vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules
Сейчас в игре 2017 год, январь. средняя температура: днём +12; ночью +8. месяц в игре равен месяцу в реальном времени.
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Быть взрослым и вести себя по-взрослому - две разные вещи. Я не могу себя считать ещё взрослой. Я не прошла все те взрослые штуки, с которыми сталкиваются... Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Сакраменто » 3rd Muir Way ‡пересечение парка Мьюир и городского кладбища.


3rd Muir Way ‡пересечение парка Мьюир и городского кладбища.

Сообщений 21 страница 31 из 31

1

Код:
<!--HTML-->
<div style="position:absolute;margin-top: 80px;margin-left: 535px;"><span class="mark"><img src="http://funkyimg.com/i/26HN9.png" ><span><center><b>часы работы:</b></center>
круглосуточно для шикарных женщин</span></span></div>

<div style="position: absolute;margin-top: 150px;margin-left: 205px;"><span class="mark"><img src="http://funkyimg.com/i/26HLs.png" ></span>
</div>

<div class="htmldemo"> 

<center><div class="sacth">



<div class="sacttitle">квартира адама и шейна м.</div>

<div class="saccita">1538 3rd Muir Way, Sacramento, CA 95825</div> <br>
<hr>
<div style="width: 480px; border: 2px solid white;">
<img src="http://funkyimg.com/i/26HJu.png"> 
</div>
</div></center>
  </div>

подробная обстановка

Отредактировано Adam MacNamara (2016-02-16 18:32:58)

+1

21

Не поспоришь. Была действительно хороша. Мысль про ту блондинку могли бы спровоцировать эрекцию, если бы не одно но. Сам факт подобного поступка с Рорданом. Минуту назад визуализация выражения лица отца [отчима?] чуть ли не спровоцировала рвотный позыв, а тон Шейна только придал ему лишний повод всё-таки ему осуществиться. Адам осуждающе и как-то нервно, натянуто, смотрит на старшего брата. Что его вообще может тревожить? Подобная тематика вызывает только повод посмеяться, ухмыльнуться, поискать что-то общее в воспоминаниях? Сдержанный смех в его исполнении - мурашки по коже.

Знаю. - Ирландец хватается за новую тему, возможность сменить ту, противную и провокационную. Проще говорить о них самих или о мёртвой матери, нежели о ещё живом Рордане. Живом ли..? Когда с ним говорила Нора? В августе, сентябре? — Мы и на его родителей не похожи. - Старается храбриться, не показывать, насколько сильно и оглушающе его ударила подобная тема. Словно  отчётливые хлопки ладонями по ушам. Неожиданно. Болезненно. И без крови. Или, если проводить аналогии, как треснувший, заглохший орган. Ты не чувствуешь, нет физического доказательства того, что тебе плохо. Только ощущение. И глухота. Отключенный рецептор.

Голос брата остаётся позади - дверь Адам оставил открытой, чтобы слышать и продолжить разговор, не отрываясь от перехода на кухню. Того снова разбирает смех. Странный. На мгновение проскакивает ассоциация с Джокером и его немного [вообще-то очень даже] сумасшедшей улыбкой и хихиканьем, от которого кровь в венах по консистенции превращалась в кисель. Будучи семилетними, мальчишки первый раз открыли для себя сначала комикс Бэтмена, который ходил из рук в руки - кто быстрее дочитает, а потом и полнометражный фильм. Адама ужасно бесило, что актёры на роль Брюса Уэйна постоянно менялись - то один, то другой, из общего только цвет волос да волевой подбородок. Зато он был в восторге от, как потом узналось, уже в подростковом возрасте, Джека Николсона. В страшном восторге, если иметь ввиду не увеличительную степень, а именно эмоцию. Непредсказуемый, настоящий злодей и психопат. Убийца.

Несколько раз он искал откровенно не там, при этом зная, что в верхних полках точно не будет бутылки в виски. Зачем? Видимо, чтобы обдумать слова Шейна. Не всегда находились подходящие слова и броский ответ. Блуждая отсутствующим, расфокусированным взглядом по стеклянным бутылкам с укусом, оливковым маслом, ирландец вновь и вновь копошился вокруг образа Рордана. Привычка называть мужчину по имени с восемнадцати лет сейчас значительно упрощала дело, ибо Адам не мог определиться, как правильнее - отец или... отчим. Мысленно говоря «отец» или «папа», чувствовал дискомфорт, тоже самое было со вторым, приёмным вариантом. Одно уже это обстоятельство подталкивало младшего из братьев узнать правду. Кто они ему? Кто он им? Эти и многие другие вопросы вылезли наружу, как вся грязь и мразь, спрятанная под слоями снега, с первыми весенними лучами солнца. Прохладными, однако вынуждающими таять.

Вернувшись в комнату, ирландец осознаёт, что у него в руке бутылка, а стаканы остались забытыми на кухне. И его ничуть не удивляет тот факт, что на ящике со стороны Шейна стоит как раз два. Сейчас не до этого. Есть и есть. Мелочи, не стоящие внимания. Всё также молча, до конца формулируя свои слова, садится на свою часть кровати, сев на правую ногу, согнутую в колене. Левая касается пола, точнее, брошенного ранее журнала. Берёт из рук близнеца один из стаканов, наливает сначала ему, потом себе, 1/3. Бутылка на пол. До следующего приёма и надобности.

Не считаешь, что настало время засунуть свою гордость подальше и узнать правду? - Раньше он бы не спрашивал, а именно сказал бы это. Без вопросительной интонации. Утвердительно. Не стал бы добавлять неуверенное сомнение. Сейчас же под его ногами земля ходит ходуном, но держать спину ровно ещё есть возможность. А вот без опоры не обойтись. Шейн ведь считает также и чувствует то же самое? — Этот образ уже не в том состоянии, что ещё вчера ночью. Отсутствие фактов сделает нас параноиками. И будет ещё хуже. - Не разжёвывает свою мысль - советуется. Когда такое уязвимое состояние было ему знакомо последний раз? Ирландец не смотрит на брата, не считывает его мимику - снова взгляд прикован к рукам, к проступающему под кожей разветвлению вен. Он ведь сойдёт с ума, если не узнает. Он не сможет спать спокойно. Он будет нервным, раздражённым? Или отсутствующим и безразличным? Так нельзя. В любом случае скажется на работе, а подвижки на ней сейчас крайне не желательны - у них недавно был крупный вклад в квартиру и вычет из одного бюджета на двоих. Даже и мысли быть не может о том, чтобы текущие неполадки и дезинформация сказались на его карьере.

Я хочу знать, кто наш настоящий отец.

Хотя это желание исходило в данный момент только от Адама [и, как он сам подозревал, так и будет исходить только от одной стороны], язык не повернулся сказать «мой» отец, поступить настолько эгоистично. Если уж он готов стать одним целым, то что мешает Шейну?

+1

22

В Дублине было слишком много природы и тишины, наполнявшей лёгкие, живущей в каждом крошечном капилляре, пронизывающей само существование, какими бы разговорами ни забивал возникающую пустоту, особенно после смерти матери, она оседала в груди с каждым глубоких вдохом морского воздуха. В Ирландии перебор с открытым морем, высокими природными смотровыми площадками и холодным ветром. Там среди потока туристов всегда узнаешь местных жителей, за все годы жизни приевшихся до колик в печёнке, мощёные цветастые низкие улицы и вечная нестабильная погода, скачущая от жаркого лета к дождливому началу зимы. Там нет суеты и толп незнакомцев. В Дублине у меня был близнец, делящий пополам не только жизнь, но и общую тетрадь со всеми тайнами и фантазиями, выложенными на плотных листах и никогда не перечитываемыми, у нас на двоих были общие секреты, выходки назло потенциальным мачехам, отцовская шлюха и трагедия, похоронившая остатки детства вместе с телом матери.

***

— Вроде, в биологии шла речь о генах, наборе хромосом и прочей генетической хрени, — я вижу, как меняется Адам в своих эмоциях, соскакивая с одной темы на другую, ища точку опоры, в которой есть уверенность, в отличие от новостей, огласивших стены нашей квартиры и осевших под кожей, — которые сильнее проявляются у следующего поколения или через, но не могут же гены всей родни по матери быть настолько преобладающими, что ни разу не пропустили гены Рордана.

***

В Дублине у меня был брат, оставивший часть себя на проветренных улицах города и пустынном пляже у дома, забывший разбросанные, будто игрушки, по ступеням скрипучей лестницы свои откровенные эмоции, заперший на ключ ящик стола с нашей пресловутой связью.

***

Этот взгляд, я его знаю, но под действием порошка не воспринимаю должным образом – потом накроет. Адам уверен, что меня ничего не способно зацепить, что я до ужаса несерьёзен, что даже значимые темы для старшего брата всего лишь пустой звук, сотрясающий воздух вокруг его эгоцентричной натуры. И самое глупое – он ведь не знает, насколько глубоко засели крючки пагубных генов, медленно и противно тянут пойманную гниль наружу. Дурак. Он или я – сейчас неважно. Начинаю смеяться при виде этой абсурдной картине, когда я по полной угашен превышающими норму дозами наркоты, а брат молча ужасается моей беззаботности, фактически равнодушию. К кому? Человеку, ставшему в разы понятнее и ближе, оказавшись далёким от биологических связей с нами?

***

Смешно, но Калифорния находится так же на побережье океана, впрочем, в этот раз город мы выбрали удалённый от морского воздуха, зато население здесь было даже меньше, но такое разношёрстное, что их лица не оседали в памяти. В Сакраменто есть суматоха, гам, пробки, толпы людей, иная архитектура – всё то, чего мне не хватало в родном городе. Но здесь уже не было привычного младшего брата, он словно год за годом новой жизни выскребал из себя всё то, что могло указать на незрелость или несерьёзность. Теперь он был негласно старшим, не по первенству появления на свет, а поведением и отношением. Ко всему. И всем. Я почти забыл, как выглядят его настоящие эмоции, не скрытые тугой маской сдержанного человека.

