vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules
Сейчас в игре 2017 год, январь. средняя температура: днём +12; ночью +8. месяц в игре равен месяцу в реальном времени.
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Быть взрослым и вести себя по-взрослому - две разные вещи. Я не могу себя считать ещё взрослой. Я не прошла все те взрослые штуки, с которыми сталкиваются... Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Сакраменто » 3rd Muir Way ‡пересечение парка Мьюир и городского кладбища.


3rd Muir Way ‡пересечение парка Мьюир и городского кладбища.

Сообщений 1 страница 20 из 31

1

Код:
<!--HTML-->
<div style="position:absolute;margin-top: 80px;margin-left: 535px;"><span class="mark"><img src="http://funkyimg.com/i/26HN9.png" ><span><center><b>часы работы:</b></center>
круглосуточно для шикарных женщин</span></span></div>

<div style="position: absolute;margin-top: 150px;margin-left: 205px;"><span class="mark"><img src="http://funkyimg.com/i/26HLs.png" ></span>
</div>

<div class="htmldemo"> 

<center><div class="sacth">



<div class="sacttitle">квартира адама и шейна м.</div>

<div class="saccita">1538 3rd Muir Way, Sacramento, CA 95825</div> <br>
<hr>
<div style="width: 480px; border: 2px solid white;">
<img src="http://funkyimg.com/i/26HJu.png"> 
</div>
</div></center>
  </div>

подробная обстановка

Отредактировано Adam MacNamara (2016-02-16 18:32:58)

+1

2

1 октября 2015 года

Разговор с Норой состоялся вчера, в прошлом календарном месяце и такое ощущение, что в другой жизни. Адам чувствовал себя ужасно. Была ли причиной девушка, которая сегодня должна завалиться со своими вещами для своего рода переезда, предстоящий разговор с Шейном, который уже успел столкнуться (судя по словам самой Норы) с ней ещё раньше, или собственное похмельное состояние как неудачное завершение прошлой ночи в, хах, ирландском баре? Взял два days off, сказал, что кропотливо работает над новой статьёй и собирается выбраться в Лос-Анджелес, поэтому не намеревался увидеть этих неудачников до следующего понедельника. Закрыв крышку ноутбука, Адам кладёт его на кожаный диван, шумно вздыхает и оглядывается. Окончательно въехать получилось только на прошлой неделе, в воскресение, и то несколько дней приходилось довозить или покупать вещи то в ванную комнату, то в спальню, то обновить набор посуды - его бесили тонкие трещины на каждом блюдце и чашке, словно напоминая во всей своей красе принадлежность к съёмной, дешёвенькой квартире. Поэтому младший из братьев, не долго думая, выкинул всё старое. Только вот с Норой не получилось. Он искренне надеялся на то, что она потеряла жёлтый стикер с адресом, который он нарочно писал со слабым нажимом грифельным карандаша. Что запуталась в улицах Сакраменто, села не на тот автобус, вышла не на той остановке. Что угодно, лишь бы не добралась и в этот раз. Чутьё подсказывало - найдёт. Вынюхает, как собака, по следу. Следу его ботинок, по его запаху одеколона, основные ноты которого сохранились с тех пор, как они встречались. Девять лет. Это, видимо, никогда не закончится, движется по какой-то сумасшедшей спирали, волнами, циклами, один хуже другого. Как сказать о ней Шейну? Вернее, как сказать о переезде. Ещё ведь предстоит выслушать его, увидеть во всей красе недовольную рожу, мол, не за этим мы переезжали в дорогущую квартиру, чтобы лишать себя свободного пространства и терпеть ущерб. Адам прямо чувствовал этот устроенный дестрой, не физический, а больше моральный, во взглядах, колких фразах. Без яркого бунта, скорее ленивого, но мозговыносящего. Он это умел. Собственно, как и его брат.

Таблетка обезболивающего растворяется в высоком стеклянном стакане с едва различимым шипением. МакНамара подносит его ко рту, перед глотком чувствуя броский цитрусовый запах, якобы говорящий о наличии витамина С в лекарстве. Каким чёртом только он ему там сдался. Выпив всю воду, моет стакан под струёй холодной воды тут же в кухонной раковине, попутно отрывая лист из бумажного рулона и вытирая им сначала губы, затем руки. Выкидывает размякший от влаги кусок в мусорное ведро. Убирает стакан в верхний ящик, открыв перед этим металлическую дверцу. Подходит к телевизору, включает и бросает пульт в светло-серые подушки. Просто, чтобы был хоть какой-то звук в квартире. У Шейна есть ключи - братья редко когда звонили, предпочитая открывать самим. Поэтому изнутри дом не закрывался. Чтобы всегда можно было открыть извне.
Закуривает, покручивая газовую зажигалку светло-синего стального отлива, идёт к окну, тому, что освещает гостиную. Им очень понравилось, что нет дверей - кухня плавно переходила в большую комнату, сохраняя и первоначальную мрачность и холодность, и свет с улицы благодаря западной стороне света квартала небоскрёбов. Девятый этаж позволял видеть вдалеке, между другими домами, осколок залива, а вблизи - осколки кладбища и парка. Адам присел на подоконник, который был негласной зоной для курения, стряхнул скопившийся пепел на сигарете в пепельницу, глянул на улицу. Конечно же, в сторону кладбища. Он редко смотрел в парк, там бурлила жизнь, неинтересная и заученная до дыр. На первой же территории людской бунтарский дух был погребён под могильными плитами, между которыми каждое утро неспешно прогуливался сторож. Какой образ у вас возникает в голове при мыслях о человеке, охраняющим покой разлагающихся костей? Чахлый, старый, немощный, сгорбившийся. Однако этот был другой. Ненамного старше близнецов, может, тридцатилетний или около того, он уверенной, прогулочной походкой топтал жёсткую землю, был всегда аккуратно выбрит, а его залитые лаком волосы цвета сливочной помадки выглядели слишком вызывающе для места, отведённого для скорби и слёз. По нему сох Бродвей, а он добросовестно отрабатывал рабочие часы на кладбище, даже задерживался иногда допоздна.
Адам искренне полагал, что у него не всё в порядке с головой, и где-то в этом огромном участке зарыта его бывшая жена с младенцем. Интересно, если он не раскроет эту тайну всему городу, он поможет закопать под каким-нибудь увесистым дубом Нору? Он даже знает один, большой и раскатистый, подобно весеннему грому. Под таким не будут искать - слишком ценный, копать тоже не будут. Идеальное место для того, чтобы раз и навсегда упрятать прошлое. Странная улыбка украшает, именно украшает и даже не портит, губы Адама. Она теряется за очередной дымкой сигареты, очередной затяжкой, вдохом и выдохом.
Блондин учтиво объясняет паре заплутавших туристов, как пройти к Кембл-стрит.
Его улыбки, которая до жути схожа с той, что иногда присуща Адаму и постоянно зияет у Шейна, вполне хватает на то, чтобы понять - где-то там зарыто что-то ещё.

Отредактировано Adam MacNamara (2015-12-15 15:05:07)

+2

3

Я ждал.
Когда раскроется дверь и мы столкнёмся нос к носу, слишком прямолинейными взглядами, и он прочувствует, увидит, ощутит истину, теперь известную и мне. Что после двух недель сверхурочной работы мы сможем нормально поговорить, начиная с незначительной ерунды и переходя к тому, что засело глубоко во мне, и ещё глубже - в Адаме. Будто посреди ночи, вновь ощутив спиной проступающие лопатки, он очнётся ото сна и просто выльет всё разом, не прерываясь, не отвлекаясь, без запинок и излишних эмоций, не оставляя секунд на вопросы и заполняя пробелы пояснениями.Или вручит одну из давно исписанных тетрадей, хранящихся на дне изогнутых и пропахших кладовкой коробок, с пожелтевшими страницами и молча станет ожидать , истощая запасы своих сигарет и времени, отсчитываемого электронными часами над духовым шкафом и шелестом переворачиваемых листов.
Ждал, что Нора заявится в нашу квартиру, проследив за мной, отыщет номер мобильного, сядет в машину Адама, заявится к нему на работу, вновь заведёт разговор со мной. Как брат, столкнувшись с прошлым, не сможет долго хранить безмолвие, поделится, расскажет, обрисует, если не в деталях, то мельком встречу, хах, с возлюбленной, о существовании которой мне довелось узнать почему-то слишком поздно и по случайности, сложно назвать её случайной. Когда в почтовом ящике оставят письмо или постучат в дверь и протянут небольшую посылку, или просунут небольшую записку в щель.
Ждал, пока съёмная квартира не перейдёт в собственность к очередному беглецу, готовому проводить ночи на потрёпанном и старом, прохудившемся матрасе и принимать душ в ванной с пятнами на стенах и потолке, давиться соседских освежителем воздуха с ароматом лилий и копить на новый холодильник. Когда очередной отрезок нашей жизни окажется прожитым и забытым, обмененным на нечто новое, привлекательное, собственное, окончательное и не предназначающееся больше никому, кроме нас двоих.
Ждал, когда Адам раскроет свой рот, произнесёт хоть слово, касающееся его лично, скрытого прошлого так тщательно, что я не заподозрил подвоха и не позволил себе взглянуть на происходящее серьёзнее. Как он взглянет на кладбище, буквально раскинувшееся перед нашими окнами чужими смертями, свежими или уже истоптанными могилами, внушающими крестами и монументами и небольшими аккуратными, скорее всего самодельными, подобиями памятников, и вспомнит о матери, погрузится хоть на мгновение в то пугающее и переполняющее лёгкие ощущение тоски, осознает, что двое нас именно за этим, что только так можно пережить всё.
Я ждал целый месяц!
Но Адам так и не заговорил, он вообще по большему счёту сохранял молчание, зарывался в свои книги или в подготовку статьи, изредка садился на диван при просмотре фильмов и предпочитал диалоги киногероев обсуждению в реальности. Последние дней десять мы вовсе не пересекались, за исключением дня переезда, когда каждая секунда была наполнена глухим стуком коробок о новый пол, звоном бьющихся выроненных тарелок, шуршанием передвигаемой мебели и его ворчанием о посуде. Он сохранял такое самообладание, словно ничего не произошло, будто всё идёт своим ходом, как полагается, особенно в новой квартире, а меня начинало колотить о этого равнодушия. Ни за что не поверю, что Нора не разыскала моего брата.
Сейчас, направляясь к дому по дороге между двумя крайне противоположными местами - обиталищем усопших душ, скорби, тоски и полной тишины и рассадником радостных криков, смеха, улыбок и вечного беспокойства - уже в бесконечный за этот месяц раз прокручивал и пытался состыковать имеющиеся факт. Кажется, только теперь я мог увидеть мотивы брата для того безумства, что зародилось в наших головах, и истинные причины побега из ненавистной Ирландии. Девять чёртовых лет я жил с близнецом, не предполагая даже, кто именно находится рядом. И суть вовсе не в поступке, о подобных вещах не мне заикаться, а в том, что оставил только себе, не упомянул, не поделился, не просто констатировал как факт, даже моё существование скрыл от Норы.
Не могу избавиться от ощущения предательства, засевшего прямиком в затылке и в той части мозга, что оказалась заперта для самых чёрных и сокровенных мыслей Адама.

Ключ в замок входит не с первого раза - ещё не привык к новым дверям. Проворачиваю дважды и захожу в нашу квартиру. Запах сигарет медленно подбирается к носу и забирается в ноздри, оповещая о присутствии брата дома. Скидываю сумку на пол, за что потом выслушаю лекцию, за пятки стягиваю ботинки и босиком прохожу по прохладному паркету в зону гостиной. Адам сидит спиной ко мне, цедит свой никотин со смолой и наблюдает за кем-то во дворе. Интересно, его тоже больше тянет к безжизненному и разительно отличающегося от того, что был у мамы?
-Ты давно вспоминал о доме? - кашлянув, встаю в проёме, где в теории должна находиться дверь, и опираюсь плечом, скрестив ноги и спрятав ладони в карманах. Напускное спокойствие едва ли скрывает раздражение и нетерпение, достигшие своего пика за проклятый месяц. -Ты ни по чему не скучаешь? - глотаю слюну, скрипнув зубами. -Или по кому-то?

