколебимости. Сомневаюсь, что любой из тех, кто знает меня поверхностно, но достаточно хорошо, чтобы считать решительной и сильной духом, подозревает, насколько ошибается: я вовсе не такая, и мне жизненно необходима опора, чтобы не сломаться; может, и Клэр не столь безукоризненно хороша во всём, что делает, но если и это окажется ложью, сросшейся с её лицом, но всё же маской, то я не знаю, как принять эту действительность. — В любом случае, такова реальность. Но вряд ли это можно засчитать за сломанный стереотип, — ведь если хорошенько подумать, то у меня как раз-таки были все шансы случайно залететь; пожалуй, тут я даже разочаровала тех, кто свято верил в то, что о контрацепции я забуду в ночь выпускного, после очередного стакана пунша отдавшись первому встречному на заднем сидении автомобиля. Но в этом и есть забавная и сомнительная истина: во мне нет ничего определённого. Совсем. Все воспринимают меня настолько по-разному, что порой я сама не могу понять, кем же являюсь: старающейся изо всех сил матерью, учащейся на ошибках любящей девушкой, отвратительной или хорошей кузиной (зависит от того, кто из Ланкастеров выдаст мне оценку), настоящей сукой, замечательной подругой или законченной карьеристкой. Клэр — грёбаный идеал во всех его проявлениях (жена, хозяйка, дочь, etc.); я же — просто Шарлотта. И этим всё сказано.
Осознавать, что мы похожи настолько же, насколько и различны, несколько странно. Мы будто отражения друг друга: вроде, есть у нас всё, чтобы походить одной на вторую, но где-то система всё же дала сбой, внося свои необратимые поправки в исходный код и изменяя конечный результат. В меня вложили упорство в отстаивании собственных принципов, в неё же приятие всего того, что от неё хотят и ожидают; я разочаровываю свою семью раз за разом, с разбегу налетая на излюбленные грабли и не давая вскочившей шишке бесследно пройти, она же считается их радостью и гордостью; мой брак оказался ошибкой в глазах матери, что до сих пор тонко, но колко напоминает мне о том, что Тедди был "совсем не тем, кем должен был бы", в то время как у Клэр супруг входит в высшую лигу и просто по определению не может стать неподходящей партией. Нас воспитывали в родных и потому столь похожих семьях, желая добиться единого результата, но в итоге мы стали теми, кем являемся — слишком разными, чтобы понимать друг друга и принимать во внимание тот факт, что наши миры непохожи, но это не делает их ничуть хуже. Даже я забываю об этом, и лишь когда Клэр осторожно озвучивает одно из своих предположений, начинаю осознавать, в чём же дело, с улыбкой покачивая головой.
— Нет, не в этом суть. Разделения на приобретённое и потерянное для меня не существует, Клэр. Я получаю либо всё, либо ничего вообще, — и пока что имею в своём распоряжении лишь набор составляющих, из которых не собрать цельную картинку. Перестав разносить кофе и печатать документы для главного редактора газеты, в которой работаю, я так и не стала той самой журналисткой, которой всегда себя представляла: на моём счету лишь одно интервью с одной из городских знаменитостей, чья карьера тоже складывается не столь удачно, одно опровержение на критику этой самой беседы с певицей и пара статей, которыми вряд ли можно гордиться; казавшийся неидеальным, но имеющим все шансы однажды стать таковым брак закончился молчаливым подписанием необходимых документов, отданным обратно в руки Тедди обручальным кольцом и сдержанной немногословностью, сопровождающей все короткие встречи; новые отношения с Полом и вовсе подобны американским горкам, и сейчас мы находимся на очередном спуске вниз, не зная, когда же случится долгожданный подъём и будет ли он вообще. Всё, что у меня есть — лишь Эмили и Жизель, и я должна быть благодарна судьбе уже хотя бы за это, но... этого недостаточно, чтобы быть перманентно счастливой. — Не стану кривить душой и утверждать, что быть на твоём месте мне непременно понравилось бы. Но такова людская природа: мы всегда хотим того, чего не имеем, — и ведь знаю, знаю же, что повесилась бы на гардине под сверкающей люстрой со скуки от всех этих расшаркиваний, светских бесед и всему, что идёт в комплекте с определённым статусом, но мне хочется побыть такой хотя бы на один день. Может, тогда я и научусь ценить то, что у меня уже есть, и перестану портить жизнь себе и окружающим в очередной выходке с целью привлечь к себе внимание или в провальной попытке достичь большего.
Правила игры были приняты беспрекословно и без возражений; мне оставалось лишь выложить на стол одну из своих карт, чтобы тот же нехитрый маневр провернула и Харлоу, снимая с себя один слой напускной, кукольной идеальности. Она казалась мне куклой Барби, разве что без приторных розовых оттенков, но все мы знаем, что роскошный дом, как и сама его обладательница — всего лишь кусок пластика, собранный в привлекательный пример американской мечты. Можно придумать свою историю и наделить человекоподобную игрушку качествами, что сделают её чуть более приближенной к реальности (скажем, решить, что она сирота, которая настрадалась за свою недолгую жизнь, а после получила наследство от старушки, у которой работала сиделкой — этот образ вызывает куда больше сострадания и радости за героиню, чем если бы она просто