***

— О чём? Что Рордан нас ненавидел по объективным причинам? — чтобы снова не рассмеяться приподнимаюсь на месте, придвигаюсь ближе к Адаму с обоими стаканами и залпом осушаю свой, стоит жидкости смочить стенки. Непроизвольно занимаю ту же позу, что и брат, как в детстве, будто смотримся в зеркало. — Фактов? Каких фактов, Адам? Тех, что он тебе наплетёт, когда ты нервный и разгорячённый будешь ломить в его дом? — намеренно подчёркиваю наши отсутствующие права на место, считавшееся раньше родным. Там ведь остались наши вещи. Наклоняюсь, хватая бутылку за холодное горлышко, и лью в стакан вдвое больше того, что было до этого. Действие кокаина начинает проходить – это чувствуется по тускнеющему миру вокруг, по приступам накатывающей тошноты, в мыслях, становящихся невыносимо тяжелыми и гнетущими. Несколько глотков виски возвращают меня в знакомое состояние онемения и мнимого счастья на доли секунд.

— Если Рордан врёт, Адам? — взгляд сосредоточенно следит за выражением лица брата, хмурюсь, впервые за долгое время ощущая себя старшим. — Закинул удочку, поймал на крючок, а теперь с садистским кайфом тащит к себе, — кривлюсь, сглатывая горькую слюну при мысли об Ирландии, — притащишься к нему, начнёшь расспрашивать, а ему только и нужно это унижение, чтобы мы умоляли рассказать правду о матери.

Я было двинулся вперёд в странном порыве, но вовремя притормозил, опустошая стакан и тут же наполняя его вновь. На этот раз оставляю бутылку зажатой между бедром и коленом согнутой ноги.

— Это поможет тебе понять, зачем мы такие?

+2

23

Что такое Дублин?

Дублин - это двухэтажные жёлтые автобусы с броской рекламой предстоящего фильма, прямоугольные окна, пустующие глубокой ночью сидения, разрисованные спинки, зоркие глаза видеокамер, бегущая цифровая красная строка.
Дублин - это промозглый ветер по ногам, пробирающийся вверх под дутую куртку или пальто, вылезший из-под каменного моста.
Дублин - это всё тот же ветер, уже зримый, скользящий по ровной водной глади, обгоняющий прогуливающихся пожилых пешеходов.
Дублин - это грубые, двухэтажные дома, брошенные, словно куски однотонного кирпича или камня, по обе стороны от одинокой речки.
Дублин - это ползущая змеёй электричка белоснежного цвета с ярко-жёлтой полосой на нижней части корпуса, всегда долго собирающая пассажиров на остановке Gleann Bridge.
Дублин - это чересчур прожорливые голуби, ленивые лебеди, цветущие деревья в сердцевине парка.
Дублин - это прогуливающиеся от работы до кафейни или машине, припаркованной через два квартала, пузатые менеджеры среднего звена, прижимающие папки или тонкие сумки к бёдрам.
Дублин - это Голодное Дерево, одна из достопримечательностей города, популярная у туристов благодаря своей необычной композиции - кора дерева, наползающая на спинку скамьи, словно действительно желающая её поглотить целиком.
Дублин - это перебегающие дорогу пешеходы - безответственные мамы, тащащие за руку малолетних детей, не достигших школьного возраста, прокатившиеся на скейтбордах подростки, молодые парочки, пожилые, одинокие с поводком.
Дублин - это металлический мост, по своей структуре и подаче напоминающий лондонский [вспоминаем автобусы].
Дублин - одинокие катеры и не менее одинокие их хозяева, встречающие вечер не в компании любимой женщины, но от этого не менее счастливые перспективе первыми заметить закат.
Дублин - это кельтские мотивы, кружащие по каменным дорожкам в самом центре, зазывающие туристов, вызывающие ностальгию в глазах взрослого поколения и смех у совсем юного.
Дублин - это обилие кирпичных домов.
Дублин - это вольная графика на забытых стенах, непонятные фигуры с претензией на творчество.
Дублин - это как Прага и Лондон в одном городе.

Для Адама Дублин - это просто город. Многоликий и безликий одновременно. Это место, где он был и самым счастливым, и испытал на себе самую крепкую горечь. Адам считает, что мифический образ лепрекона очень идёт этому городу. Маленький, весёлый, озорной, но злой и жестокий. Богатый, но всё богатство таится на том конце радуги. Красивая обманка. Другими словами, джин, с которым нельзя заключать сделку, но велик соблазн, ибо человек по себе очень слаб и душой, и телом, и силой духа. Это просто город, который выплюнул их с братом из своего слюнявого рта, полного золотых зубов высшей пробы. До сих пор в ушах звон волшебных монет, привкус пива и топот ног, отбивающих фольклорный мотив. Чужое, всё чужое. Никого из родных. Там не осталось.

Он открывает рот, чтобы как-то прокомментировать, дополнить или возразить, но не находит нужные слова, посему закрывает. Мешает виски в стакане, опустив голову, смотрит на алкоголь, его движение в границах стеклянных стенок. Что делать? Что ему, чёрт возьми, делать? Этот день он может списать свою вялость и состояние на шок от новости, пусть и не проверенной фактами [какими?]. А завтра? Новый день, и снова, и снова, и эта цепь, прочная и гнусная, будет тянуться за ним с братом всё то время, пока не вскроется правда. Либо врёт Нора, либо врёт Рордан. Другого не дано, всего лишь два варианта развития событий. Один исход - на руку самим же братьям, и он так желанен в этом контексте - они просто выкинут брюнетку из дома, пусть пожинает плоды вранья. Найдёт новое жильё, уже искала, и конец. Точка. Второй исход не был таким радужным. Во рту померещился привкус горьковатого тёмного пива из ирландских бочек - Адам поспешно делает два глотка, один за другим, отдаляя от себя навязчивую ассоциацию.

Да пойми же, Шейн, что у родного отца нет причин ненавидеть своих детей. - Спокойно говорит младший из близнецов, не смотря на старшего. Говорит на выходе, чтобы проскочило быстрее и безболезненнее. Это же так очевидно. Зачем взрослому и умному мужчине без повода недолюбливать своих отпрысков? Могла быть причиной ревность к жене, к тому, что она тратит много времени с сыновьями, но ведь он и Айне не упускал повода грамотно опустить и насладиться её униженным взглядом или положением. Словно её злоба во взгляде его питала, облегчала... обиду? — Спустя столько лет? - Поднимает голову, смотрит на брата. — Поставь себя на его место. Ты растил сыновей, ты - их родитель. Они делают тебе больно. Предают, если так угодно. Бросают, ничего не говорят, фактически тебя хоронят. И ты захочешь их вернуть к себе, пусть даже ради мести? Вряд ли. Тут что-то другое. - В голове не укладывается, если так всё и обстоит. Тогда Адам самолично запихнёт старика в психическую лечебницу. Адам ловит движение брата, удивлённо поднимает брови, задержав стакан у губ, желая допить порцию виски. Хотел обнять? И остановился. — Всё в порядке? - Прищурившись, брюнет кладёт ладонь на левое плечо Шейна. Он не хочет ссориться, слишком уж свежо воспоминание о прошлой стычке. — Ты сам не свой последнее время, - усмехается, желая сменить тему хотя бы на несколько минут. Чтобы обдумать слова близнеца и что-нибудь предложить, а не бесцельно тратить воздух, — похудел, шатаешься то ли по девкам, то ли по друзьям. С каких пор в их обществе лучше, чем здесь? Или брат думал, что это настолько незаметно? — Если тебя так раздражает Нора, давай поставим её перед фактом переезда, плевать на последствия. И уже будет не важно, врёт она или нет.

Адам понимает.
Ему всё придётся узнавать самому.
Шейн не поддержит его.

Отредактировано Adam MacNamara (2016-02-16 19:43:44)

+1

24

Когда мы последний раз вот оставались вдвоём, наедине с общими темами? Когда, Адам, мы говорили открыто и по душам, ничего не скрывая, а как есть, как в детстве, когда только тебе и можно было доверить всё? Когда у нас была общая проблема, существенная, волнующая, касающаяся обоих и не затрагивающая жилищный вопрос? Неужели для того, чтобы отстранённо не переключать каналы, не заглушать звуками и яркими кадрами фильма в темноте гостиной прошедший день, не замечать полноценный ответ грохотом кофеварки или шелестом утреннего душа, чтобы не игнорировать наличие брата должно было произойти болезненное крушение обоюдных идеалов? Нам правда понадобилось падение матери к той грязи, в которой продолжал разлагаться её труп, чтобы заметить существование друг друга давно в разных плоскостях?

— Если всё это - правда, то где тогда же наш родной отец? — поморщившись и коряво усмехнувшись, болтаю стаканом из стороны в сторону, плеская пряным алкоголем от одной стенки к другой. — У которого нет причин нас ненавидеть? — саркастически повторяю разу брата и с издёвкой смотрю на него. — И который за всю нашу жизнь ни разу не захотел нас увидеть?

Примерно уже представляю, какие аргументы посыпятся от Адама, и невольно вспоминаю, как раньше любил спорить с ним, используя его же фирменные фразы и откровенно передразнивая, не пытаясь вникнуть в суть приводимых им доводов. Между прочим, и он любил таким грешить, особенно если затаивал обиду на какой-то проступок. Маму почему-то такое поведение всегда забавляло.