+2

4

и стоит часовой.
и в тени за холмом отдыхает когорта.
минутная стрелка против идет часовой.

А ему, наверное, уже и не хочется быть просто половиной, неполноценным куском мяса, без только своей жизни. Ты не думал об этом, Шейн? Что в двадцать семь лет уже можно задуматься о разных кроватях, разных жизнях и даже разных городах. Это не смертельно, не так больно, как ты себе воображаешь. Это не смерть, не погружение во мглу, глубину или кому. Это что-то новое, интересное, уникальное по своей природе только потому, что будет увидено не двумя парами глаз. Лишь одной. Лишь один человек, который полон амбиций и желания дышать полной, а не половинчатой грудью. Как и ты, так и он.
То, что ты думаешь кардинально иначе, душит его.
Кто сказал, что ему всегда нужна одна на двоих, как Софи?
Или кто утверждал, что один пусть и огромный, но всё равно в единственном числе, матрац подойдёт?
Знаешь ли ты, что выжираешь из брата то немногое, что в обиходе принято называть духом или энергией, whatever?
Словно это не он стремится стать полноценным, отделившись.
Словно ты стремишься стать полноценным, соединившись.

Сначала кряхтит ключ в замочной скважине - не меняли дверь, оставили внешнее убранство дома таким, каким купили. Даже не заморачивались по поводу отделки окон и зияющей штукатурки вместе с бурыми кирпичами. Им обоим понравилось то, что у дома была какая-то история. Эта многоэтажка стоит на этой земле достаточно долгое время, чтобы возрасти в цене в 2000-ые и резко упасть в 2010-ом, когда муниципалитет решил чистый участок поблизости выделить для городского кладбища. Трупы хоронить было негде. Многих потенциальных владельцев сей факт очень смущал, стоило ему выползли на поверхность во время разговора с агентом за минуту-две до росписи на документах. Поэтому всё делалось для того, чтобы внутренний вид настолько обескураживал семейные пары или подружек-лесбиянок, чтобы вид за окнами не портит общую картину. Однако времена были другие, и в 2015-ом году покупатели смотрят не только на вид, но и на цену, которая в данном доме значительно ниже средне рыночной. Слово за слово, и причина показывала свой мёртвый лик. Ручки убирались обратно в сумки, а документы формата А4 - в матовые файлы. Всё заново. Поэтому братья МакНамара были настоящей находкой для пожилого ирландца, который ухватился за молодых и красивых парней, тем более земляков, и их безразличие к выходу окон на кладбище. Он даже не заметил, точнее, не придал никакого значения тому факту, что брюнеты даже заулыбались и переглянулись, когда узнали про столь готичное соседство.
Сумка. Ботинки. Шаги.
Адам тушит первую сигарету и зажигает вторую, зажимая кончик фильтра зубами.
Не поворачивается на голос брата, примерно представляя, где и как он стоит. Он сам никогда не задерживался в проёмах дома - мама говорила, что там живут злые лепреконы, которые крадут хороших мальчиков и делают их злыми. Странная сказка, но голос Шейна говорил о том, что его уже давно обратили и вернули обратно. Вопрос о доме резко, отрезать и выкинуть, переходит к двум другим, ключевым. Это так похоже на старшего брата - спросить или сказать сначала что-то, не относящееся к делу, потом сразу же рубануть то, на что надо дать срочный ответ, не медля. Это у него с детства - отец говорил, что Шейн нетерпеливый и капризный до игрушек Адама ребёнок. Парень выдыхает дым, закрывает глаза, сохраняет такое состояние на несколько секунд, которые, наверное, старшему кажутся вечностью, и снова открывает. Убийца-сторож на кладбище вернулся в свою деревянную будку.
— Ты ведь всё уже и так знаешь, - ботинком, пяткой, осторожно стучит о кирпичный кусок стены, расположенный под подоконником. — Что она тебе рассказала? - примерно представляет, как проходила эта встреча и с какой желчью на него налетела Нора, но прояснить сможет только сам Шейн. Адам не поворачивается к нему корпусом, не хочет видеть своё злое и ожесточённое лицо. Он-то надеялся, что они оставили эту маску в комнате на втором этаже родительского дома в ту ночь, когда со старшего стекала вода вперемешку с кровью, а младший прятал его испорченную одежду в мусорный пакет. Словно труп. Который тоже присутствовал в этой истории, но к тому моменту должен был развалиться и сожраться если не падальщиками, то заливом.

Отредактировано Adam MacNamara (2015-12-15 15:04:33)

+2

5

Феномен близнецов - чувствовать друг друга на расстоянии, ощущать эмоции и без слов знать о происходящем. Интересно, что Адам ощущал в ту ночь, когда Мора навсегда исчезла с карты моего существования, легко под напором моей обуви рухнула на камни и своим безжизненным телом сделала меня убийцей? В какой мере подобное знание, основанное исключительно на эмоциональной связи, делает его соучастником? Так и не спросил. Когда он раскручивал личную трагедию фактически перед дверями нашего дома, заламывал руки своим страхам или позволял им себя окутать саванами, делаясь мертвецом без кончины, что чувствовал я? Чувствовал ли?
После того происшествия во мне словно вывернули эмоции наизнанку и выжали до малейшей капли, выкрутив их тугим жгутом. Нет, не впадал в уныние, я наконец-то начал жить, способный глубоко дышать, не давясь болезненными спазмами ревности и злости, казалось, вылезающих иголками из самих лёгких при виде или даже мысли о ещё не погибшей в чужих руках, с улыбкой, кокетливо адресованной другому. Я больше не был слабым, и со спокойствием встречал растрёпанную и уставшую от переживаний её мать, срывающуюся то на обвинения, то на мольбы, даже крепко жал руку Николасу и обещал держать их в курсе дела, если вдруг узнаю о чём-то первым. За их спинами короткая ухмылка прорезалась тонкой линией - они никогда не смогут проститься с Морой.
Почти пять лет моей жизни крутились вокруг могилы матери, там мы прятались от тяжести безжизненного дома и отца, там же впервые почувствовал любовь, иную, отличающуюся от той, что присуща детям к родителям, хоронил свою мучительницу в белоснежных вершинах бурлящего в неистовстве моря и мне одному известно место её настоящей могилы, теперь окна нового дома выходят прямиком на кладбище, навсегда осевшее своим тягучим и пленяющим образом восхитительной тоски. И только сейчас, нырнув обратно в прошлое, ощущаю, как тонкая грань Смерти пролегла между мной и братом, в разных смыслах, но всё же делая равными по преступлению.
Если мы - отражение друг друга, почему так удивляет чёрная схожесть?

Его силуэт на фоне огромного окна с серым полотном неба между соседних домов кажется совсем мрачным и контурным, но я фактически ощущаю, как мышцы его лица приходят в движение и сохраняют чудовищное спокойствие. Послужившие основополагающим фактором в покупке квартиры тёмные кирпичные стены удачно дополняют антураж предстоящего разговора, сгущая краски и холодом камня будто подчёркивая трещину, наконец-то проступившую на поверхность, так долго шедшую изнутри нас обоих на протяжении восьми лет.
От привычных интонаций внутри скрежещут натянутые нервы своими стальными прутьями, закалёнными отсутствием слабости, теперь неожиданной явившейся с гостинцами на порог давно запертой двери и с лёгкостью её распахнувшей. Медленный и длинный вдох носом, не меняя позы, привычно раздражая резцами губу изнутри.
-Нет, Адам, - его имя непривычно сухо звучит в отражении стен гостиной, -что она рассказала, не имеет значения, - слишком тщательно проговариваю слова, стараясь сохранять самообладание и не забегать вперёд, где уже постепенно вырисовывается отец со своей новой семьёй. -Что расскажешь ты, так и не решившись на это за столько лет? - тру несколько раз дёрнувшийся от злости участок на носу и, запрокинув голову, веду от одного плеча к другому, выпячиваю челюсть, словно подобные механические действия способны снять настоящее напряжение. -Скажи, - лениво отрываюсь плечом от кирпичной кладки и медленно иду мимо дивана, неспешно отмеривая каждый шаг и озвучиваемое слово, сжимая ладони в карманах в кулаки и разжимая, -если бы я стал дядей, - ехидный смешок сам рвётся наружу, -то тоже не узнал бы об этом?
Замираю у окна напротив брата, не смотрю на него даже боковым зрением, просто наблюдаю за хаотичными передвижениями в парке и одиноким неспешным передвижением между могил.

+2

6

Близнецы — всегда оттенки, соблазны, диффузия двух «я»;
тела и души, отражающиеся друг в друге,
Н Е Р А З Д Е Л И М Ы Е.

Более распространенной точкой зрения у народов раннего общества (включая Китай, Дальний Восток и часть Африки) являлось отношение к рождению близнецов как к результату вмешательства в земные дела нечистой силы. Мать вместе с детьми-близнецами подлежала уничтожению. В некоторых племенах рождения близнецов боялись, поскольку считалось, что отец одного из них — божество, а другого — дьявол. Сына дьявола следовало принести в жертву, причем обязанность определения ребенка, на котором лежала печать дьявола, возлагалась на шамана.

ps. проебал внешний вид.

— Не драматизируй, - резкий взгляд на брата. Детский сад. Мировая обида, всё, по разные стороны песочницы? Сигарета горит в его руке, взгляд горит недовольством, нутро горит протестом и где-то внутри - пониманием. Адам не был на месте Шейна, он не может быть уверен, что не поступил бы также и в нём не кипела бы обида. Отговорки. Знает, что не реагировал бы так. — Я не расскажу тебе ничего нового, но если настаиваешь, - вдох, затяжка, выдох, дым. — Мы встречались, она залетела, под моим давлением сделала аборт, после которого не может иметь детей, - выговаривает на одном дыхании, смотря брату в глаза. Думал, что будет ломаться, увиливать от ответа, как позволяет себе сам Шейн? Адам не такой. Он не плутает по лабиринтам, играясь и думая, что всё это очень забавно и витиевато. Это глупо. А они живут во взрослом мире. — Я её бросил, мы переехали в Сакраменто. И вот сейчас она объявилась, как я понимаю, - неопределённый указательный жест на близнеца, — в твоём непосредственном окружении, хотя искала меня и вендетты, - усмешка. — Только не проливать кровь, а пить её, - и уже шёпотом, туша сигарету и бубня под нос, в сторону окна, — долго и с наслаждением. Брюнет встаёт с подоконника, расправляет сладки на клетчатой рубашки, подворачивает рукава, поднимает до уровня локтей. Спокойно, убийственно спокойно. Прямо противоположно убийственному взгляду Шейна и его невозможности пребывать в статике из-за распирающих эмоций и недовольства своим младшим братом. Адам это чувствует. Это как большой подводный камень в реке, который не обойти, не миновать. Придётся разбиваться и собраться заново. — Никто бы не стал ни дядей, ни отцом, - добавляет он после вопроса. — Хочешь узнать, почему не сказал сразу? Почему ничего не писал в тетрадь? - фыркает, глядя на проступающие вены на запястьях. Мама говорила ему быть аккуратным, стараться не травмировать тонкую кожу и сплетение узловатых тёмно-фиолетовых нитей. — Ты ведь знаешь, догадываешься, предполагаешь, - встаёт напротив Шейна и скрещивает руки на груди, пряча запястья подальше. Самые уязвимые точки, Ахиллесову пяту в размере двух зеркалящих друг друга штук. — Знаешь, что это только МОЯ жизнь. Или всё ещё нет?
Довольно-таки странно смотреть на брата и видеть себя, только с неаккуратно уложенными волосами да ещё отсутствием шрама над бровью. — Есть общее, как эта квартира, а есть только твоё и только моё, - разжёвывает, беспощадно кромсает информацию, чтобы заботливо вложить её в рот старшему брату и дать проглотить, пережевать и даже остаться довольным. Последнее вряд ли, да и сам процесс зависнет где-то на этапе попытки разомкнуть стиснутые зубы, ведь Шейн ни за что не захочет понимать его. Но ничего. Время поболтать у них ещё есть.
Охранник в их доме проинформирован сообщить о появлении на пороге девушки-готки, вестника беды и конца Света.
Сегодня визит Норы не будет неожиданностью.