окрутила богатенького папика, а после отравила его, "случайно" пролив в его виски мышьяк). А можно просто задуматься и понять, что красивая оболочка из пластмассы — плод долгих стараний множества людей. Вот так и с Харлоу: я могу посчитать её заполучившей всё, чего сейчас так хочется мне, лишь потому, что её удачно пристроили замуж, а могу вспомнить, как старательно она училась и боялась не оправдать возложенных на неё надежд, давящих со всех сторон и загоняющих в рамки. Поэтому, когда она начинает говорить, мне остаётся лишь молчать, внимательно слушая и пропуская через себя каждое произнесённое ею слово, стараясь не выдавать жадного до сплетен и грязных подробностей взгляда. Вот только правда и впрямь оказывается неожиданной, мгновенно сбивая меня с толку и спутывая клубок мыслей в морские узлы: ожидать можно было чего угодно, не не этого.
Меж нами повисает молчание, которое слишком быстро становится неловким: нарушать установившуюся тишину ни одна из нас не решается, и мне хочется сказать хоть что-то, чтобы разбить этот купол с вакуумом внутри, окружающим нас со всех сторон, но слова застревают в горле комом, проглотить который нет сил. Клэр также не может похвастаться работающим без сбоев и неполадок разумом, но мне не становится легче от ещё одной нашей схожести. Нет, это вовсе не удар по моей сомнительной, но всё же исключительности, однако чувствую я себя так, словно меня лишили чего-то очень важного, и вскоре понимаю, чего же именно. Веры. Я верила, что вот уж у кого, а у неё всё просто прекрасно, потому что хоть у кого-то должно быть. А теперь мой и без того далёкий от совершенства мир теряет последнюю модель, на которую хотелось равняться.
— Sooo, — протягиваю неопределённо, не зная даже, что и сказать в ответ на такое откровение. Говорить о том, что и мне самой в наследство от отца досталось нечто большее, чем схожие черты лица, совсем не хочется: боюсь, что тогда это будет выглядеть как соревнование, чей диагноз серьёзнее, а этого ни мне, ни ей уж точно не нужно. Достаточно и того, что нам обеим приходится несладко, и если мне свои приступы ещё реально подавлять, то вот Клэр, должно быть, непросто каждый раз задумываться о любого рода нечистотах и втирать в руки дезинфицирующий гель. — Это многое объясняет, — стараюсь улыбнуться, но получается отвратительно, поэтому тут же исправляюсь, — но ты сильная, ты с этим справишься, — мне плевать, насколько эта фраза отдаёт клише, потому что я знаю, что из всех возможных вариантов ответа этот — самый нейтральный. Моя жалость Харлоу точно не нужна, приносить извинения тоже было бы неправильным — моей вины в том, что она такая, нет, а делать вид, будто бы она не сказала ничего особенного — в корне неправильно. Поэтому я стараюсь вложить всю свою искренность в голос, произнося эти слова, и надеюсь, что Клэр это заметит.
— Я... Я вышла замуж, но мы развелись через полтора года, — обещанный ответный факт в этой цепочке уж точно не перебьёт по сенсационности произнесённое Харлоу, но я и не пытаюсь переиграть её. Больше не пытаюсь. Наш разговор из вынужденно-откровенным становится просто искренним, и мне хочется поделиться с ней такими важными мелочами и узнать что-то новое о ней взамен. — Оказалось, что просто обменяться кольцами и клятвами, а после продолжить беспечно трахать друг другу тело, душу и мозги, недостаточно, чтобы быть вместе до скончания веков, — пожимаю плечами, давая понять, что эта тема меня не задевает, что мне не больно, что я могу пояснить и ответить на любой уточняющий вопрос, но лучше бы этого избежать, чтобы не повышать уровень жалости.
Речь вновь заходит об Эм, и я чувствую одновременно облегчение и тревогу. Мне просто рассказывать о том, какая она замечательная и очаровательная; с фанатизмом в голосе и огоньком во взгляде говорить о её первом выросшем зубике, первом произнесённом слове и любимой игрушке; подобно всем помешанным на своих детишках матерям захлёбываться от восторга, называя её самым красивым, умным, послушным ребёнком, пусть последнее и далеко от правды, ибо like mother, like daughter, но я боюсь задеть чувства Клэр, теперь зная, что эта тема для неё должна быть непростой. Даже не питай я к ней тёплых чувств, не осмелилась бы так жестоко давить на болевую точку; увы или всё-таки к счастью, Харлоу — особенно в конкретный момент — вызывает у меня прилив заботливой нежности (пусть в этом я ни за что не признаюсь ни себе, ни ей уж тем более), поэтому приходится быть осторожной втройне.
— Год и шесть месяцев. И пара недель, — последнее звучит так глупо: никогда не понимала этой привычки подсчитывать недели, дни и едва ли не часы жизни ребёнка, а сама невольно становлюсь такой же,не в силах противиться этому внутреннему подсчёту. — Ты понравишься Эмили. Не можешь не понравиться, — и в отличие от меня, Клэр, когда увидит малышку Эм, будет счастливо улыбаться, а не закрывать глаза и просить унести её как можно дальше и больше не показывать. Но, как я уже сказала, мы хотим то, чего не имеем — то, чего мы так страстно желаем, всегда получают те, кто никогда об этом не мечтал.

Отредактировано Charlotte Allen (2015-12-06 00:09:25)

+1

11

- нет игры больше месяца, в архив -

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » glass house