— В тебе, что, неожиданно проснулась совесть? — с сомнением поднимаю взгляд. — Стало стыдно за всё, что мы делали, только по той причине, что Рордан может быть нам не родным? — из меня в очередной раз рвёт нехороший смешок, в этот раз окрашенный совсем мрачными красками, уже не обретающими яркость и в компании алкоголя. — Адам, это не отменяет всех его поступков, поведения с матерью и с нами... — серьёзно и напряжённо вглядываюсь в идентичное моему лицо, стараясь разгадать мысли, роящиеся в голове младшего.

Чувствую себя неловко, позволив излишнюю эмоциональность, виню алкоголь, к слову, тут же обжигающий горло остатками. Обращаю внимание на стакан брата (почему он так медленно пьёт?), замираю, ощутив на плече тяжесть его руки. На толику секунды мерещится, будто он всё понял, знает, догадался, но вопрос говорит об обратном, хотя сердце продолжает оглушительно стучать. Киваю, даже дважды для убедительности, взгляд неловко блуждает по кровати, бегло скользит по переносице, вновь задерживается на стекле в руке Адама, и почему мне хочется, чтобы он пил быстрее, будто с порциями проглоченного виски он станет хуже соображать или станет менее наблюдательным.

Какого чёрта? Тебя спрашиваю - какого чёрта ты задаёшь эти вопросы? Почему сейчас, когда эффект наркотика рассосался и больше сами собой не льются весомые факты, наспех сочинённые? Зачем ты вообще хочешь это знать, а, Адам? Алкоголь тоже умеет спасать - опьянением и лёгким обезболиванием. Мне до ужаса хочется проораться, высказать вслух мнение об Айне, её брате, обо мне самом и совершенно, категорически неправильным эмоциям, одолевающих уже несколько месяцев, тянет выговориться и указать на сбой, генетическую ошибку, которую ты отчаянно выискивал с детским лет. Но с тебя хватит звучащих откровений, хотел ты того или нет. Перед глазами по-прежнему твоё лицо в ту дождливую ночь. Не хочу знать, что и кого тогда видел ты. Прости?

— Ты же говорил, что ей нужна помощь, укрытие и ещё длинный список аргументов, куда зачем-то было вписано и её умение варить отвратительный кофе, — выдаётся отличная возможность перескочить личные темы и перейти к насущной, — и у неё на тебя чудовищный компромат, который, правда, неизвестно куда деть.

Бутылка легко скользит по джинсе, жестяным звуком отзывается крышка. Наливаю Адаму вдвое больше, чем у него было прежде, уровень в моём стремится к излюбленной высоте в два пальца.

— Помнишь, мы когда в поле прятались от Рордана, — будто вторя детским воспоминаниям, опускаюсь на спину и смотрю в потолок, воспроизводя на нём то глубокое синее небо над родным городом и опуская прохладное стекло на живот, прокручивая на месте, — мы мечтали, что у нас будет свой пиратский корабль, на котором мы увезём Айне, — почему-то захотелось избежать привычного "мама", — и будем сражаться с другими суднами, ограбим британский корабль, — я запнулся, перекатывая голову по мягкой поверхности и искоса поглядывая на брата. — Тебе не кажется, что мы сейчас похожи на его щепки, оставшиеся после столкновения бочины с высокими рифами? Не предусмотрели и даже не подумали о безопасности.

Прикрыв глаза, я глубоко втягиваю воздух и считаю до десяти, чтобы немного приглушить гулкий стук сердца.

+1

25

Недовольно вздохнув, Адам закрывает глаза и зажимает большим и средним пальцами переносицу.
Откуда у меня ответы, Шейн, а? - И ведь действительно. Откуда бы им взяться. Нет тайного кармана, и тайн больше, если по факту, нет. Последняя и единственная крупная, состоящая из двух подпунктов, была Нора и аборт. Разве что... Джиллиан. Усмехается своей мысли и тому факту, что изменой это не назовёшь, да и обманом тоже. Трудно вообще ставить какие-то рамки и вешать ярлыки, когда они друг другу никто, да так и было оговорено ими тремя с самого начала. Друг для друга и ничейные.

В тебе, что, неожиданно проснулся старший брат? - Откровенно передразнивает, как и текстом, так и с сомнительной интонацией, разве что добавив сверху смешок, который следом рвётся изо рта близнеца. Или повторно из его собственного? Убирает пальцы, упирает указательный и средний в висок, образуя кожей складку. Большой палец упирается в скулу, а локоть - в ногу, близко к уровню согнутого колена. — Расти я на своём горбу нелюбимых детей только потому, что мне небезразлична женщина, которую я обеспечиваю помимо всего прочего, я бы вёл себя если не точно также, то похоже. - Пусть звучит и грубо, вместе с тем прямолинейно, но так и есть. Смог бы сам Адам жить вот так? С двумя неродными, а по факту - тремя? Чужак, не связанный с другими членами семьи кровью.

Близнец заменяет слова действиями, а именно виски - постоянно подливает в стаканы, словно им не позволено пустовать. Подобно комнате, в которой тишина угнетает, давит на виски, равняет с землёй. Наверное, ему так проще мыслить относительно матери. Адам не против. Ему и самому не помешает изрядно выпить - будет лучше спать.

А ещё он меняет тему, и это видно также ярко и отчётливо, как красное жирное пятно на белой бумаге. Броско, коряво и некрасиво. Главное - с какой целью? Адам поднимает бровь, смотрит на брата, который говорит о Норе, помешивает в стакане виски, на поверхности которого отражается блик от ночной лампы.

Её паранойя сошла на нет. А новая квартира, как я понял, близко с работой. Безопасно. Её рот всё ещё способен ляпнуть что-то, что мне навредит, но я был неправ, позволив ей здесь жить и не спросив у тебя мнения. - Не разрешения, а именно мнения. Он бы всё равно постарался сделать так, как надо ему самому, это очевидно. Но не ценой нарушения доверия и единства между ним и братом. — Она давно никто, - делает глоток, - а ты - мой брат, - пауза, - который то ли врёт, то ли не хочет говорить правду относительно своих проблем. - Очевидно менять темы горазд не только Шейн - Адам тоже этому навыку обучен.

И его воспоминания только добавляют младшему брату в уверенности относительно своего предположения. Конечно, ирландец помнит то время. Тот корабль, а Рордан представлялся морским чудовищем, что-то вроде Дэйви Джонса и Ктулху вместе взятых, но с человеческим лицом. А Айне выступала то в роли прекрасной русалки, которую братья доблестно спасали из логова морского гада, то пиратки-матери. После слов брата Адам наглядно представляет себе это тотальное крушение - налетели на рифы, чудовище сгинуло, красавица мёртвым грузом упала в воду, в груди у отважных и храбрых близнецов торчат острые клинки от сабель недругов. Или, потеряв рассудок, это они сами нанесли друг другу смертельные удары?

Шейн. - Настойчиво, но не как обычно. Не как старший младшему. Наоборот, как младший обращается к старшему. — Если ты хочешь оставить своё только своим, то не мне тебя судить. Но, если я могу помочь, то не затягивай. - Свой совет брюнет глушит в большом глотке алкоголя, который ему, по факту, всегда нравился, именно ирландский виски, но чисто из принципа и обиды на всю Ирландию он отказывал себе в удовольствии принять этот факт. Сейчас кажется таким глупым - отторгать ту землю, из которой ты вырос. Касается ли это, если по аналогии, Айне и Рордана?

+1

26

Знаю, к чему идёт этот разговор, чем он закончится и как, но мы продолжаем по тонкой нитке тянуть из этого чёртова клубка, только образуя новые тугие узлы, вовсе не разбираю на одну путеводную, как у Ариадны в лабиринте Минотавра. Мы сами ими стали, этими дрянными полулюдьми в своей темнице без выхода. А, может быть, брат, именно для тебя не всё потеряно - беги быстрее и дальше, пока алчный и злой Минотавр тебя не поглотил.

—Вот и у меня их нет, — раздражённо пожимаю плечами. У меня и на свои-то внутренние не находится развёрнутых, полноценных и ясных, даже с возможным прояснившимся анамнезом. Только тебе об этом знать не стоит, не сейчас. Давай потом, позже, когда я разберусь с самим собой и тобой в себе?

— Началось, — закатываю глаза, но сам виноват - первым начал. — Даже и если? Запретишь? — хохотнув, бью по лбу ребром указательного пальца, отсчитывая в уме ровно десяток, и прокручивая на животе стакан с виски. Ирландским. Этот запах я знаю с детства, его ни с чем не перепутаешь - так пах наш дом по вечерам, так пахли пустые стаканы с засохшими круглыми пятнами на дне, так пахло от Рордана, этот запах мы ощущали, воруя очередные запасы. Эта привычка, вкусовые предпочтения, пропитавший нас запах - намеренно привитое или заложенное в нас, так же, как и сбой в коде, только почему у одного? Дефектный, лишний, испорченный, которому следует самостоятельно пройти на завод к контейнеру с надписью "Утиль". Кокаин окончательно отпустил - на смену ему пришла депрессия, отступающая с алкоголем, но возвращающаяся обратно, стоит позволить напитку рассосаться в крови, не достигнув точки удовольствия в мозгу. Поворот стакана, теперь уже на грудной клетке. Сквозь тонкие грани ободка пробивается преломленный свет тусклой лампы, почти не освещающей комнату и бросающей на лицо приятную тень. Придвигаю по груди, наклоняю и отпиваю большой глоток. — Думаешь, ему к виску дуло приставили и заставили жениться? Он явно знал, на что соглашается. Мог и нас грохнуть, пока мы совсем мелкие были, и не мешали бы, — качаю головой, ощущая под затылком приятную мягкость.

Мы ступили на опасную линию беседы, а меньшее, чего сегодня хочется - вновь ссорится. Обязательно будет конфликт и повышенные тона, если продолжим, поэтому цепляюсь за тему Норы, которая мне абсолютно безразлична, и так почти не думаешь о дефекте собственной жизни.