Отредактировано Adam MacNamara (2015-12-15 15:06:24)

+2

7

Тик-тик, так-так. Внутри меня застрял винт, удерживающий вместе стрелки, а эти остроконечные копья вертятся, совершают полный оборот и срываются на новый, постепенно и размеренно накручивая белёсые нити нервов на ось. Нет, я не на грани - её давно пересёк и больше не возвращался за пределы ограничительной линии, удерживающей в каких-то рамках, а до следующей, если она существует, не добирался. Поэтому, подвиснув где-то в беспросветной мрачной пустоте, слышу громкое, раздражающее и крутящее "тик-так, тик-тик!".
Тик!
Для Адама мир остался прежним, не пошатнулся и не сдвинулся - в отличии от меня для него не было новостей, просто всплывшие на поверхность факты и не слишком приятный визит, если верно трактовать исход истории. Холодно констатируемые факты с выдыхаемым дымом, как короткий синопсис прошедшего дня. Отрываясь от кладбища и его завораживающего спокойствия, перевожу взгляд на брата, не меняя положения, даже не поворачивая головы ради удобства, и встречаюсь с такого же оттенка, что мои, глазами. Если могильная неподвижность расслабляет, то его - раздражает.
Тик!
Не стоит рисовать картину молчания в прошлом, если бы Мора бесследно исчезла, не сопоставляясь с окровавленными пальцами и одеждой, и возникла бы сухим воспоминанием сейчас, будто Адам воспринял бы всё иначе, приближаясь к неровному ходу стрелок моего состояния. Равнодушный взгляд, собранная поза, отсутствующее выражение лица и смыкающиеся губы на фильтре - равноценный с нынешним образ. Пауза, разбавленная таким же вопросом, как и в прошлом, и дополненная логичным "Зачем говорить об этом теперь?". Если то событие сыграло решающую роль в моём становлении, то для него это не меняло ничего. И этот факт, и сохраняемое спокойствие истощали запасы без того иссохшего терпения, как будто намеренно испытывает и проверяет на стойкость.
Тик!
-Всё так обыденно? - с нескрываемым ядом в интонациях задаю вопрос, явно не производящий должного эффекта. Жесты и нарочито медленные движения, словно отмеренные щелчками движущихся стрелок, преследуют одну цель, но мне хватает выдержки остаться на месте и молча наблюдать за братом.
-Удиви меня, - разворачиваюсь к отражению, занимающему совершенно иную позу, демонстрирующему руки, но так же прячущему ладони и запястья, мои теперь намертво сжаты в карманах. Мне не приходило в голову читать записи брата даже после встречи с Норой - само собой разумеющееся правило. Дневник служил отдушиной, а невольно скользнувший взгляд по последним строкам на них умышленно не останавливался, воспринимая уже озвученными собственными мыслями. Сейчас же, слыша правду, не преданную даже дневнику, понимаю, насколько серьёзными обстоятельства были и какие опасения сотрясали сознание близнеца. Ноль доверия - скатилось до этой отметки до или после откровения вслух?
Тик-так!
Знаю, что он пытается сделать, разбирая предложения по составляющим, вкладывая равноценный смысл в каждое слово, расставляя прямолинейные акценты и демонстрируя своё лицо, подчёркивая наши отличия. Зубы скрипят друг о друга, но губы расплываются в ехидной усмешке.
-Мы - разные, я знаю, - кивком подтверждаю, -и моя честность не обязывает тебя быть таким же, - едва склонив голову, не меняюсь в лице, -только почему именно этот отрывок ты считаешь, - смешок, -своей - как ты выразился, - ухмылка, -жизнью?
Так!
-Что хуже - убить, - медленно иду, останавливаюсь рядом с братом, -или, Адам, подвигнуть на убийство?
Прохожу на кухню, неспешно раскрываю онемевшей рукой холодильник и беру пачку сока, тут же наполняя стакан и делая глоток.
-Почему же сейчас она стала НАШЕЙ? - развернувшись и опираясь о край столешницы, крепко стискиваю ёмкость в руке, продолжая смотреть на младшего.
Так!
-Если бы не хотел делать общей, то моё любопытство не сыграло бы никакой роли, - стекло ударяет по эмали, а мне хочется впиться в него зубами, чтобы разгрызть в крошку, но вместо этого - ещё глоток.
Если стрелки ещё раз обернутся, то со звуком лопающейся струны порвётся нерв.
Тик!

+2

8

— Да, Шейн, всё именно так обыденно, - он касается кончика носа, чешет, улавливает запах никотина, попутно ловит на себе недобрый взгляд брата, разворачивается и идёт обратно к подоконнику, но на этот раз не садится. Просто закуривает. — Твоя честность зеркалит мою скрытность, и так было всегда. Это называется "баланс", - косой взгляд на старшего, затяжка, серый дым. Неужели его так бесит даже не ложь, а утаивание правды? Факта, который никак не касается и даже не имеет косвенного отношения. Как и Мора не имела, пока сам Шейн решил не поделиться, как он считал, важным. Потому что она действительно ему нравилась. Нора (какая ирония, Адам отметил её сразу же, и только сейчас её можно разделить с братом, только вот вряд ли он оценит, когда так и слышен скрежет то ли зубов, то ли кошек, а может и тварей похуже; он знал, что в брате живут существа пострашнее банальных) никогда не была тем, кем являлась бывшая девушка для близнеца. Не была одержимостью, сильными эмоциями, чем-то срывающим голову. Дело было не в самой брюнетке. Дело было в Адаме. И он прекрасно знал это. Понял, правда, не сразу, потребовалось время, но всё встало на свои места в день их встречи у него в офисе. У дракона слишком толстая чешуя, чтобы так просто было добраться к огненной сердцевине. И всё то, что острее и болезненнее переносил Шейн, от Адама в большинстве случаев отскакивало, лишь оставляя царапины и следы поверхностного сопротивления. Горит сигарета. — Не делай из меня монстра. Очень лёгкая позиция, - говорит в окно, в форточку, на улицу, вырывает из себя с кровью и мясом. Как же он ненавидит, когда брат приводит их к одному знаменателю. Что если псих сам Шейн, то и ему должно валяться где-то рядом. Не заставлял Нору убивать ребёнка, не тащил её за волосы к врачу и не вытаскивал щипцами плод из влагалища, сдавливая ещё мягкую и чувствительную буквально до всего голову. Да там даже головы, чёрт её дери, не было! Сигарета дрожит в его пальцах - дело не в прохладном порыве ветра. Колотит. — Мои детали не сделали эту часть НАШЕЙ. За спиной, на кухне, что-то хрустит, стучит, открывается, закрывается, выливается и проглатывается. Для Адама сейчас там стоит не брат, а чужой человек. Такое бывает. Когда не смотришь глаза в глаза близнецу забывается сам факт существования родственной связи между двумя совершенно разными людьми. Словно созданных в разных климатических условиях и из разных природных элементов. По ошибке названы братьями, но ведь и друзья спустя годы могут ими стать. Здесь же всё было наоборот. Были ли они хотя бы приятелями? Было ли что-то за этой пресловутой братской связью, облачённой в одинаковые маски? Хах, забавно, не так ли? Им даже потрудились сделать разные лица. Не хватило у кого-то материала? Терпения? Желания? Вдохновения? — Что ты хочешь, а? - обычно Адам произносил это ревнивым дурам, устало и безразлично. Но его трясло, и добрая половина выжженной сигареты сухим пеплом упала на подоконник. Мимо пепельницы. Безобразие. — Чтобы всё с Норой было покончено, осталось в прошлом? Я бы тоже этого хотел. Но она приедет. Сегодня. И будет здесь жить. Потому что иначе у меня будут проблемы. Крупные. А ты можешь мне никак не помогать, ты же привык, что покрывают только тебя. Меня это устраивает. Свои проблемы я решу сам. А ты, Шейн, будь добр, перестань жрать чужое дерьмо и прополощи рот. Поджигает кончик потухшей сигареты, затягивается и чувствует жгучую горечь на языке, от корня вплоть до кончика. Это от слов в адрес брата или табака? Скорее всего, и то, и другое.

Отредактировано Adam MacNamara (2015-12-15 15:03:15)

+2

9

Цитрусовая кислота мешается с горечью на языке, оседает в гортани и намертво приклеивается, не желая пропадать или соскальзывать со слюной в желудок. Затылок брата маячит привычно передо мной в нескольких метрах - для него как будто особым пунктом значилось находиться впереди хотя бы на шаг, независимо от ситуации и сфер. Свести минуты старшинства к минимуму и доказать своё первенство во всём остальном?
-Балааанс, - протягиваю порядком опостылевшее своим наличием в обиходе слово и с шумом отставляю стакан, -мне стоит надолго заткнуться, чтобы ты наконец-то раскрыл рот? - в воздух, в никуда, без ожидаемого ответа, выпуская скопившуюся желчь и всё большим слоем оседающую на корне отростка, похоже, всю жизнь мешавшего говорить моему брату.
-Да, монстр может быть только один, - едкая усмешка просачивается сквозь тонкую натянутую кожу, сдерживающую кровь в рамках и не позволяя ей катиться по подбородку и воротнику рубашки. -И им всегда буду я, Адам, - стиснув пальцы на локте, буравлю по-прежнему затылок брата, -да? Это имеешь в виду, - и никаких знаков вопросов - признание девятилетней давности клеймило меня определённым статусом, близко к которому по своему содержанию Адам опасался приблизиться хоть на дюйм, списывая всё самое чёрное и грязное на отражение, избавляя себя от черни. -Я хотя бы не спорю с тем, кем являюсь. Лёгкая позиция - отрицать свою ответственность за принятое решение и убеждать, будто лишать жизни было даже некого, - желваки предательски дёрнулись, но остались оповещением особой насмешки лишь для меня.
Внешняя сдержанность, но шероховатости в голосе, ровный тон, но отсутствие спокойствия в движениях, их хаотичность, неспособность оставаться в одном положении дольше десяти секунд. Брат всегда выводил из себя жаждой отличаться друг от друга настолько, насколько схожими были наши лица. Для него будто одержимостью стала потребность быть ровной противоположностью мне: если я ненавижу спаржу, он станет поглощать её в несметном количестве, если мне претит современная музыкальная панк-культура, то наверняка утром на всю квартиру зазвучит мелодия Green Day или Ramones, если меня раздражают блондинки, то изо дня в день они будут появляться на пороге нашего дома. Это даже не было намеренность разозлить, просто эта нужда быть абсолютно разными людьми срослась с ним воедино, напрочь стирая отголоски прошлого и когда-то присущую близнецам близость. И хуже всего - он всячески избегал наличия общего чего бы то ни было - удивительно, как согласился на квартиру и кровать, пускай последняя составляющая далась с усердным боем.
-Так и нахер мне твои детали, - разворачиваюсь лицом к столешнице, безразлично скольжу взглядом по полному холодного кофе чайнику и тянусь за пачкой растворимого. -держал бы при себе, - скрипнув зубами, резко скручиваю крышку банки, несколько гранул летят мимо чашки прямиком в ярко-жёлтые капли сока, смешиваются и расползаются по светлой поверхности грязевыми пятнами. Палец опускается в коричневую кашицу, выводит светлеющие к окончанию линии, в итоге образующую пентаграмму. Несколько секунд я отсутствовал, фактически отключившись из сети реальности и пребывая в потусторонней тишине в отсутствие происходящего дерьма. Рукой стираю рисунок со звучащими словами. Чашка так и остаётся с густым осадком расползшегося сгустка когда-то сухого кофе.
-Какие проблемы и чем она тебя шантажирует, конечно же, не моё дело, - прошагав до середины помещения, оборачиваюсь на близнеца и продолжительно смотрю, сдерживая сбившееся дыхание непродолжительными задержками, в словах в том числе. -я тебя лишь раз попросил оставаться братом, но никогда,- чудовищное равнодушие и спокойствие в интонациях пугают даже меня, потому что изнутри пожирают обжигающие языки злости, обиды и даже ненависти, но они лишь бьются бушующими волнами о границы, обозначенные плотью, и не спешат изливаться наружу, разъедая внутренности,  -никогда не просил покрывать. - вновь скрип зубов, -Знаешь, Адам - пошёл ты!
Молча развернувшись, делаю шаг за шагом едва ощутимыми ступнями, оказываюсь в комнате ради нескольких вещей, закинутых в подхваченную в коридоре сумку. Сердце гулко колотится, подгоняя к горлу горячее дыхание, мысли сумбурно носятся в голове, то цепляясь друг за друга, то стремительно ускользая в самых тёмных закромах.
-Страдалец, - громко и резко нарушаю тишину квартиры, застывая между выходом и гостиной и обращаясь к брату, -если всё так дерьмово, нахуй молчал и терпел? Или по твоим меркам ты настолько благороден, что снесёшь любое говно, которым делится брат, а потом будешь кичиться терпением и собственным молчанием?