— Почему ты завёл сейчас тему об этом, почему только теперь это говоришь? — смотрю в потолок, изучаю на нём радужную мозаику, возникшую из-за преломления света в самом бокале. — У тебя с ней проблемы? Новая баба?— не поворачиваю голову. — Хах! — нервно смеюсь, допивая виски и отставляю в сторону пустую ёмкость, ощущая лёгкое покалывание в висках и головокружение, — и когда ты это ощутил? Что она - никто?

Слышу, отчётливо слышу, как брат настаивает, давит, словно предчувствует эту катастрофу и отчаянно хочет в неё ворваться, стать повелителем или сокрушителем этого урагана. Только ты не готов, брат, и никогда не будешь. Но вместо этих слов, закидываю руку за голову и стучу костяшками всех пальцев по лбу.

— Поможешь изменить реальность? — невесело смеюсь, прикрывая глаза и глубоко вздыхая, барабаня левой рукой по кровати. — Мы с тобой неблагодарные сволочи, если кинули Рордана одного, а до этого трахали его баб. Мать - шлюха и любительница родных членов, — кривлюсь, стараясь не думать о своём отклонении, по факту идентичному и тому, что проявилось у Айне. — Отец, который вовсе и не отец, если продолжаем верить Норе, нас ненавидит и грохнул мать. А родной отец - кинул, да так, что и не искал ни разу. Наши оба отца, Адам, мудаки. А мы с тобой - их точная копия. Один кидает беременную, второй убивает... возлюбленную, — очень гадкая ухмылка возникает на алкогольных губах, глаз так и не размыкая. Мне больше нравится не видеть брата, не слушать свои испорченные гены. — Так чем, брат, ты сможешь помочь? Нам, — поправляюсь, приоткрываю один глаз и кошусь на Адама, кажется, неубиваемого никаким виски.

Да, в алкогольном опьянении мне гораздо лучше удаётся переключаться на другие темы.
О чём ещё поговорим, брат?

+1

27

Ответов нет и не будет у них обоих, но вопросы продолжают сыпаться на голову, как штукатурка с треснувшего потолка. С крыши некогда дома, очага для двоих, даже для четверых людей. Было ли такое? Было ли в семье МакНамара то единение, в неприкосновенности которого близнецы даже не думали сомневаться до раннего подросткового возраста? Ведь они, хорошо, говоря только за Адама, он не всегда считал Рордана монстром. В пять или шесть лет он помнит то уникальное чувство единения в их семье, которое достигалось за прогулками по тёплому городу, дням рождения, вылазкам к бабушкам и дедушкам. Оно было, прошлое не сотрёшь и не подстроишь повыгоднее для реалий настоящего. Шейн так рьяно этого хочет, но Адам не может идти против фактов. Против написанных его памятью фактов. Он знает, что чёткое деление на монстра и русалку было не всегда, что виной этому их скакнувший максимализм и отчаянное желание защищать мать, женщину, на которую без повода и в любую удобную ему минуту кричит взрослый мужчина. Не разбирались в причинах. Видели лишь одну цель, один фокус, один повод. Им всегда была мама. Особенно после её смерти.

Нет. - Сначала старший брат закатывает глаза, затем младший. Для равновесия во Вселенной. — Но это не твоё, бесячие нравоучения по моей части, забыл? - Решив немного разрядить обстановку, Адам шутит. Косвенно, ибо, как обычно, в шутках куда больше правды, чем поводов для смеха. У них с братом так было негласно заведено. Не приучены и не собирались учиться глупому и однобокому юмору. Наверное, это отголоски Европы, какой-никакой изысканности, близкой к английской стилистике. В доме Рордана часто бывали партнёры и приятели из Лондона, коренные англичане, с tea time строго в определённый час и чётким акцентом, который так отличался от шотландского диалекта, который так не любил Адам. Английский юмор был присущ и их отцу тоже - это было необходимой частью бизнеса и успешного партнёрства с людьми, в чьих руках крутилась самая устойчивая к макроэкономическим перепадам в настроении валюта бизнеса. На комментарий Шейна про Рордана близнец лишь вздыхает, не желая мусолить дальше. Зачем им сейчас ссориться, ведь видно же, что у обоих сформировались противоположные мнения. Есть схожие цифры в знаменателе, однако его конечная сумма разнится. МакНамара не настроен на то, чтобы разжёвывать это брату, который всё равно останется при своём мнении. Как и, собственно, сам Адам.

Не смотрит на брата, обращающего свою очередную порцию недовольства и риторических вопросов в потолок. Смотрит на уже пустой стакан, поставленный утолщённым основанием на согнутое колено. Голова тяжёлая - последствия количества выпитого виски, которым ещё отдаёт самое донышко.

Тебя не устраивает, если я отмалчиваюсь. Не устраивает, когда я говорю. - Сам Адам не возмущается, скорее устало констатирует то, что видит. Думаешь, почему, Шейн, он стал мнить себя старшим братом? Наверное, потому, что тебе на то, чтобы научиться этому, не хватает времени - всё уходит на оттачивание едких комментариев, концентрации на самом себе и многократном разжёвывании тем, которые не нуждаются в детальном рассмотрении. Или ты специально? Когда в последний раз тебе хватало чувства такта встать на мирную, спокойную землю, направить своё настроение в размеренную водную гладь, а не волновать море, делая его мятежным? Адам, вздохнув, упирается ладонью в край кровати, чтобы встать. Ноги немного отекли, онемели. Стоит пока на месте, заодно переводит взгляд на лицо брата.

Знаешь, Шейн, - закрыв глаза, брюнет, держа в руке стакан, потирает тыльной стороной ладони висок. Чешется. — Я согласен. Мы похожи на своих родителей, любых, это в природе каждого человека. Только это вовсе не значит, что надо забить и плыть по течению. - Растерев кожу, он убирает руку и открывает глаза. — Свою голову на чужое тело не привинтишь, хотя, забавно было бы в нашем случае. Если причина твоего поведения в наших родителях - могу тебя понять. Как и ты должен понимать меня. Но я узнаю правду. - Адам показывает указательным пальцем правой руки на брата, намекая на то, что он узнает правду про Рордана и Айне. И про их настоящего отца. Наверное, знай он о втором дне, том, которое так усиленно прячет Шейн, выбрал бы другую фразу. Или не стал бы говорить столь категорично и уверенно, серьёзно и жёстко. Но он действительно хочет узнать правду. И его брат на этот раз в курсе, чтобы поступить правильно, по-взрослому, а не закинуть на плечо рюкзак и свалить из квартиры, хлопнув дверью. Им ещё предстоит разговор на эту тему, и не один, Адам рассчитывал на это. Расколоть свою скорлупу, достучаться до близнеца. Он уже не рвался делать всё в одиночку. Ему нужна был был рядом брат.

Он огибает кровать, забирает бутылку и попутно стакан Шейна. Ненавидит и наличие, и вид грязной посуды, тем более оставленной на ночь. — Я спать. Тебе бы тоже не помешал сон как минимум в восемь часов - выглядишь паршиво. Усмехнувшись, пихает кулаком брата в острое плечо, возвращается на кухню, потирая глаза. Правильно ли он сделал, что не стал дальше давить на него? Поступил именно так, а не иначе, ибо представил себя на месте Шейна - начал бы злиться, нарочно ссориться, ибо, как там, "личное пространство", "не трогай моё, у нас не всё общее". Проще понимать и принимать такую философию, когда она касается тебя одного. Гораздо сложнее мыслить о ней в контексте родного брата. Пусть и близнеца.

Возвращаясь, он не обнаруживает в комнате света. Слабые отголоски сонного, но активного в отдельных частях города за окном. Шейн всё в той же позе, вряд ли спит. Наверное, с чувством какой-то незавершённости - после разговора, после новостей. Наверное, скоро вернётся Нора. Или не скоро. Адам не хочет с ней пересекаться, и надо завести разговор о переезде. Вдвоём с братом иногда тесно, о чём он вообще думал, соглашаясь на бывшую в одном пространстве? На нетрезвую голову, очевидно, он чувствует всё и понимает куда яснее, чем на трезвую.

Будет новый день - будут старые проблемы.
До тех пор, пока они не узнают, кого называть отцом.

Ты поддержишь меня?

+1

28

Занятые противоположные стороны по негласному уговору. Как, будучи детьми, занимали позицию друг друга, оказывались по одну сторону баррикад, высказывая одновременно в два голоса одно мнение, отстаивая обоюдную позицию, так теперь мы отгородились от общего, защищая личные интересы, будто были не соратниками, а соперниками, готовыми грызть глотку друг друга за принятие собственного взгляда на ситуацию. Две разные составляющие одного единого: орёл и решка монеты, оригинал и отражение в зеркале, начало и конец отрезка. Не пытаясь предпринять попыток встать на место Адама, бесился, что он в свою очередь не делает того же - не старается воспринять всерьёз и меня.

Айне. Она всегда становилась нашей непробиваемой стеной, защитой, препятствием на пути Рордана, стремившегося воспитать в рамках собственного представления об этом. Она была готова стоически держать оборону ото всех, жаждущих раскрыть чужие глаза на истинную сущность близнецов, чтобы наедине обоим всыпать за проделку или огорчённо произнести именно те слова, что заставляли раскаяться, а не крик о неблагодарности или распущенности, свойственный, хах, отцу. Даже отчётливо понимая противоестественность нашего появления на свет, аморальность поведения матери, выходя из себя при мысли о генном дефекте, ярко-алой полоской нуклеотидов выделяющемся в цепи ДНК, раздражаясь от возможных подтекстов поведения, я принципиально отстаивал её сторону, до жути привыкнув противостоять брату, занимать диаметрально иную позицию. Хуже всего, что в словах близнеца присутствовала холодная логика и рассудительность, услугами которых я пользовался утром, но сейчас хотел яро отрицать по той причине, что Айне дала нам в сотни раз больше, чем Рордан, пускай его поведение и поступки диктовались закономерностью.