+3

10

Как же много среди его вопросов риторических. Наверное, наличие брата-близнеца вызывает привычку к общению словно, хах, с самим собой. Вслух, без стеснения или мысли быть неправильно понятым, стать объектом насмешек. Закрытые глаза вовсе не гарантируют ощущение другого человека. Открытые - тем более. Когда твоя точная копия (исключая отсутствие или наличие инородных шрамов или родинок) маячит перед взором или подаёт признаки жизни шумом, незримым.
— Это бессмысленный разговор, - говорит себе ли, ему ли, в воздух ли. Кому? — Это поражает. С тем же рвением, что я отбрасываю от себя грязь, ты её находишь, пачкаешься сам и бежишь пачкать меня, - качает головой, запуская пальцы в волосы. Всё воняет. Уже даже не просто пахнет. Испепелено, обезглавлено, испачкано. Брезгливо убирает руку, чувствуя себя неуютно в собственном теле. В его теле. В парке молодой мужчина убирает сухие листья с пешеходной дорожки. Адам опрокидывает на улицу прямо из окна всё содержимое пепельницы - так проще, чем именно сейчас пересекаться взглядом с братом. — Какой интерес к мёртвому ребёнку. А чего бы не поговорить о дохлой Море, м, Шейн? - недобрый, ох недобрый взгляд сверкает куда-то в бок, и удар приходится мимо. Живые тела остаются нетронутыми, нервы, тонкие струны хоть и дёрнулись, но не лопнули от напряжения. Лишь жалобно зашептали неизвестную мелодию. — Я уж грешным делом думал, что мы не говорим о смерти. Как-то не принято после матери, - таких грубых смешков не позволил бы себе раньше, не позволил бы себе никогда, но времена меняются. Ветер теперь холоднее, а солнце не так долго греет бездушную землю. Это вообще не ваша земля, Шейн, вас даже похоронят не тут. Вы никому не нужны, а теперь с пеной рта доказываете, что и друг перед другом упали в цене?

and the burning
s a d n e s s
has become my home

the tortured world wants me to
h a t e

— Чего ж? Давай обсудим детали. Ты сам вскрыл эту могилу и посыпал туда кости моего неродившегося ребёнка, так давай обсудим детали, - разворот на 180°. Самое время посмотреть своим демонам в лицо. Иронично, что именно в этот момент старший брат отворачивается к столешнице. Взгляд упирается в затылок, не следит за тем, как брюнет творит вакханалию с чашкой и кофе внутри. — Чем ещё она может крутить мне яйца, если не лицеприятными фактами личной жизни, - Адам хоть и погружается в мутную воду, но не опускает в эту чернь голову. Сказать Шейну сейчас, когда слышен треск белых нитей и швов, что Нору преследует чокнутый отчим, а её угрозы больше похожи на наспех придуманные причины сохранить себе жизнь? Разве он поймёт? Поймёт ли тот, чьи руки были по запястье в крови своей некогда обожаемой девушки? Брюнет никогда не мог подумать, что ему настолько боязно смотреть в самую глубь Шейна. Туда, куда сам близнец не стремился заглядывать без важной на то причины. Одна ли была жертва в его списке? Будут ли ещё? Живёт ли сам Адам в безопасности? И откуда в нём эти непростительные сомнения в собственном брате?

— Это одно и тоже! - они кричат друг на друга, перекрикивают, ни черта не слышат и не хотят. То, что для одного видится различным, другому совершенно идентично. На первый, на второй, на любой последующий взгляд. Взгляд Адама теперь неотрывно следит за близнецом, за его последовательностью действий, за тем, как он, наверное, желает размозжить морду младшему вот прямо об эту кирпичную стену. — Я так привык, - бросил в спину. Наверное, с таким же ощущением закрывается дверь за последним обитателем дома. Глухо и опустошённо. Даже слишком. — Воспринимай происходящее, как хочешь. Не кичусь, а ты - равноправный хозяин этой квартиры, как и я, - кивок на вещи. Гекльберри Финн. Шейн всегда был тем, кто нарушал запреты, посылал всё к чёрту и просто уходил. Не привыкший быть домашним, Гек собирал вещи и, надменно глянув на собравшийся люд, выкидывал очередной финт. — С Норой разберусь. Ты, если хочешь, - пауза, сжатые кулаки, играющие желваки. Сойеру было бы совсем тяжко без Гека, это знает каждый ребёнок. Дружбой разве что только с ним парень по-настоящему дорожил. — ... можешь помочь. Можно было сказать по-человечески и гораздо короче: "Успокойся, брат. Давай мы оба остынем. Да, я тут дров наломал, но не тебе меня в этом упрекать, окей? Садись и обсудим, что делать". Но человеческий язык в семье МакНамара знала только их мать.

[стук в дверь. дважды. через три секунды опускается ручка]
Он совершенно забыл, что дверь закрывается не по щелчку, а ключом. Изнутри или снаружи.

Отредактировано Adam MacNamara (2015-12-15 15:02:56)

+2

11

Отражение кривит губы в горькой усмешке, неловко и неуверенно скользит тонкими - сожми покрепче, переломишь - пальцами по выступающим ключицам, минус первому размеру груди, впалому животу, касаясь выступающих тазовых косточек, торчащих из-под светлых джинсов. Оленьи глаза цвета мокрого асфальта, буравят взглядом алый рот, дразняще увлажняющийся из-за быстрого пробега языка, словно зазывающий если не перепихнуться, то сорвать поцелуй, жестоко вытрахивая его. И тебе глубоко плевать, что можешь раздражать хоть вон ту парочку, сидящую неподалёку на скамье, пока ты основательно закрепляла на плече ремень от сумки - пожитки за всё время, а взгляд парня мечется между “меня не ебёт” и “меня пиздец как ебёт”, стоит тебе развернувшись к нему, закусить губу, ехидно приподняв одну бровь. Существует миллион причин, почему ты раздражаешь людей. Глобальный пиздец исходящий от тебя - один из них.
На циферблате отцовских часов стрелка неумолимо приближается к тому времени, когда можно завывая, предаться самоуничтожению, если только не успеет всё-таки открыть дверь проклятой квартиры, адрес которой едва видно процарапан на стикере. Волнение преследовало с самого утра, успев предаться таким уровням как “нахуй, я уеду жить в Лондон” и чрезмерно навязчивого “обожемой, меня же ждут, чтоб пристрелить - зачем лишать человека удовольствия”. Но отчего-то хотелось пройти до конца этот злополучный квест, в который ты погрузилась из-за собственной халатности. Жертвы выживают только в том случае, если сами становятся охотниками. Ошмётки, оставшиеся от тебя, при сильном желании, могли сойти за хищника.
- Хизер, ты больная, - кажется, что голос слушался тебя так себе, звуча глухо. Влюбиться в пятнадцать - это не смешно. Войти в дом своей первой любви спустя восемь лет - вот где чистый фарс. Хмуришься, пристально оглядывая входную дверь, прежде чем открыть её, но не найдя подвоха или хоть какого-то знака свалить под предлогом, выдыхаешь вместе с толчком отменного массива дерева, отворившего тебе новый мир. Там, где жить придётся под присмотром.
Ступенька за ступенькой. И сердца ритм начинает барахлить, выдавая отчётливый страх перед неизвестностью. Где-то на двадцатой ступени, начинаешь тихонько браниться, проклиная себя, Адама, его квартиру и то, что ты до сих пор не поднялась на нужный этаж. Поудобнее перехватив сумку, одёргиваешь низ футболки, отчаянно задирающуюся, оголяя поясницу и острые позвонки, издевательски выпирающие наружу. От постороннего шума позади, морщишься, срывая куш в виде головной боли, но всё-таки обернувшись, киваешь головой лощённой блондинке, смерившей тебя взглядом полным боли и сострадании, и ты не можешь не согласиться с ней. Вляпаться в очередное дерьмо, Нора, это как раз про тебя. Очередная дверь является контрольным пунктом твоего преткновения, но спешить её растворять - увольте, ещё пару глотков воздуха, которым не дышит грёбанный ирландец.
- Милые бранятся.. - не договаривая, заносишь своё тело внутрь, пару раз моргнув от оглушающей тишины. И было бы неплохо, если они продолжили свои крики, исключив лично касающихся тем связанных с ней - а ты слышала отчётливо своё имя - тем самым дав тебе возможность сыграть в невидимку. Уж комнату свою найти ты сумеешь. Её уже давно явно окропили кровью, святой водой и рассовали булавки по периметру, чтобы вывести нечисть. Или завести своё собственное. Чем ты не чудище из прошлого. - Надеюсь, что помочь - это не подразумевало расчленить и выбросить в ближайший канал? - бросаешь сумку под ноги, устало проводя пальцами по волосам, откидывая те назад. Привычку их закалывать ты так и не приобрела. - Трупы не умеют делать домашние пироги. А я умею, - звучит как контраргумент ко всем прочим репликам, но сейчас остаётся только ждать, когда лица двух абсолютно похожих людей, приобретут пренебрежительно-кислую мину, словно возвещая самим себе - припёрлась.

+2

12

Пространство коридора между входной дверью, фактически распахнутой и оставившей диалог эгоистов на повышенной ноте без разъяснений, и прокуренной гостиной с близнецом, впервые за длительное время готовым выложить истинные чувства на стол, как труп в морге перед патологоанатомом, стало независимым пространственным убежищем. Как жирный разделитель прошлого и будущего без настоящего, стёртого манжетой стильной правды, вылетевшего в окно вместе с окурками и занявшего распластанное положение размозжённой головы с белыми бычками вместо рук и ног, теперь гниющее вместе с дерьмом и жухнущей травой.
-Если ты такой чистюля, - пол квартиры прохладой студит ступни, -и знаешь о свине-брате, надо было сразу на скотобойню отправлять, а не благородно терпеть и мучиться, даже на общее имущество согласившись! - непроизвольно кривится рот в неоднозначной гримасе.

Мы впервые находились в месте, принадлежавшем нам от и до, не ограниченное одной отпираемой для съёмщиков комнатой, не провонявшее чужими жизнями и носками или кошачьей мочой, не охраняемое неусыпным надзором хозяина - вдруг на исполосованном глубокими царапинами полу появится новая, за которую можно содрать крупную сумму. У нас был дом, свой, полноценный, без скрипящих досок под ногами полноправного хозяина, метящего свою территорию пустыми стаканами из-под пива или виски и густым басом отчитывающего сыновей-подростков, не вложивших ни единого шиллинга в своё место существования. Теперь, кроме нас, никто не нёс ответственность за сохранность и владение квартирой. Нашей. На первое время, теперь же негласно словно перекочевала во владения Адама, распоряжающегося её распределением.