— Иногда полезно разнообразие, — хмыкаю, продолжая изучать потолок и лишь мельком бросая взгляд на близнеца. Странно, что чувство ответственности за него ко мне приходило ровно до смерти матери, а после, словно преданный и подкошенный несправедливостью, ринулся к позиции безалаберного парня, то ли избегая серьёзного отношения, то ли стремясь к обоюдной самостоятельности и независимость, чтобы потом было, ха, проще. О моих негативных сторонах и без меня Адам знал предостаточно, а со смертью Моры, наверное, познал всю грязь, сгустками застывшую среди хромосом и лезущую наружу. Впрочем, как оказалось, припасён ещё один сюрприз. И, судя по обострившимся изъянам, эту квартиру скорее покину я, чем Нора.

— Мы всегда будем спорить, - произношу бесцветным тоном, прикрывая глаза и погружаясь в калейдоскоп цветных пятен, — но лучше говори, — и заведомо знаю, что сам продолжу отмалчиваться, увы, вовсе не из вредности или жажды оставить нечто личное при себе. Слишком эгоистично, собственно, как и всегда, но давай хоть кто-то из нас будет честен и разговорчив.

Брат оставляет вопросы висеть в воздухе, сознание едва ли удерживает их очертания, только слабую тень и общее содержание, быстро стирающееся под натиском отходняка, алкогольного опьянения и очередной порции страха. Хорошо рассуждать - я продолжаю смотреть на Адама, сейчас, высившегося над кроватью, и рассуждающего о родственных узах - о том, с чем не сталкиваешься нос к носу, ведь младшему пришлось оставить Нору уже столько лет назад, не помышляя даже о подобном сходстве с настоящим отцом, ему не приходится сейчас, как и прошедшие несколько месяцев, ежесекундно вести борьбу со своими весьма противоречивыми, ненормальными и навязчивыми желаниями. Пробивает мелкий холодный пот, и дело вовсе не в кокаине или виски. Ты не можешь меня понять, не захочешь, ты даже не представляешь, насколько близко проходишь к правде, как метко бьёшь, на мгновение думаю, будто ты догадался, прочёл по неконтролируемому выражению лица. Эта правда не сделает твою жизнь проще.

— Лучше не надо, — тихо под нос, стараясь ровно выдохнуть. Бессвязно произношу вслух набор букв, видимо, схожий с согласием, но на деле сон не идёт. Стоит закрыть глаза, начинаются вертолёты и головокружительные мозаики плывут перед взором, сердце учащённо выбивает пульсом ритм в висках, а тело словно намертво приклеилось и медленно и тяжело тонет в поверхности импровизированной кровати, стоило протянуть руку и погасить свет.

Голова гудит от выпитого, принятого, надуманного, но с приходом темноты хотя бы перестал щуриться. По потолку изредка бегают тени и свет фар редких проезжающих машин, с кухни доносятся звуки и приближающиеся шаги. Словно предатель, заведомо отработавший план действий, я затаился и не двигался, оставляя брата в чудовищном неведении о том, кто же находится с ним рядом и делит спальню пополам. Вздрагиваю.

— Мог не спрашивать, — тихо и хрипло в ответ, хмурясь и стараясь не поддаваться целиком хмельному состоянию. — Ты же мой брат, — при этих словах меня едва ли не воротит - как последующий удар под дых, — поддержу.

Не шевелясь и не моргая, в мертвенно одной позе застываю, готовый оглохнуть от усилившихся звуков и клокочущего в горле пульса. Ощущаю, как под весом брата прогибается матрас,слышу, как шуршит одеяло, как помещение медленно погружается в тишину и молчание. Попытки сосчитать тянущееся время быстро остаются в стороне - я сбивался на каждой десятой секунде. Неподвижность отзывается напряжением мышц, дыхание учащённое и не поддаётся контролю. От мелькающих по потолку пятен света становится тошно, а в голове пульсирует одно предостережение, самим же собой и произнесённое - он мой брат. Тысячи доводов уйти в гостиную, позвонить приятелям, снять номер, тупо уставиться в цветную картинку телевизора, снова уйти гулять по безлюдным улицам. Но вместо этого, преодолевая дрожь в руках, ком в горле и болезненные удары сердца, я резко разворачиваюсь к Адаму.

Закрываю глаза и не думаю, стараюсь не думать и представлять, что случится ещё несколько секунд спустя.

Касаюсь губ Адама жадным и несдержанным поцелуем, который своим призрачным существованием сводил с ума больше месяца, который весь день навязчиво возникал в мыслях, возможность которого не оставляла меня в покое весь последний час.

Чёрт возьми, я даже не знаю, сколько времени прошло с момента, как погас свет и должен был прийти сон.

И сколько секунд, минут, мгновений прошло, не имею представления, но медленно отстраняюсь, ещё ощущая привкус сигарет и виски, тяжело дыша, пылая от обуревающих двояких эмоций и ожидаемой реакции. Судорожно глотнув воздуха, разворачиваюсь спиной к брату и упирая в стену расфокусированный взгляд. Колотит. Когда подобные мысли и желания обуревают только изнутри, немного легче списать всё на стресс и другие причины. Но меня действительно влечёт к брату. Мать твою, у меня на него встал.

Сегодня ночью мне будет не до сна.

+3

29

Every time that I feel
My empire beneath me feet
Crumbling —
anger

s e c o n d


Он задерживается в проёме, обдумывая слова Шейна.
Я, знаешь ли, устал всегда спорить. И мне кажется, что братья, когда вырастают и теряют родителей, - что в их случае, несомненно, правильная характеристика. Не важно, что жив [?] Рордан и их биологический [?] отец. Они одни. И никого больше, ближе и роднее быть не может. Это настолько непогрешимая константа, что, изменись сей факт, вся идеология и мировозрение Адама потерпели бы крушение. Как тот самый пиратский корабль. Всё пошло бы ко дну. Для него эта истина - единственная, вокруг которой вертит всё остальное. И её, конечно же, Шейну знать стоит в очень дозированных порциях. Чтобы не опьянеть, не получить передоз своей значимости. Что может быть хуже? - то они не должны становиться врагами. - МакНамара заканчивает свою мысль, понизив тон. Клонит в сон. Резко вставать с кровати и наводить порядок было не самой лучшей идеей - он расфокусирован, расслаблен, несобран, и плюс ко всему ему дичайше хочется спать. Настолько, что веки наглухо закрываются уже на половине пути к своей половине, немного смятому одеялу и съехавшей на край подушке. Такие раздражающие в обычной жизни детали сейчас лишь вызывают смазанный смешок недовольства, но не более. Адам снимает с себя толстовку, оставаясь в белой майке и домашних брюках. Обычно после выпитого становится жарко, на этот же раз его слабо, но всё же ощутимо знобит. Вероятно, дело в открытом окне на кухне, со стороны холодильника, но сейчас действительно лень идти и закрывать его. Надо было додуматься, когда был там и ополаскивал стаканы из-под виски. Уже поздно.

Действительно поздно.
Остаётся смириться.

Он уже почти что спит, когда Шейн отвечает ему. Голос брата слышен сквозь чуть прозрачную серо-молочную пелену дремоты, охватившей его сознание, подобно тонкой и прочной паутине. Липкой. Смертельной. В ту ночь это была лишь проба пера, ведь прочный и непроницаемый кокон забвения настигнет его позже, в конце мая. Паучья Смерть уже плетёт свой очередной шедевр, выбирая именно для Адама уникальный узор. Её тонкие, чёрные лапки пока делают мерки, изучают тело, которое рано или поздно попадёт в капкан неизбежности.

Сейчас же Она решила развлечься. Ударить свою жертву под дых, надломить, сделать уязвимой.

Чтобы он сам искал встречи с ней.
Непроизвольно.
Совершенно случайно.
Искал свой кокон.

s a n e

Клейкая паутина. Ловушка для мух. Цепкие лапы, попавшие в западню. Плотоядный оскал хищника, его чёрные блестящие глаза. Внешность мужчины, смех женщины. Пожилой, отжившей своё. Которой предстоит разложение. Уродство. Творение инцеста. Обречённые на непонимание. Дефект. Отчуждение от реальности.

Адам запоздало чувствует, что что-то не то. Кошмар из полудрёма плавно перетекает, подобно тягучей крови, сквозь марлю из паучьей шали. И показывает в полумраке комнаты то, на что лучше бы закрыть глаза и никогда, ни-ког-да не видеть. Он чувствует чужое тепло, отстранённо понимая, что вариант, чьё оно, только один. Шейн. Шейн, его брат, целует его в губы. Которые были чуть приоткрыты из-за заложившего носа. Озноб.

И отвращение как первая, живая, самая живая эмоция. Длившаяся три секунды, подобно искре из спички в этом мраке из лжи, обмана и притворства, в которых они оба запутались в тот момент, как покинули Ирландию. Ступили на чужую землю, считая её в моменты душевного подъёма, хах, домом. Отвращение зародилось в нём также быстро, как и сгорело. И его хватило, чтобы интуитивно отпихнуть от себя чужое.

Адам никогда бы не подумал, что чужим может быть Шейн.
В эти три секунды он был от него дальше, чем когда-либо прежде.