-Не смей упоминать маму! - вспыхиваю в мгновение, подавшись телом вперёд, даже шагнув навстречу брату и резким жестом выставив указательный палец в его сторону. Кровь оглушительно шумит, колотится в висках, пульсирует во всём теле с неровными толчками зашедшегося в аритмическом стуке сердца. Желваки напряжённо проступили - знакомо сводит скулы спазматическими приступами. Выдох. -Мора не имеет к ней никакого отношения, - нахмурившись, опускаю руку и дышу ровнее, -Какие детали, Адам? - ладонь поднялась к лямке сумке и сжалась на ремне. -Какие ещё детали тебе необходимы? Ты только и знал, что происходит! Или тебе сочные подробности? Диктофон включил? - криво усмехаюсь, бросая на брата недобрый взгляд. -Может, ты наконец-то задашь вопрос, мучающий тебя столько лет? - едва ли не с садистским наслаждением ехидством наполняю слова, растягивая губы в елейной улыбке. Интересно, сколько ещё времени понадобится близнецу, чтобы окончательно поддаться сомнениям и увериться в моей жажде убивать при малейшем нарушении планов? Сколько шагов осталось до того, чтобы поверить в вероятность занесённой мной руки с ножом над Адамом.

Меня почти настигло спокойствие, присущее состоянию после вспышки агрессии, я едва не вник со всей серьёзностью в слова брата, почти поверил его словам, вдруг прервавшимися стуком и характерным звуком опускающейся ручки и раскрываемой двери. Взгляд скользит по сутулой фигуре уже знакомой девицы.
-Настолько равноправный, что решение ты принял до того, как вообще поделился, - пауза, -чем-то, - ядовито говорю, поправляя лямку на плече и вновь погружаясь в бушующий гнев, пока так и не расплескавшийся грязными пятнами вокруг меня.
-Заткнись, а, - зло оборачиваюсь к новоприбывшей и перевожу взгляд на близнеца, -или это моя вина? Встретил её, - кивком, не оглядываясь, указываю на Нору, -ускорил вашу встречу, - смешок.
-Лучше б уж он подразумевал именно это, - стена под спиной оказывается своевременной опорой, лопатки ощущают холод кирпича, увы, не пробирающийся к нервам, чтобы послужить анестетиком. -Пироги можешь запихнуть себе... - осекаюсь, хохотнув, - проходи - будь, [b]как дома![/b] - театрально отвешиваю поклон и обвожу рукой дом, до нынешнего момента ещё остававшийся только нашим.

+3

13

i’ll keep mine and you’ll keep yours
we all have our secrets

behind every door is a fall, a fall and
no one’s here to sleep

Оставь эту драму, Шейн. И не раздувай из мухи, причём давно дохлой, слона. - Брюнет закрывает глаза и касается переносицы подушечками большого и среднего пальцев правой руки. Массирует кожу, желая отвлечься и от слов брата, и от глухого тиканья словно изнутри, с той стороны черепной коробки. Старшему словно только подобное и подавай - сразу же найдёт подходящие эпитеты, метафоры, обороты. Чувствуется, что работает на радио, в то время как Адам не может сориентироваться сразу и подбирать броское и колкое в ответ. С другой стороны, подобные паузы идут не пользу не столько ему самому, сколько братьям. Унимаются страсти и бушующий вулкан, урывается возможность взглянуть на всё с отстранённой стороны, немного остыв. По крайней мере, младший МакНамара заметно прочувствовал на себе послевкусие обжигающего огня, и на его языке томилась уже не горячая ирония вперемешку с сарказмом, а начинал тлеть пепел. Нельзя выпускать ситуацию из-под контроля, ведь подобных ссор между ними ещё не было. Были психи, срывы, но на одной территории, не стоя вот так друг напротив друга, словно вражеские пешки. Если Шейн не мог поставить точку, то это всегда получалось у Адама. И обычно именно он сбавлял обороты первым, сглаживая углы и нащупывая почву на холодной земле.

Стискивает зубы, слыша тон брата. Разгневанный, задетый за живое. И по праву. Не стоило затрагивать тему матери, могилы, костей. Зачем сказал тогда, если не хотел? Наверное, чтобы сделать больно и ему, и самому себе тоже. Просто-напросто очень мало тем, которые могли бы резануть по Шейну. Иногда он казался настолько неприступной крепостью, спрятанной за многочисленными шутками, весёлым настроением, цинизмом и поверхностным отношением к жизни, что Адам не знал, как подступиться к собственному брату-близнецу, который, по логике, не может отличаться от него на все сто процентов, да даже за половину не может переваливать их расхожесть. Не тут-то было. — Какой вопрос? Брюнет открывает глаза и автоматически убирает руку, внимательно посмотрев на Шейна. Он не понимал, что тот имеет ввиду, без шуток. Сейчас очень легко было втянуться в ответную игру - сыпать взятыми из ниоткуда вопросами и додумывать ответы, найти ещё поводы и вспомнить причины, обвинить, уличить, высмеять. Где-то в пепле зиждился ещё тёплый кусок угля, но вряд ли ему сейчас дадут разгореться. Адам не позволит. Он, всегда бесившийся от того факта, что их с Шейном не разделяют, не различают и не отличают друг от друга, сейчас как никогда ощутил острую потребность показать наглядно то, что их всё-таки разнит. Увидел перед глазами маму, её стычку с отцом, который своими ядовитыми комментариями с совершенно спокойным выражением мог довести её до истерики парочкой умело брошенных фраз. Словно кости по игральному столу. Глаза змеи. Смотрели на младшего из братьев, заставив того сглотнуть и... испугаться?

Извини. Я должен был сказать.

Уверенный в факте появления Норы только после оповещения со стороны охранника, Адам, мягко говоря, был не рад гостье. Значит, нажим грифельного карандаша по жёлтому стикеру был слишком сильным, раз адрес не стёрся при первом же грубом соприкосновении с кожей или одеждой. Расстроен? Начинает злиться, опять? Одно он понял точно - голова начала болеть от разборок и проблем, свалившихся за каких-то несколько минут разговора с Шейном, появления Норы, а затем и перепалкой этих двоих. Даже на мгновение стало забавным видеть и слышать это, немного странно, учитывая обстоятельства, в которые Адам решил на этот раз не углубляться. Ему хватало мерзкого осадка после ссоры с братом. Вот и всё? Они даже не продолжал, так и разойдутся? МакНамара кривит рот от комментариев своей бывшей, отворачивается, дабы не смотреть на Шейна, уже закинувшего лямку рюкзака себе на плечо. Пусть валит, куда хочет; остаётся надеяться, что он услышал посыл про дом и не забыл, куда ему стоит возвращаться ночевать не смотря ни на что.

и д и о т

Будешь спать на диване, - обращается к Норе, указывая, не глядя, на мебель напротив телевизора, — убираться и готовить в качестве платы за жильё. Услуга за услугу, девочка. Из ирландской сказки в американскую мечту. — Потом... договорим. - Понятно, что Шейну. Который, может быть, уже свалил, не удосужившись оповестить. Или Адам уже не имеет права это требовать от него?

Отредактировано Adam MacNamara (2015-12-15 15:02:29)

+3

14

Я никогда не знал, каково это - быть младшим из близнецов, смотреть ежедневно на самого себя и знать, что это не отражение, а брат, старший, невыносимый и другой. Пускай мы и проводили неисчислимо много времени вместе, не разделяя на "я" и "ты", а озвучивая "мы", воспринимая мысли одного продолжением другого, дополняя жесты друг друга и слова, порой и вовсе обходясь без них. И уж тем более сложно представить размышления и восприятие Адама насчёт поступка близнеца, не утихнувшие в шуме чужих голосов, домов, страны, а лишь обострившиеся в этом нескончаемом гвалте мегаполиса.
Я по привычке считаю брата младшим, нуждающимся в поучениях, без которых он прекрасно обходится сам, затаившим давнишнюю обиду и невпопад настроению задающим одни и тот же вопрос: "Зачем нас двое?".

Именно он, по-прежнему с восклицательным знаком вместо вопросительного, из детства повис в воздухе разделительной чертой между нами, чётко и по своим собственным условиям распределяя положительное и отрицательное. И я наверняка догадываюсь, кому какая роль достанется по мнению близнеца. Уже достались Вспыльчивый, неадекватный, психически неуравновешенный, ведущий себя по-детски и несерьёзно, не взвешивающим свои слова и поступки - это всё не о нём. Только я - оплот дерьма, не перепавшего брату.

-Походу, слишком назойливая и громко жужжащая муха, - криво усмехнувшись поднимаю взгляд на Адама, сейчас смахивающего на мать этим жестом усталости. Она всегда так делала, если её раздражали слова Рордана и не могла донести до него сути аргументов. Давайте угадаем, кто на месте отца в данных обстоятельствах. Передёргивает. Хотелось бы не иметь ничего общего с этим человеком, регулярно бьющим стакан с недопитым виски о стену или пол, орущим на Айне и смотрящего на сыновей в такие моменты с особым презрением.

-Давай без идиотских уточнений - ты и сам всё знаешь, - притворятся, будто не понимает, о чём речь. Раздражает. Как и его подружка, беспардонно ведущая себя так, словно в норме заявляться вот так просто, рассчитывая на радушную встречу. Приходится умолкнуть и долгие секунды бесцельно изучать угол кухни, выжидая тишины, отсутствующей здесь уже порядка часа.

-Должен был.

Голос металлический и сухой, такой, наверное, подходит к моему образу старшего ублюдка. В нервном тиканье внутри головы концентрируется вся сосредоточенность, и постепенно приходит осознание, что лучше вовремя исчезнуть, чем допустить красочный и кровавый взрыв посреди комнаты. Несколько секунд удаётся перехватить взгляд Адама.

-Да не стеснялся бы своей бабы, - в очередной раз поправляю лямку сумки и посылаю младшему кривую и насмешливую ухмылку. -У вас с ней всё может быть напополам, и наши личные темы тоже, - бросаю презрительный взгляд на девицу. -Благотворительный фонд помощи бывшим имени Адама МакНамара открыт, - верхняя губа будто бы двинувшаяся в улыбке обнажает острые клыки. -Не о чем.. договаривать. Бывайте. И не развлекайтесь слишком громко - соседа сверху это раздражает.

Не оборачиваясь, переступаю порог и оставляю дверь нараспашку. Пропуская по несколько ступеней, спускаюсь по лестнице, шумно топая, перебирая рукой по шершавой ткани на плече и едва слышно ругаясь себе под нос. Пускай живёт, как вздумается, со своей тёлкой или с толпой проституток, я мешать не стану.

Врал, конечно, сам себе. Домой я вернулся через день совершенно с иными намерениями, чем забрать все свои вещи.

the end of autumnal episode

+1

15

p a r t  ii

I need another
s t o r y

• • •

2 декабря 2015 года

07:01 am [утро]
Крепкий, пробирающий запах кофе. Бодрит после контрастного душа. Разворот журнала на столе, ленивая рука листает страницы, локоть второй упирается в острый угол. Одна реклама за другой. Парфюм и прикреплённый пробник, отфотошопленный Джон Траволта на фоне миниатюрного самолёта NASA. Полоснувшая строка, чёрного по белому: «Поражает косность интеллекта, статика взгляда на мир. Это застывшая мысль маньяка». Рецензия 1940-ого года, оставленная Джорджем Оруэллом на английский перевод «Майн кампф». Усмешка, следующая строчка. «334 тысячи американцев подписали петицию с просьбой выбрать комика Джона Стюарта ведущим президентских дебатов». Ехидная, ирландская усмешка, закуривает, откладывает журнал. Закрылась дверь ванной комнаты - Шейн, зевнув, возвращается в спальню, что-то то ли бормоча под нос, то ли спрашивая у Адама. Не расслышал - повторит. Фигура Норы, облачённая в чёрную мешковатую майку и обтягивающие худые ноги джинсы, готовит яичницу. Или омлет. Непривычно тихая с самого утра, и когда младший МакНамара встал заваривать кофе, девушка уже проснулась. Обходила стороной, вроде и привычно язвила, но по мелочам. Он её и не трогал. Только предчувствие было. Тишь, гладь, штиль, и морские чудовища кружат под самой тонкой умиротворённой плёнкой. Мелкая рябь. не предвещающая беды.

01:23 am [ночь]
Всё тот же журнал. Старые развороты остались на первых страницах, сейчас он где-то на середине. Не читается. Вроде бы текст воспринимается, изучается, даже заметки вносятся на края белых полей, но не оседает в голове. Осадка нет, в этом проблема. Такое состояние преследует весь день, весь чёртов день. Не воспринимается информация, не хочется разговаривать. Повезло, что не было запланировано никаких интервью, только монотонная работа за ноутбуком, что ему было в самый раз. Сегодня. Отвлечься. Уйти максимально далеко от сердцевины, которая, как оказалось, давно сгнила, и сегодня утром дала почувствовать своё зловоние.
Если бы Нора, сколько лет им предстояло ещё жить в неведении? Столько же? А, может быть, до старости? Считать Рордана родным отцом, а мать - святошей? Хотя, по факту, смотря со стороны, всё оказалось наоборот. Белая королева сняла с себя шкуру и оказалась чёрной, а король, которого считали тираном и разбойником, молча нёс свой рок и старался вести нормальный образ жизни, вообще жить так, как и другие семейные пары с трудностями. Смена полюсов была сродни болезни, поражающей не центральные, но второстепенные и не менее значимые органы. Сначала тупеет голова. Теряются ориентиры, забываются элементарные функции. Не хочется открывать рот, пропадает аппетит, разве что его хватает на остывший кофе да сигареты сплошняком. Блокируется желудок, его просто-напросто не чувствуешь. Да и сам похож скорее на оболочку, живущую по инерции, нежели на полноценного человека, каким ещё был в семь утра. До откровения Норы.

Ключ поворачивается в двери. Из коридора, переходящего в гостиную, слышен шум. Шейн снимает верхнюю одежду и копошится с ключами. Адам перелистывает страницу журнала, переходя на третью по счёту колонку формата А4 одной большой статьи. Правда, через секунду-другую приходится вернуться обратно - потерял мысль и суть. Больше вслушивается в шаги брата, нежели в комментарии американских, английских и немецких журналистов относительно литературного труда Адольфа Гитлера. Тот вскоре открывает дверь и молча падает на свою сторону кровати, умудряясь не задеть Адама, лежащего на своей поверх заправленного одеяла и пледа. Бурчание приглушается постелью, но поднятая вверх ладонь, сразу же упавшая обратно на одеяло, красноречиво говорит о приветствии старшего брата. Брюнет усмехается, переводит на него взгляд: — Привет. Ты долго. - Дабы не напоминать самому себе сварливую жену, пилящую мужа за задержки на работе, опускает журнал на колени. Ноги скрещены на уровне щиколоток, правая поверх левой. Тёмно-синий спортивный костюм. — Оставил тебе в холодильнике сковородку. - Не вдаваясь в подробности. С едой. Говорить хочется минимально, даже голос едва ощутимо сел, стал ниже. С непривычки за рабочий день. А дальше словно барьер. Хочет поговорить о новости, о матери, о том, что отец вовсе не отец, а отчим, но как-то это слишком сложно. Прямолинейный Адам... замолкает. И выжидающе смотрит на брата, точнее, на его затылок. Не успел разглядеть, как тот выглядит, только утром было заметно, что Шейн похудел на пару килограммов. Стали острее черты лица, проступать скулы, да и одежда, которая раньше подходила и младшему брату, ибо размер один, на старшем стала казаться свободнее. Стресс. Оно и понятно. Адам решает обратить внимание на это потом. После того, как разберётся в самом себе и причине появления близнецов на свет. Инцест. Брат трахнул сестру, которую любил и которая любила его. И появились на свет два урода, нормальных внешне, ненормальных изнутри. Самая настоящая сказка в ночь Всех Святых. — Не показалось. С нами действительно что-то не так*. - Смешок получается первым блином - комом. Выталкивается из глотки страшным мессивом, словно пробка, которая до этого держала внутренние нечистоты. Из прошлого, тянущегося испачканной алой нитью со дня смерти Айне.

* отсылка к словам Адама.

+1

16

Утром я проснулся. А потом пришло существование вместе с громким надломленным голосом Норы, жаждущей своим языком-жалом проникнуть в сердцевину сплетений нервов, вонзиться острием и плавно прокручивать по кругу, наматывая пучки рвущихся белесых нитей. Каждое произнесённое слово казалось чудовищным абсурдом до странного аккуратно и логично складывающим из разрозненных детских воспоминаний одну общую и ясную картину. Шёпот лился внутрь меня, будто бы вскрытого и зияющего распахнутыми створками искромсанного тела, жгучим анестетиком, постепенно превращающимся в кислоту, с шипением уничтожающую всю чистоту образа матери.

Я стоял посреди кухни, а ощущал дублинский морской воздух накануне шторма – холодный и бьющий в лицо, срывающий с Айне шляпу ветряными порывами, путающий распущенные волосы, кидающий пряди в глаза и губы.

Нам с Адамом было каких-то двенадцать лет, мы крепко держались за руки, со странными улыбками встречали дикий ветер с моря, а мама была оплотом всего чистого и непорочного, когда как отец плескался в лужах дерьма.

Теперь нам двадцать семь, мы стоим по разным концам помещения и едва ли позволили бы себе детский жест, несущий прежде в себе всё единство, поддержку и неприкосновенную уверенность друг в друге, светлая память об Айне покрывалась пятнами неожиданно охваченной пламенем бумаги, а Рордан теперь представал совершенно иным персонажем в истории.

Сомнения и злость грязевым потоком сносили все разумные доводы и подтачивали камни собственных опасений. Я не настолько глуп, чтобы в одно мгновение опорочить и разрушить годами выстраиваемый образ мамы, тем более из-за слов какой-то суки из прошлого моего брата. Уже не помню, что наговорил ей, помню только гнев, сорванный голос, взгляд брата и в итоге бухнувшую дверь за мной.

Хуже всего, что эта безобразная ложь безупречно ложилась в канву происходящих событий нашего детства. Настолько она идеально вписывалась, срасталась с вырванными клоками недосказанности, заполняла червоточащие рассохшиеся трещины, что делалось не по себе.

Я находил любые оправдания самому себе и ощущениям, чувствам, ассоциациям, постепенно наполнявшим мою голову и грозящим рвануть в самый неподходящий момент. И теперь бы хвататься за возможность обелить свою сущность отклонением, заложенным генетически матерью и, оказывается, совершенно другим отцом. Но эта нерушимая связь с родителями лишь вынуждала ненавидеть себя за признание, окончательно сформировавшееся и принявшее окончательные рамки. То, что казалось сопровождением любых братских или сестринских – родственных – отношений (ревность, собственничество, злость за неравно распределённое время и т.д.), оказалось на поверку иным материалом. Куда более прочным, и в тысячи раз более жестоким, чем могло показаться.

Я – отклонение от нормы, чернь, растерявшая по крупицам душу, как и говорил брат.

И даже кокс не сильно помогает забыться, пускай и скрашивает состояние эйфорическими настроениями. Вкупе с объёмными папками предстоящих подготовок к декабрьским эфирам наркотик даёт продуктивную работоспособность. Увы, мысли крутятся вокруг одной и той же темы, изредка сосредотачиваясь на основах. Только вылазка в бар и ещё три белые дорожки сверх выбили утренние откровения за плитой на пару часов. Пока ночной воздух не вскрывает консервную банку реальности.

Впервые мне страшно возвращаться домой, к брату. Что угодно, только не это животное чувство с гуляющими мурашками холода по позвонкам и неприятным осадком на дне желудка, постепенно из тошноты деформирующийся в напряжение в области лопаток. Несколько часов я слонялся по улицам, считал шагами расстояние от одной остановки до другой, разглядывал не зашторенные окна с чужой жизнью, около сорока пяти минут грел холодную лавку своим телом перед кладбищем у дома, ни разу не подняв взгляд на окна квартиры.

Окончательно продрогнув и терзаемый вопросами, пока остающиеся лишь домыслами и неуверенно выстроенными логическими цепочками, страдающие местами пробелами, я медленно поднимаюсь по ступеням, пересчитывая их количество. В коридоре из-под двери сочится тусклая полоска света. Смешанные чувства - почему он не спит, как хорошо - он не спит! Закрываю дверь, кладу ключи на полку и застываю на месте, вслушиваясь в звуки квартиры, поглощённой сумраком и живущая только под дверью в спальню. Надеюсь, Норе хватило мозгов не возвращаться. Никогда.

Глухо звучат петли и замок, чуть скрипит кровать под моим весом. Не смотрю на брата, намеренно отворачиваюсь и пытаюсь самого себя заставить верить в несуществующую усталость. Дёрнулась в приветствии ладонь. Тело напряжено, мне неуютно, последняя доза принятого кокаина активно толкает к активной деятельности, но наперекор сжимаю ладонь, цепляясь за покрывало, широко раскрытыми глазами пялясь в стену. По-прежнему хочется задать вопросы, всё так же думается - давай молча уснём.

Ты не поверишь, как глубоко мне наплевать на сковороду, и уж тем более её содержание. Уж ты-то должен знать. И странно, что до сих пор не почуял подвоха, не заподозрил ничего, не ощутил отдалённого наркотического кайфа, не знаешь о тех вещах, о которых я старался не думать, но которые слишком остро ощущал. Ты же мой брат. Мой близнец. Скажи, Адам, существует та пресловутая связь между нами, о которой любят писать газеты, которую любят изучать и которой посвящаю книги, которая была у нас в детстве, а потом будто оборвалась. Сознательно?

Конечно, прекрасно понимаю и помню тот разговор почти бесконечность назад.

- Ты ей веришь? - вместо "не с нами, а со мной", резко перекатываясь на спину и сталкиваясь с прямолинейным взглядом брата. - Веришь обиженной и брошенной тобой девушке? - нервно стучу средним пальцем по колену и переключаю внимание на журнал, безжизненно повисший страницами с печатными буквами. - Думаешь, мама, - нервно давлюсь на последнем слоге, сглатываю слюну - мы впервые с её смерти говорим о ней открыто, - так бы поступила с Рорданом? - пока никак не подтверждённые факты не меняют отношения к отцу. -И с нами... - вспоминаю, как её пальцы гуляли по нашим волосам и как она смотрела нас в эти моменты - передёрнуло при мысли, что сказанное Норой - правда.