Он смотрит, широко раскрыв глаза и тут же сомкнув губы, в спину близнецу. Видит, хоть и слабо, что тот учащённо дышит. Молча. И это его поведение могло бы обмануть младшего из братьев, повторно накрыть едва ощутимой паутиной дремоты, посеять зерно сомнения в собственном разуме, игры, которая затеяла с ним усталость в совокупности с количеством выпитого алкоголя. Но не обмануло. Брюнет, испуганно сглотнув, вытирает губы и слюну со рта тыльной стороной ладони. Именно испуганно. Это было второй реакцией после отвращения, которое теперь уже в сгоревшем состоянии, близком к однородной массе пепла, осело где-то в глубине. Испуг оказался основательнее, чуть сильнее, продлился дольше. Он сковал тело, даже голову, усилив озноб и вынудив сцепить крепко-накрепко зубы. В этом состоянии, похожему по ощущениям на повышенную температуру, около 37.1°, он пролежал, наверное, несколько минут. Не знал точно.

Только после этого он смог, наконец, заговорить.
Больше так не делай. - По-человечески надо было добавить "пожалуйста" или обратиться по имени. Ему надо было подумать, что могло стать причиной такого поведения Шейна. Надо было упрекать его? Кричать, как это омерзительно? Убеждать, что нельзя повторять ошибок матери?

Нам хочется думать, что человек настолько всесилен и непоколебим, что может принимать взрослые решения в любой момент, абсолютно. В те, когда это нужно, словно по щелчку пальцев, большого и среднего. Адам тоже так думал, он был уверен в себе. В том, что он взрослее, собраннее и логичнее своего старшего брата. Во всём.

Однако.
В решающий момент он струсил.

Развернувшись спиной к Шейну, он уставился полумёртвым, полусонным взглядом в стену, в слабо колышущуюся из-за сквозняка с кухни штору. Озноб усиливался. Градус повышался, страх постепенно растворялся под тяжеловесным давлением усталости. Навалившейся неподъёмными тюфяками на веки, плечи, на всего Адама. Разом. Придавив к земле, угрожая раздавить. Вместо этого он предпочёл раствориться в почве и позволить ей вплести себя в паутину.

Непроизвольно.
Совершенно случайно.

Завтра будет новый день, старые проблемы.
И одна новая.

Зачем, брат?

s o r r o w

Каждый раз, как я чувствую,
Что империя под моими ногами
Рушится —
гнев.

Отредактировано Adam MacNamara (2016-04-01 21:40:05)

+2

30

at night 5-6 march, 2016

Три месяца. С момента истинной правды (о вероятном повороте жизни родителей, о нашем происхождении, о моём глубоко запрятанном влечении) прошло уже целых три чёртовых месяца, а мне по-прежнему мерещится та странная ночь, будто только вчера мы с Адамом последний раз нормально говорили и вместе поглощали проклятый ирландский виски. Почему моя жизнь стала измеряться этими эквивалентами и ничем иным? Впрочем, мне сложно вообще следить за временем, теперь у него свой собственный ход для меня с появлением бессонницы. Вчера был четверг, а сегодня среда, на часах только что стрелки показывали половину седьмого, стоило моргнуть - двенадцать. Алкоголь вперемешку с кокаином и чужими домами абсолютно выбили из временной шкалы, оставляя на грани какого-то общего представлении о месте положения. Не скажу, что наступала амнезия или полные провалы в памяти, иногда я всё помнил всё до мельчайших подробностей, даже цвет лака у танцовщицы в клубе или стоимость никем не заказанного коктейля, но в целом сложно было ориентироваться по датам, числам, каким-то цифрам в телефоне - оно всё расплывалось в одной сплошной массе. Хуже всего приходилось после четвёртого дня без сна вновь в присутствии спящего брата. Наверное, периодически со мной случались галлюцинации.

На работе мне постоянно делали замечания, в эфир теперь выходил только с коллегой, который моментально находил тему для разговора, стоило мне запнуться или зависнуть, когда голова становилась абсолютно пустой и ясной, без единой мысли. Бесконечные упрёки о внешнем виде, презрительные взгляды со всех сторон, советы обратиться к врачу от начальника и приятелей, когда я снова заявлялся на работу не в свою смену, несколько раз снимали с эфира, отправляя домой. Мне всё чаще казалось, что при виде меня, начинаются обсуждения за спиной и тихое перешёптывание или неловкое молчание, стоило оказаться в помещении. Пару раз предлагали взять отпуск и уехать на отдых.

Дома я если и появлялся, то далеко за полночь, когда Адам спал, а Нора под шёпот телевизора сворачивалась под одеялом. Случалось, что мы сталкивались на кухне. Брат пытался поддержать разговор, вывести на какие-то темы, опять же отправить к врачу или начать принять успокоительное. На моё счастье, всё списывалось на переутомление и стресс, мешающих вести нормальный образ жизни. Смотреть на своего близнеца старался как можно меньше, но в голове постоянно вертелось "дефектный, генетический сбой, проклятая наследственность", каждый раз, бессмысленно уставившись на Адама, я вновь и вновь вспоминал, как решился совершить поступок, теперь не оставлявший в покое и повисший между нами огромной пропастью молчания. Наверное, брат меня ненавидел и старательно пытался это замаскировать всевозможными способами. Хуже всего приходилось ночью, когда он по-прежнему спал рядом, а по телу пробегался озноб и бессонница не позволяла сомкнуть глаз, навязчиво вынуждая мозг работать, подкидывающий раз за разом неприличные желание.

Мне проще было скоротать вечер в баре, гостинице, у едва знакомых людей, Винни, парней или девушек, знакомых по случайному перепиху, где угодно, лишь бы не возвращаться в общую комнату с Адамом. Случалось, едва продрав глаза после полу или восемнадцатичасового сна, не задумываясь, расстилал белые дорожки прямо в ванной своего или чужого дома, лишь бы оказаться в плену спасительной эйфории, казалось, сократившей своё привычное существование до нескольких минут. После проклятого дня всех влюблённых и двух недель в каком-то безоблачном забытьи даже без присутствия наркотика, я вновь окунулся в жуткую реальность. Тогда я совсем по-детски и наивно полагал, что всё встало на свои места и теперь будет двигаться по чётко заданной траектории. Пожалуй, я даже был счастлив и временно забыл о том, что испорчен, неполноценен, ощущаю что-то совершенно недозволенное. Даже на радио меня ожидал кратковременный успех.

А потом Лиз сказала, что уезжает в турне. Просто поставила перед фактом, не беспокоясь и не интересуясь моим мнением. Запросто поднялась с кровати, в беспорядке находящейся ещё после секса, подхватила свою сумку и попрощалась в дверях, похоже, ни разу не задумавшись, что о подобных вещах сообщают заранее, и не беспокоясь. Хлопнула входной дверью снятого номера и оставила на тумбочке свои мобильный телефон, судя по всему, приобретённый лишь на время. Время, которое она рассчитала самостоятельно, не удосужившись принять в расчёт и меня. А я как влюблённый идиот повёлся, поверил. Она запросто воспользовалась моментом и моими чувствами, сыграла на неожиданности, дала шанс и резко его оборвала. Ничего не обещая. Как резко из ниоткуда она возникала, так и исчезла в никуда.

Незнакомые люди на улице, в клубах, баре странно улыбались и махали руками или начинали громко шептаться, с ужасом взирая на меня. С трудом припоминал их имена, если они вообще всплывали в памяти, спал ли я с ними или просто был случайно знаком, может быть, меня вообще путали с братом. Две недели слились в месиво лиц, избирательно запомнившихся фраз, недовольных реплик, чужих нравоучений и изрядного количества кокаина, способного заглушить разбитое состояние человека, только что оказавшегося перед пропастью.

За мной следили, преследовали, они могли прослушивать телефон и отслеживать сообщения, поэтому я даже не отвечал на входящие. Они окружали меня, пристально следили и даже не оставляли в покое, когда я запирал дверь в туалет - прислушивались, заглядывали в щель над полом, стучали в кабинку, звонили, настойчиво караулили под дверью. Стоило на ни посмотреть, они отводили взгляд, делали вид, будто чем-то заняты, увлечены, читают книгу, газету, гуляют с детьми. Но я знал, что если отвернусь, они вновь станут провожать тяжёлым взглядом.

С двух дорожек дважды в неделю, как было ещё где-то в ноябре, я перешёл на ежедневное потребление - стабильно утром и вечером. Увы, нормального сна это не приносило, зато позволяло временно воспринимать всё произошедшее в довольно позитивном свете. Где-то около часа, и это даже поначалу помогало.

Из-за бессонницы периодами приходили галлюцинации. Они могли появиться на улицы, среди прохожих и проезжей части, на работе, куда я почти перестал проходить, забывая о выставленных программах и времени, на стенах чужих квартир и даже дома, под самым потолком или по соседству в кровати. Мне доводилось говорить с Лиз, которая в итоге оказывалась пустым пространством или шкафом, перед которыми я замирал. Она всегда исчезала безмолвно, вместо себя оставляя предметы мебели и выставляя меня полным идиотом. Как же она выводила из себя, особенно мелькая в заголовках статей и на экране телевизоров.

Снова люди, незнакомые и улыбающиеся и машущие, поднимающие бокалы, смеющиеся или искажённые гневом. И тикающие часы прямо в барабанных перепонках.
_____

Сегодня я проснулся в незнакомом месте, пустом и безжизненном, долго пялился на настенный календарь, но так и не понял, какой месяц и число наступили, телефон безнадёжно разрядился, красные пятна на руках снова жутко чесались. Время снова играло в прятки, подсовывая ложные воспоминания о вчерашнем поцелуе с братом и утреннем сексе с Лиз. Это ведь было давно? Не могло произойти за одну ночь? Чёрт возьми, кто объяснит, как в Штатах читаются даты?!

Ванная, гладкая мраморная плита с глубокой раковиной, запах приторного освежителя воздуха. Новая доза стремительно исчезла с ровной поверхности и между пальцев.