+3

17

Самое страшное – не чувствовать никаких толчков земли под ногами. Не видеть трещин на небе, не вдыхать покрытый сгоревшей копотью воздух. Ход времени вне человеческой оболочки Адама не изменился ни на дюйм или секунду. Он сбавил свой шаг, стал смотреть по сторонам этим утром, по пути к работе, минуя кофейню, где каждый будничный час, в районе восьми, плюс минус несколько минут, стабильно брал двойной американо с добавлением сливок. Даже задерживал взгляд на лицах проходящих мимо людей - заведённых механизмов, чья амортизация уже была обозначена на каком-нибудь жизненно важном органе. Сердце, поджелудочная железа, толстая кишка, щитовидка. Об износе думаешь лишь тогда, когда прихватит. Когда встанешь и собьётся макрос. Впервые Адам и Шейн столкнулись с понятием «срок» в день, точнее полдень, когда из уст матери сошёл, словно со ступени на следующую ступень, диагноз. Они тогда много не поняли, да и Рордан, как заведённый, ходил вдоль длинной мраморной столешницы на кухне и повторял новое слово для близнецов «сахарный диабет» и «плохие результаты». Страшнее было, разве что реакция Айне. Кардинально противоположная. Она сцепила руки замком и положила их на сомкнутые колени. Щиколотка одна на другую – ирландка всегда принимала эту позу, когда, как выяснялось потом после вопроса кого-то из близнецов, думала о чём-то личном. В девяти из десяти случаев это было связано с её молодостью – так она говорила, да? Адам сейчас уже не мог вспомнить. Ложь. Мог бы, если хотел. Думать о ней. Визуализировать каким-либо образом её лик, некогда светлый, а сейчас словно оказавшийся под толстым слоем не то пыли, не то трупов мелких насекомых. Такой встречал на подоконнике окна на втором этаже загородного дома близ Дублина, куда семья МакНамара выбиралась в осеннее и зимнее время, дважды в год, дабы Рордан мог вдоволь поохотиться. Трупы лежали там по полгода. В лучшем случае, если были замечены. Иногда и дольше. Мальчиков это никогда толком не волновало, разве что Адам начинал беситься, если Шейн собирал из остатков насекомых мух и сбрасывал на вещи младшего брата или его половину кровати. Айне как-то раз застала их за этим делом, перекидыванием трупов из рук в руки и ребячеством, и грубо схватила за локти. Всегда такая миниатюрная и миролюбивая, брюнетка сумела обуздать одним чётким движением сразу двух десятилетних сыновей. Более того – внушить сожаление и раскаяние. Она запретила им так относиться к усопшим, пусть это и какие-то никому ненужные букашки, которых, например, тот же Рордан никогда не считал достойными своего внимания. Он охотился на оленей. Самцов, и только взрослых. В них видел, наверное, достойную добычу, а мелочью, такими как куница, лисы, зайцы, пренебрегал. Что ему до мелких назойливых насекомых, сосущих кровь или жужжащих над ухом. Бесполезных. Он даже самок воспринимал пренебрежительно – случайно сработал рефлекс или же, выпив, решил показать друзьям своё мастерство. Убивал лань.  И оставлял в лесу, сделав несколько фотографий. На память. Показать домашним. Если мальчишки всегда смотрели с интересом, пусть и настороженно, стараясь не фокусироваться на стеклянных глазах, высунутом языке или кровоточащей ране, Айне смотрела только на Рордана. С презрением. Поджав губы. А он, поймав её взгляд, поднимал голову и смотрел в ответ. Не моргая. Было между ними в такие мгновения что-то чуждое, непонятное двум малолетним сыновьям, которые уже увлеклись обсуждением увиденного и услышанного от отца. Была тайна. Лани, оказавшейся при  всей своей женственности и красоте недостойной дома главы семьи МакНамара.

Адам не вспомнил этот момент, как и многие другие, посему не смог их проанализировать и добавить некоторые куски пазла к общей картине, в которой с самого начала сборки не хватало нескольких деталей. Ключевых. Рамка была, углы обозначены. Не хватало чего-то простого и в то же время значимого. Надписей, выражения лиц, второстепенных людей. Размытых. Не хватало конкретики. Она была скрыта от глаз и Шейна, и Адама. Изначально не лежала в поле их зрения, предназначалась не для их игры. Лежала в хрупких и бледных руках Норы, призрака из прошлого, обиженного и лишённого возможности доказать, что она всё-таки женщина. Ещё одна лань, которую выпотрошили изнутри и бросили. В ирландском лесу. Пробили, но не добили. И сейчас она докладывает кусочки пазла. С четырьмя, тремя неровными гранями.

Можно ли ей верить? Странно, но подобный вопрос и сомнение доползли до Адама ядовитым плющом только вечером, когда миновал кухню в полной темноте и задержал взгляд на оставленной брюнеткой чашке у раковины. С недопитым чёрным чаем. Зачем врать? Сделать больно. Вариант. Но из неё актриса всегда была никудышная – с этим столкнулся лично младший и, наверняка, старший брат. А реакция самой Норы после оглашённой на эмоциях «правды» только подкрепляла тот факт, что это-таки аксиома. Спорить бесполезно. Не стоит окончательно исключать возможность какой-то ошибки или недостоверности. Вариант. Могла не так понять, не так расшифровать. Рордан, выпивший и не в настроении, ужасный рассказчик. Так было до того, как братья покинули дом, предварительно хорошенько оттрахав ту, которая могла стать им мачехой. Это больше похоже на правду. Обида на мерзавцев, которых воспитал, дал кровь и знания, а те предали. Дважды. Наверное, возможность существования фальши в «аксиоме» поддерживало силы и надежду в Адаме. Совсем как в тот полдень, когда стало известно состояние Айне и последствия, которые несёт его ухудшение. Вместе со страхом родилась и надежда. И они, как два близнеца, шли рука об руку вплоть до того момента, как отказало сердце их матери. До самого конца.

А потом лишь тишина. И темнота.

Ей – да. Рордану – нет. – Красноречивый и многозначительный взгляд на брата. Не трудно построить логическую цепочку, почему именно так. Первой что-то надо от Адама, и он частично знал, что именно. Множественные факторы. В том числе и какая-то надежда на то, что ирландская история найдёт своё продолжение на американской земле. Второму же не надо было ничего от них, только желание отомстить. Так считал парень. Такова была его надежда на предысторию обрушившейся на близнецов «правды». — Что ты имеешь ввиду «с нами»? – спрашивает, всё также смотря на Шейна. Сейчас, с такой непосредственной близости друг от друга, ему отчётливо видно, не смотря на слабый свет ночника только с его стороны кровати, как брат изменился. Если раньше их трудно было различить, будь ирландцы в одной одежде, сейчас же это можно было сделать даже при шуточкой перетасовке. Повторно – стресс? Разве он стал таким за один день? Адам немного щурится – зрение упало на 0.75, стоит, наверное, проконсультироваться у окулиста, нормален ди такой скачок за меньше, чес два месяца; когда-нибудь, когда голова будет легче – и не сводит взгляда с Шейна. — Что не побоялась родить детей от родного брата, несмотря на высокий риск уродства? – Ржавая ухмылка. Беззвучная, лишь задевшая губы. — И почему Рордан терпел. Её. Нас? – задаёт новые вопросы, не зная ответов на предыдущие. Просто потому, что это не он должен их давать. Жив ли «отец»? Есть ли шанс спустя столько лет увидеть «отчима»? И, если да, станет ли он говорить и тем более ворошить прошлое? — Она тоже была… странной. – Они всегда аккуратно говорили о матери. Как ходили не то, что по тонкому льду, а по натянутой нити. И всегда только хорошее. До этого момента. Считали святой. Идеалом женщины.

Отредактировано Adam MacNamara (2016-01-06 01:07:30)

+2

18

— С чего бы ему вообще делиться?

В детстве мы могли молча понимать друг друга или говорить обо всём на свете, что только в голову взбредёт - почему в Солнечной системе всего девять планет, зачем человеку копчик, как у близнецов распределяются хромосомы, за что Адаму нравится соседка по парте, а мне - старшая дочь Коннели, через год уже поступавшая в университет, почему дед прихрамывает, откуда у отца шрам на плече, о котором он не рассказывает, и что нас с братом так сильно раздражает друг в друге. Откровенно и без стеснения, словно он - продолжение меня самого, другое тело, но общая душа, на двоих и напополам, как и мысли и слова. Теперь возможная окружность интересов сузилась, сходилась только в профессиональном смысле и общей жизни, а вот прежнее единение испарилось, словно вместе со смертью Айне нас окончательно стало двое - испарился связующий.

— Тем более с Норой. Как будто самая лучшая собеседница. Рордан её случайно не трахал?

Раньше мы чувствовали одни эмоции на расстоянии, независимо от настроения, погоды и обстоятельств. Просто понимали, что происходит и почему, без излишних подробностей, на одних внутренних весах, одна чаша которых вложена в меня, другая - в близнеца, а на них по равному количеству отмеренных ощущений, пускай кто-то из нас не был даже к ним близок. И это тоже исчезло с комьями земли, глухо ударяющихся о влажную крышку гроба и просыпающие свежие цветы своими грязными россыпями. Оно ведь заживо погребено в нас самих, да, Адам?

— Пф, даже не подумал про уродство. Нет, что родила нас как напоминание о нём и смотрела так же, вспоминая брата.

Мама казалась пристанищем честности, пускай и зачастую молчала, оставляя вопросы без ответов или с улыбкой только ероша волосы у обоих сыновей. Было впечатление, что она вся перед нами - открытая, нежная, добрая, иногда сердитая, но всегда любящая и встающая на нашу сторону. Новая рамка, обрамляющая её несуществующую фотографию вне времени указывает, что большей ложью был её тщательно вылепленный образ из воздуха, морского побережья вперемешку с сигаретным дымом, застрявшем в волосах на самых кончиках и в петлях свитера не по размеру, загадочной ухмылки и ласковых морщинок в углах глаз, а единственной правдой - отношение к Рордану. До сих пор не хочется верить, но с новой промоткой плёнки из добавленных кадров между всегда существующих лента прошлого становилась всё более логичной и обоснованной. И как бы меня не воротило от Норы, и тем более, её слов, постепенно начинал верить.

— Хм... Любил? — от предположения начинает сводить мышцы, лицо постепенно искажается в гримасе, раскрывая и выталкивая из глотки нездоровый хохот - реакция скорее наркотическая, но в общем подобная мысль без кокаиновых растянувшихся холмов по равнинной поверхности стола веселила. — Прости, — костяшкой пальца утираю сухие углы губ и в извиняющемся жесте раскрываю ладонь. — У мамы не было ничего ценного, на что он мог бы покуситься. Только она сама.

Врали родителям, покрывая проступки совместные и по одиночке, сочиняя оправдания или находя причины, чтобы покинуть дом; приятелям и друзьям, обманывая их, подшучивая, и не всегда по-доброму; учителям, но не друг другу, будто все записи в дневниках были сделаны не для выражения мыслей, а для близнеца, с чернилами передавая все самое тайное и сокровенное друг другу, заведомо зная, что не прочтём написанное другим, но воспримем всем нутром. Мы - близнецы, оказавшиеся отражением, и кто чьим - неизвестно, копирующие внешность и движения, но в антонимах отображающих качества друг друга.

Не прекращаю смотреть на брата, рассматривая его лицо, без того изученное с малы лет до мельчайших подробностей, периодами то неконтролируемо улыбаясь от наркотика (кажется, не стоило принимать последнюю дозу в тёмной тени фонарного столба всего каких-то полчаса назад), то, ощущая постепенный отходняк, нервно глотая слюну и хмурясь. "Не только она" - хочется добавить, но молчу, старательно стискиваю зубы и молчу о том, что лучше вообще не предавать огласке, но что так и норовит вырваться наружу, уже пульсируя в моих пальцах.

— Странное, должно быть, ощущение... — откидываюсь на спину, запрокидывая руку  за голову и разглядывая потолок, — ну, хотеть родственника.

Отредактировано Shane MacNamara (2016-01-10 01:29:20)

+1

19

Напился. - Пожимает плечами, меняя ноги - теперь левая поверх правой. Его внимание вдруг привлекает собственное тело, точнее вот именно парные конечности. Смотрит то на щиколотки, то на запястья. А если бы не было одной? Было бы действительно проще, как он всегда думал, прогоняя от себя Шейна, когда тот проявлял непонятный самому Адаму эгоизм по отношению к тематике близнецов? Когда речь шла именно о людях, то это казалось естественным - самостоятельность двух взрослых парней, которые до сих пор делят одну кровать, пусть и младший брат успокаивает себя её большим размером - влезет и третий, например, девушка, как это было с Джиллиан. Проверено. Но сейчас не об этом. Сейчас Адам смотрел на свои руки, закрыв журнал и, не глядя, бросив его на пол [шлепок, приземлился, не свернувшись; плоскость на плоскость]. Одинаковые. Разве что на правом среднем пальце, на ногтевой фаланге, имелась немного грубоватая мозоль - из-за частой практики создания чернового варианта статьи вручную. Да и откуда-то взявшаяся полоска на левом запястье [может быть, поцарапался о страницу журнала? выглядит затянувшейся; значит, был неаккуратен в рабочее время; с т р а н н о]. Вот и всё. Остальное же было словно скопировано, и не понятно, где оригинал, а где второй экземпляр, созданный по образу и подобию. Или такого вовсе нет, и изначально так и должно было быть? С руками или ногами это кажется таким очевидным, лежащим прямо на поверхности. Да чего уж там - опустить голову и рассмотреть, ведь принадлежит ему самому.

Замёрзший на одной точке взгляд оттаивает и обретает фокус, стоит Адаму моргнуть, а Шейну - заговорить снова.