Наверное, нужно было появиться на работе, как только вышел из чужого подъезда, но обнаружил себя в баре с незнакомцами, громко хохочущими над шуткой, может быть, моей. Они окружают, давят своей массой, чокаются бокалами, с ненавистью смотрят на меня, но широко и наигранно улыбаются.

Вырвавшись из плена безымянных людей, сбегаю в мрачный туалет - мне необходима спасительная эйфория. Ещё одна превышенная доза погружается в истощённый организм. А когда я ел?

День резко сменился ночью и дверью перед носом. Какое-то время уходит на раздумья - позвонить или постучать. Знакомый номер. Это наша с Адамом квартира? Возможно, подойдёт ключ, звенящий брелком в кармане? Не хочу снова сталкиваться с Адамом и вдаваться в подробности поганого настроения. Опять отпустит ехидную шутку насчёт Лиз или 14 февраля?

Дверь скрипнула и пропустила косой луч света в пустую и тёмную квартиру. Никого. Вслушиваясь в обманчивую тишину, медленно включаю свет. А вдруг меня уже здесь ожидают и хотят увезти в участок? На цыпочках медленно крадусь в гостиную - никого.

Шмыгаю шумно носом, утираю каплю крови под правой ноздрёй - насморк, он меня преследует уже пару месяцев, то утихая, то постоянно вынуждающий тереть без того раздражённый и красный нос.

В ванную не иду, мою руки на кухне. Не хочется сталкиваться со своим отражением в огромном зеркале. То ли сегодня, то ли неделю назад смотрелся - запавшие глаза, глубоко залёгшие синяки, проступающие скулы и подбородок, ещё сильнее осунувшееся лицо и раздражённая, местами красная кожа.
Очередная доза прямо на журнальном столике перед чёрным экраном выключенного телевизора. Пакетик с остатками остался валяться вместе с купюрой на самом краю. Задерживаю взгляд покрасневших глаз на нём..Сколько у меня с собой и откуда? Смутно помню лицо парня, прошлого курьера и дилера. кажется, не дозвонился до Винни в этот раз, да и без того часто обращался, ещё заподозрят неладное.

Медленно вдыхаю кокаин.

Где, интересно, Адам? Или лучше о нём не думать, как и о Лиз, чьё местоположение можно отслеживать только на именном сайте с программой тура - его, кажется, заучил наизусть, ещё бы знать дату сегодняшнего дня. Поговорю с ней, как только вернётся. И с братом.

Чудовищно заболела голова и стало жарко. Пошатываясь, видимо, после выпитого, распахиваю окно - обдало ветром, но легче не стало. В сознании навязчиво звучит фраза "Больше так не делай" Качнулся, но ухватился за подоконник, усмехнулся и вернулся на пол перед столом.

Мои руки снова в крови, как тогда, давно - когда это было? В холодный дождливый вечер, когда Мора окончательно исчезла, а Адам только частично узнал, кто на самом деле его брат.

По-моему кровь носом пошла. Надо вытереть, но больная голова тянет к низу, к прохладной поверхности стола.

Дышать тяжело и веки сами собой закрываются. Может быть, я наконец-то смогу нормально поспать? Желательно без сновидений, я не хочу снова переживать одно и то же, что неоднократно повторяется, стоит забыться подобием полноценного сновидения.

Мерещится звук открываемой двери, когда последний раз моргаю и проваливаюсь в благоговейную черноту.

Здесь так тихо и спокойно.

+4

31

My secrets are burning a hole through my heart
And my bones catch a fever
When it cuts you up this deep
It's hard to find a way to breathe

Насколько слепыми мы можем быть? Глухими, незрячими инвалидами в зоне отчуждения и одновременно лживого комфорта, в кислотной волне, в замедленной съёмке. Наивно полагая, что без твоего участия всё останется неизменным. Что может сделать маленький человек в этом мире? Точнее, не что, а в каком объёме - много или мало? Наверное, каждому стоит сделать хотя бы что-то значимое, насколько это понятие может распространяться в рамках его субъективного мировоззрения. Есть же вехи, годы, границы, по которым из года в год судят о человеке по его поступкам. До двадцати пяти лет - мужчина должен вдохнуть, наполнить лёгкие разноцветным и многоликим воздухом, начать щупать почву под ногами, наметить себе курс, а может быть два, и выбрать то направление, по которому предстоит двигаться. До тридцати лет - из множества шахматных статуй и прообразом выбрать один, определиться, какой фигурой решишь играть в краткосрочной перспективе, идеально, если в долгосрочной. Братья стояли ровно на середине, даже на несколько месяцев перемахнув ближе в тридцати. По идее, они уже... определились? Вот и всё, да? Как только стрелка часов перемахнёт за цифру 3, разложение собственного тела ускорится - начнут подгнивать плоды, черстветь корни. Даже не заметно, очень аккуратно, человеческие существа, однозначно, слепы и бесчувственны к подобному роду изменениям. Для них важны другие показатели - финансовые, статусные, этические.

Среди таких особей был и Адам.
Считающий себя другим, чем-то выделяющимся из общей серой массы. Своим остроумием, красным словцом, прямой спиной и бесстрашием. Для них он и правда был таким. Интересным молодым человеком, успешным в своих кругах журналистом; тот случай, когда не обязательно кататься на дорогой тачке и звенеть лакшери браслетами на запястьях, чтобы нравиться моделям и актрисам одной роли; когда внешний лоск лишь обрамляет грамотное и интересное содержание, а не наоборот.
Такая особь, как Адам МакНамара, считала, что у неё всё на ладони. Всё ведь так просто, этот мир не может и не должен быть сложным, а любые трудности можно преодолеть одному. Именно одному, ведь как иначе справляются другие? Без брата близнеца, даже без родителей.
зачем тебе он? только обуза, груз, давящий на плечи.
ты бы мог жить один. почему нет? сам по себе, а он - сам.
так же тоже нормально, так все и живут.
чем вы особенные? не надо зря делать драму, адам.
будь старше. ты ведь взрослее брата. прими решение.
ты же видишь — он странный. другой. не так ли?

Прошло три месяца. На удивление быстро, даже слишком быстро. Они пролетели, эти дни и жизнь в них, доведённая до автоматизма. Не было ничего в тех ночах, что кровать была только в его распоряжении, трагичного. Иногда он наполнял её Мирте, иногда - другими девицами. И не был прочь, если они задерживались до утра, а иногда и ещё на одну ночь, пока им двоим одновременно, словно по волшебству, не надоедало общество друг друга. Этот дом, квартира на пересечении парка Мьюир и городского кладбища, не была уютной для гостей. Даже для Норы, которая, по факту, задержалась среди всех прочих тут практически на равных правах с двумя хозяевами, не пустила корни, не бросила якорь у берега, не купила себе свою собственную кружку, которая сделала бы её частью чего-то общего. Она жила тут, словно в отеле - проникаясь обществом этих стен и её обитателей только на время, чем и не бесила Адама своим присутствием. Он это видел, считывал в разговорах с ней наедине, когда Шейна в очередной раз не было дома. А ему надо было с кем-то поговорить. На отвлечённые темы. Как и ей, уставшей после рабочего дня или злой из-за заработной платы, которая неизвестно когда захрустит в её руках зелёными купюрами. Иногда она спрашивала совета, как ей быть с отчимом - без старшего из братьев они могли говорить на эту тему, просто говорить, ибо в любое другое время слова загорались и также бессмысленно гасли в глазах Норы. А Адам спрашивал её о Рордане. Подобно крысе, подло и низко, он жадно слушал её, не деля эти новости с Шейном. Зная, что тот не проявит именно тех эмоций, которые переполняли младшего ирландца. Он старался вообще не лезть в голову к брату после той ночи, которая нарочно отшлифовалась и слилась с многими прочими - не выделяясь. Видимо, Шейн избегал его, иначе как объяснить редкие забеги домой, сухие разговоры и минимальное общение? Или причина была в самом Адаме, ведь он не делал первый шаг к разговору, не тянул информацию за самый край. Не хотел доставать её из своего брата, видеть то, что тот держит в себе. Демоны должны жить внутри, в сосудах с прочными стенами из костей и мышц, чтобы их крики заглушались шумом крови, а скрежет когтей тонул в молекулах кислорода.

Брюнет не знал, что таится во мраке души его близнеца.
И не хотел знать.

§

Кончики пальцев монотонно стучат по серой поверхности ноутбука, гармонирующей с чёрной клавиатурой и белыми буквами на ней. На экране под полотном приглушённой яркости мелькали лица актёров, из динамиков доносились голоса - мужской и женский - на испанском языке, взгляд лениво задержался на сменяющих друг друга субтитрах. Адам потерял нить сюжета минут шесть назад, и всё это время расфокусировано смотрел в одну точку, жирную, растянувшуюся на весь монитор. Подбородок подпирает правый кулак, оперевшийся о стальную окантовку, граничащую с светлой матовой поверхностью. Столы во всём офисе заменили с простых, но качественных деревянных на стильные, но хрупкие стеклянные. Ирландец остался в офисе на всём этаже с одной только коллегой, но она находилась на противоположной стороне за двумя перегородками и, скорее всего, в наушниках, поэтому вряд ли видела свет в его кабинете и уж тем более слышала посторонние звуки на испанском языке. Документальность и занудность этого фильма просто зашкаливала, но Адаму нужно было его досмотреть, иначе завтра будет не над чем работать. Он убеждал себя в этом, хотя прекрасно знал где-то на изнанке своей шкуры, что никто от него таких жертв не требовал - уходить с работы почти на границе с новым календарным днём. Костяшки пальцев приятно и вместе с тем болезненно упираются в выступающую скулу, кожаное кресло на колёсиках периодически скрипело, выдавая давний срок своей эксплуатации, если брюнет начинал поворачивать свой корпус, поэтому он старался сидеть хоть расслаблено, но в одной позе. Куда было ему спешить? Хах, домой? К гудению холодильника, холодному полу, тупым программам и передачам по телевизору, застоявшемуся воздуху в гостиной, замороженной еде в морозильнике? Разве что к бутылке какого-нибудь алкоголя, определённо не виски. Кстати, ту бутылку надо бы выкинуть - вряд ли у него будет желание прикасаться к ней вновь. Мнение Шейна в данном контексте не учитывается, ибо кто чаще в квартире появляется, тот и наводит порядок. Взрослый мальчик, не обидится. Даже если.
переживёт.