Не самая, - соглашается младший МакНамара, подняв корпус и натянув часть пледа на колени, предварительно дёрнув её из-под лежащего и не думающего двигаться тела брата, — но она не врала. В его вкусе блондинки с третьим или четвёртым размером груди, если ты забыл. - Не удержался от красноречивого смешка, очередного. Уверен, что и брат помнит в деталях, как и сам Адам, тот вечер, когда двери некогда дома закрылись для них навсегда. В тот самый, по факту, момент, когда раздвинулись колени отцовской невесты. Раньше его это забавляло и заводило. Сама мысль измены и мести за несчастную мать. Сейчас же он старается не зацикливаться, ибо становится дурно. Если Рордан всегда был их отчимом и терпел под боком чужих детей, зная об измене жены... И этот мерзкий поступок. Брюнет глотает кислую слюню и вместе с ней стыд. Первобытный стыд голого человека, который оказался виноватым перед создателем. Родителем, давшим ему кров над головой и создавший  для него сад с чудесными фруктами. Человека, который посягнул на запретный плод. Сорвавший и считавший всю свою сознательную жизнь до сегодняшнего утра, что он поступает правильно. Или он и Шейн были его родными сыновьями? Каином и Авелем. Сглатывает во второй раз, вспоминая убитую Мору и бегло, очень поверхностно, посмотрев на брата и отведя взгляд. Аналогии вынуждают перестать вообще мыслить в том направлении и сосредоточиться на разговоре.

Мысли Шейна, озвученные вслух, не заставляют задуматься в этом направлении. Он даже не думал об этом, и посему подобный вариант казался бредом. Не потому, что он был высказан старшим братом, а потому что Айне не могла пасть настолько низко. Просто не могла. Это было бы слишком даже для терпеливого и неприступного Адама. — Не факт. Мы даже не знаем, похожи ли на него. - Вы ничего не знаете, парни. Только то, что похожи на мать. Это факт, это замечали. Приходит также осознание и того, что никто никогда не говорил, как близнецы похожи на Рордана. Разве что поведением, которое несложно перенять в процессе взросления и жизни в одном доме, под боком. Даже обезьяна способна на подобное.

Наверное. - Сквозь стиснутые зубы. С каждым новым словом или фразой, своей или брата, Адам всё больше и больше чувствовал стыд. Не злость на мать или отвращение к ней. Она всё равно мертва. Умершим не нужны извинения, им ничего уже не нужно. А отец... Отчим. Бред. Младший закрывает глаза и сжимает кожу на переносице, глубоко вздыхает и не торопится выдохнуть. Хочет прочувствовать, как наполняются лёгкие. Прочувствовать, что он дышит. И всё может пережить. Он и Шейн. Они вместе.

Когда брат переворачивается на спину, Адам возвращает себе собранное состояние. По кускам, по ниткам, по лоскутам кожи. Он бы сейчас выпил. Чёрт возьми, чего-нибудь ирландского.

Я бы сказал, больное. - Получается грубо, но он и хотел, чтобы это выглядело именно так. Как камень, брошенный в пресловутый огород. Поднять руку на мать, блудницу, и бросить - не смог бы. А в землю, под ноги, в угрожающей близости от босых ног - смог бы. Сейчас он бы вырыл её из земли, если бы кости сохранили на себе хотя бы кожу, видимое присутствие некогда дышавшего и живого человека, и стал трясти правду. В словах, в мимике, в эмоциях. Она обманывала. Она могла обманывать своих любимых, как говорила всегда, каждую минуту, будь в плохом или хорошем настроении, мальчиков? — Мы должны поговорить с ним. Лично. Другого варианта просто не существует. - И Шейн может отбрыкиваться, а он будет, кричать и упорствовать, сколько влезет. Адам уже морально готовился к подобному раскладу. Они должны увидеть Рордана и вернуться в тот дом. Чувствовал нутром - живёт там, не переехал, даже не думал. Сосёт под ложечкой, холод окутывает живот. — Налью нам виски. - Надо встать и пройтись, может быть, открыть окно на кухне. Покурить можно и тут, в комнате. Выветрится. «Ай, к чёрту» - мысленно разрешает сам себе брюнет и, встав с кровати, целенаправленно идёт в сторону бара, где должна была остаться отрытая на прошлых выходных бутылка ирландского, которую притащила с работы Нора. Если сама же её не выпила.

+1

20

Всё было так просто,‭ ‬когда тебе двенадцать,‭ ‬и самое страшное,‭ ‬что может случиться ‬– ссора с братом или выговор от отца.‭ ‬Тогда можно было спрятаться в ласке матери,‭ ‬помогая неровной детской рукой нарезать хлеб или выставить тарелки на стол,‭ ‬сначала отмалчиваясь,‭ ‬а потом,‭ ‬бурча под нос,‭ ‬рассказать о перепалке с Адамом; ‬под её одеялом,‭ ‬утыкаясь холодным носом в её теплое плечо,‭ ‬вдыхая аромат,‭ ‬свойственный только ей,‭ ‬и слушая поучительную историю,‭ ‬в которой младший вовсе не такой вредный,‭ ‬а отец не злобный тролль,‭ ‬претворяющийся человеком.‭ ‬Мама была оплотом,‭ ‬пристанищем спокойствия,‭ ‬приютом для ослабшей детской души,‭ ‬спасением ото всех проблем,‭ ‬какими бы катастрофичными они ни казались ‬– она всегда находила решение,‭ ‬всегда.‭ ‬А с её смертью не осталось никакого якоря,‭ ‬ветхой крыши укрытия,‭ ‬только слабый аромат на подушке,‭ ‬перекочевавшей в нашу комнату.‭ ‬Нам пришлось в мгновение повзрослеть,‭ ‬оказавшись без почвы под ногами.‭ ‬Теперь один Адам оставался живым напоминанием о её существовании,‭ ‬обладающий ‬теми же воспоминаниями,‭ ‬пропитанный такой же материнской любовью,‭ ‬как и я,‭ ‬способный быть опорой даже в невесомости,‭ ‬главное,‭ ‬чтобы вместе.

Будь мама жива,‭ ‬возможно,‭ ‬я бы не совершил преступления,‭ ‬а если бы и решился,‭ ‬она бы нашла выход,‭ ‬обязательно нашла.‭ ‬А так мне оставалось оберегать единственного важного и близкого человека от соучастия,‭ ‬но так и не сохранив свой поступок в тайне.‭ ‬Было бы Адаму так проще?

Упавший с характерным шлепком журнал почему-то вызывает улыбку на губах.‭ ‬Наркотик добрался до центра удовольствий.

‏—‎ Не забыл,‏ ‎— кривлюсь в ухмылке,‏ ‎— а хороша была,‏ ‎— едва клонюсь набок,‏ ‎ощущая шевеление пледа под собой,‭ ‬— на разок,‭ ‬— из меня вываливается нездоровый смех,‭ ‬но пока ещё сдержанный.

Может быть,‭ ‬всё и ‬началось с той блондинки,‭ ‬разделённой без стеснения на двоих.‭ ‬Странно,‭ ‬но за всё время,‭ ‬даже сразу после того обличающего траха на глазах у отца,‭ ‬мы ни разу не обсуждали с ‬братом произошедшее,‭ ‬только саму девицу,‭ ‬её стоны,‭ ‬реакцию Рордана,‭ ‬но ничего,‭ ‬что касалось лично нас.‭ ‬Щепетильный Адам с лёгкостью и без лишних раздумий ‬рванул в авантюру на троих,‭ ‬даже не согласился с моим предложением,‭ ‬не повёлся на уговоры,‭ ‬а будто бы одновременно со мной выразил одно общее желание.‭ ‬И ‬это даже не раз повторялось за все прошедшие годы ‬– мы ‬ругались из-за бардака на кухне,‭ ‬спорили по поводу внешнего вида,‭ ‬ссорились из-за излишней схожести (‬на мой взгляд)‬ и огромной разницы (‬по его мнению)‬,‭ ‬но сходились без долгих рассуждений с девицей в постели.‭ ‬Без ‬стыда или стеснения,‭ ‬не задумываясь о сути происходящего,‭ ‬просто поддавались желанию,‭ ‬будто бы рождавшемуся сразу в каждом и обоих сразу.‭ ‬Может быть,‭ ‬именно в этом и дело? ‬В действиях,‭ ‬не имеющих запретов и границ,‭ ‬не ‬огороженные какими-то правилами и приличиями,‭ ‬пропитанные животным инстинктом и безрассудством,‭ ‬временно делающих нас будто бы единым целым.‭ ‬Когда,‭ ‬чёрт возьми,‭ ‬Адам перестал быть зеркальным отражением и противоположностью по темпераменту,‭ ‬братом,‭ ‬идентичным близнецом,‭ ‬и обрёл окончательно иные характеристики‭?

— Как и то,‏ ‎есть ли хоть капля крови Рордана в нас.‭ ‬Никто не видел в нас общее с ним.‭ ‬Мы всегда были ‬“сыновьями Айне‭”‬.

Насколько вероятен абсурдный вердикт,‭ ‬вынесенный матери без свидетелей,‭ ‬но судьями в ‬наших лицах? ‬Каков шанс испорченной репутации и чрезмерно совпадающей ДНК попасть в тело одного из нас,‭ ‬повернуть родственные отношения в нездоровое русло,‭ ‬отозваться живым напоминанием о разлагающемся трупе матери больными наследственными замашками?

Настроение уже не пропитано гнильцой,‭ ‬которая бдительно поджидала момента,‭ ‬чтобы вырваться пламенеющей лавой,‭ ‬как час назад под окнами дома,‭ ‬но сердце всё равно колотится слишком быстро,‭ ‬и сейчас не взялся бы списывать всё только на наркотик.

Больное.‭ ‬По швам расходится любая крохотная попытка оправдать себя.‭ ‬Как будто можно ожидать иной реакции.‭ ‬Равнодушия,‭ ‬например.‭ ‬Слишком наивно.‭ ‬Сейчас ненависть к лгунье-матери,‭ ‬уверен,‭ ‬возросла бы в сотни раз,‭ ‬но этому мешает нахлынувшая эйфория,‭ ‬путающая в сознании все чувства и эмоции с одним определением‭ - ‬“хорошо”‬. Она молчала о самом важном, о чём стоит предупредить заранее, предостеречь, помочь избежать неладного. Или сложно допустить нечто подобное и повторяющееся, сродни бракованным родителям, в детям-близнецах, однополых? Как оказалось, мама, это не спасает. Сейчас она мне кажется единственным человеком, который смог бы меня понять, оказаться на одном эмоциональном уровне и в замешательстве. Вырвать бы её из плена промёрзлой земли и тесного гроба, дать вдохнуть холодный воздух, а после выплеснуть в подпорченное временем лицо факт, который она бы или приняла, как данность, как делала это прежде, понимающе обняла бы своими костлявыми руками, или навсегда бы отреклась от меня, признавая полноценным и здоровым только Адама. Насколько возможно ненавидеть брата?

— Да уж, налей, — прерываюсь на слова между заевшим смехом неровными скачками. — Поговорить! — хохочу, цепляясь пальцами за край кровати, простынь, плед, ручку ящика. — Поговорить с Рорданом! — наконец-то продышавшись, открываю дверцу и вытаскиваю два стакана. Кажется, от алкоголя действие наркотиков только усугубляется. Мне бы как раз забыться. — И доставить ему удовольствие? Выставил нас за дверь почти десять лет назад, а мы такие на пороге - папа, привет, неловко вышло с той блондинкой, а мама правда трахалась с братом и мы у них родились? — нервный смех снова встаёт поперёк глотки, но удаётся выпустить только громкий смешок. — Какой-то слух заставил нас явиться в его дом, чтобы ждать ответа, и то, вероятно, лживого, — поворачиваюсь на бок и тянусь к лампе со сторон Адама, отворачиваю от себя - свет слишком резко бьёт по глазам. [b]— А если правда, он нам в лицо рассмеётся, разорвав образ идеальной матери,[/b, — поморщившись, возвращаюсь на место.

Взгляд буравит спину брата - ты и правда не догадываешься?!

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Сакраменто » 3rd Muir Way ‡пересечение парка Мьюир и городского кладбища.