Заходит охранник, благо дверь открыта, чтобы гулял сквозняк и поддерживал прохладу на этаже и в небольшом кабинете. Оповещает о том, что через полчаса они всё выключат и закроют. Говорит безразличным тоном, сонно-раздражённым, словно долг перед всем отечеством и возложенная на его худые плечи ответственность не даёт забывать о важных делах, хоть организм и безбожно тянет на боковую. Шаркая, неимоверно раздражал добрую и злую половину нашего издательства, поплёлся дальше по коридору, к Дане [кажется, так её зовут]. Проводил его взглядом, вернувшись к фильму, который, оказывается, уже медленно пестрит титрами, поднимающимися снизу вверх в лучших традициях кинематографа, белым по чёрному.

Они вместе с брюнеткой подходят к лифту, вместе в нём едем. Выясняется, что она фотограф [действительно, как я мог забыть, такая редкая и уникальная в своём роде профессия, когда сейчас каждый второй - уникум], работает в паре с Неуловимым Джо, которого на самом деле зовут Сэм, а кличку он получил из-за своего стиля и жизни, и работы в Sacramentolife. Свободен от всего - семьи, денег, дэдлайнов, хотя о существовании последних хотя бы помнит, ну или Дана не даёт ему забыть. Пишет мало, но как профессионал – неплох. Когда «хорош», вообще не пишет. Зачем его держат - вопрос, однако такие кадры тоже нужны, тем более платят ему из рук вон плохо, даже фрилансеры могут получить, если постараются, больше. Зато опыт работы Сэм, наверное, больше всех остальных взятых, как и его срок пребывания на всех этажах этого здания.

Дабы продлить, затянуть время, подвозит её до дома, благо им по пути - живёт с другой стороны парка, с его лучшей стороны. Дана не скрывает удивления, узнав, что он выбрал такую странную многоэтажку для жизни, которая окнами выходит на кладбище. Мне остаётся лишь равнодушно пожать плечами, а в её глазах это, видимо, выглядит загадочно. Фотографы, падкие до редких и уникальных кадров твари. Её интерес обрывается на моменте приглашения выпить чего-нибудь - вежливо отказывается, сославшись на усталость. Для правдоподобности якобы натурально скрывает от её взора зевок, хотя нарочно оставляет его в зоне видимости её болотного цвета глаз. Верит. Отпускает с миром, поблагодарив за то, что подвёз. Желает спокойной ночи. « — До встречи завтра. »

Завтра для их встречи так и не наступит.

§

Ключ поворачивается в замочной скважине. Сам замок расцарапан, покрыт неровными полосами. Адам думает о том, что это отличает дома алкоголиков - по крайней мере, он насмотрелся кино, где изуродованный царапинами замок говорит о владельце квартиры больше, нежели его личный дневник. Трясущиеся руки, дрожащие пальцы, помутнение рассудка. Он думает об этом секунды две от силы, затем открывает дверь, переступает порог и забывает о такой важной детали, которую в последние дни будет до тошноты прокручивать в голове и видеть отголосками в своих особенно глубоких и бесцветных снах.

Лицо, открытую шею и руки обдаёт слабым ветром. За спиной с треском захлопывается дверь - сквозняк. В квартире мрак, даже тусклый свет фонарей из парка и улиц никак не освещают стены. Разве что отдельные куски паркета. Адам слышит, как льётся вода из раковины на кухне - тонкая струя, не создавая шума, но в вакууме привычной тишины, что встречает его почти каждую ночь, брюнет научился вылавливать посторонние звуки. Он бросает сумку под ноги, прислоняется к стене, расшнуровывает ботинки, опустив голову. Перейдя ко второму, замечает что-то на полу. Не заметил бы, не сменив позу и открыв взор на другой кусок пола.

Хлопок - раскрытая ладонь бьёт по выключателям, по всем сразу, расположенным друг рядом с другом. И испуганно замирает на месте, увидев на журнальном столике упавшего лицом на поверхность брата, кровь, открытую пачку с белым порошком, завёрнутая в трубочку купюра.

События, развернувшиеся дальше, можно было бы уложить в одно глухое временное расстояние, между вздохом и ударом минутной стрелки. Так Адаму потом казалось, когда он визуализировал свои действия. Как подбежал к Шейну, рухнул рядом с ним на колени, потянув сначала того за плечо, а потом схватив за рубашку, когда тело близнеца безвольно осело на полу. Без чувств. Не воспринимая громкий голос Адама, зовущий по имени. Из носа текла кровь, заляпала и его кожу, и пальцы Адама, когда тот хлопал брюнета по щекам. Тёплым. Неестественно тёплым. Ненормально тёплым. Пульс есть. Искусственное дыхание, проверить проходимость дыхательных путей. Грудная клетка поднимается. Наверное, это хорошо, сейчас всё хорошо, если Шейн подаёт признаки жизни. Времени думать как он оказался подсевшим на кокаин у младшего брата не было - его вообще ни на что не хватало. Дрожащими руками он похлопал себя по карманам, понимая, что мобильный остался в сумке. Пополз, пачкая кровью и размазывая её по паркету, обратно, дрожащей рукой набирая 911, не отрываясь взглядом от лежащего уже на спине Шейна. Голос на удивление сфокусированный, видимо, весь страх отразился в дрожи коленей и пальцев.
address of the emergency?
your callback number?
tell me exactly what happened?
age?
is he conscious?
is he breathing?

Гудки. После серии вопросов и серии ответов.
Запихнув мобильник в карман, Адам ползёт обратно к брату и ещё раз пытается его привести в чувство хлопками по лицу. Ещё раз проверил пульс. И опять натолкнулся на факт горячей кожи. Словно температура. Передозировка, что, чёрт возьми, надо делать при передозировке?! Он учащённо дышит, держит Шейна за плечи, как будто его мёртвая хватка поможет брату прийти в себя или ему самому найти ответ. Резко вспоминает - ситуация в фильме, позавчера, также на работе, подготовка к другой статье, ушедшей в архив. Отец наркомана, Мэтью Райт, много ненужной и не пригодившейся в итоге информации. Когда я увидел своего сына в туалете, перекаченного, без сознания, понял, что надо действовать быстро. Надо остудить тело. Я положил его прямо так, в одежде и ботинках, в ванну и наполнил холодной водой. Я слышал во время какой-то лекции, что, мол, до приезда врачей надо так сделать. Остальные слова из того интервью Адаму не пригодились - он взвалил тело близнеца на себя и пошёл, слегка шатаясь, к ванной комнате. Удивляясь, что близнец не такой тяжёлый, как он думал. Явно легче самого брюнета. Придерживая его голову, прислоняет к стене, покрытой мелкой плиткой, достаёт ручку душа, включает холодную воду, делает всё-таки щадящей [не хватало переборщить и добиться какого-то переохлаждения], поднимает над головой, чтобы поток воды охватил всё тело, в том числе и руки.
Блять, Шейн, - на имени брата голос всё-таки оседает, словно проваливаясь в яму. И слышно, как Адаму страшно. Что от его действий, возможно, зависит жизнь близнеца. Всё ли делает правильно, то ли вспомнил вообще из интервью, может, надо было сделать что-то иначе... — Чёрт! - сажает его таким образом, чтобы можно было зафиксировать ручку и вода продолжала охлаждать тело. Встаёт с корточек, забегает обратно в гостиную - кокаин рассыпан по столу, небольшая горсть на полу. — Это надо убрать, это надо убрать, - бубнит под нос, вытирая тыльной стороной ладони нос. Зубы стучат, его тело сходит с ума, хотя порядок действий мысленно выстроен в чётком порядке. Выкидывают в туалет, да? Так делают? Чёрт его знает, это же, мать его, Голливуд, откуда же знать, что в реальной жизни, но Адам не медлит - подбегает к раковине, где всё ещё слабо льётся вода, мочит кухонную тряпку, обратно к столу, собирая ей весь рассыпавшийся порошок и аккуратно забирая пакет. Он вытирает поверхность, вытирает пол, примешивая к кокаину кровь близнеца, сгустками расползавшуюся по полу. Быстрее, быстрее. Ему страшно вернуться в ванную и увидеть, что Шейн не дышит, но он должен здесь всё убрать хотя бы по верхам. Закончив и резко встав, он поспешным шагом, держа на вытянутой руке и пакет, и собранное полотенце, идёт в туалет. Смывает сначала кокс, бросает пустой пакет в раковину. Потом вторым заходом кидает тряпку в унитаз - слив смывает всё, что было на ней. Саму тряпку достаёт и кидает на пакет. Моет пакет, моет тряпку. Стучит зубами. Это бы сжечь, всё это сжечь, всё убрать за собой. Заматывает пакет в тряпке, делает узел, кладёт мокрый кусок в карман. Надо выкинуть. Куда? Бежит обратно в ванну, к брату, садится на колени, щупает пульс, хлопает по щекам [знает, что бесполезно, он просто не знает, что делать дальше], ставшим заметно холоднее. Дышит, но всё также без сознания. Он зовёт его по имени - никакой реакции.

Стук в дверь.
переживёт?

. . .

Отредактировано Adam MacNamara (2016-04-13 15:00:22)

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Сакраменто » 3rd Muir Way ‡пересечение парка Мьюир и городского кладбища.