Вверх Вниз
+15°C облачно
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
- Тяжёлый день, да? - Как бы все-таки хотелось, чтобы день и в правду выдался просто тяжелым.

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » я не один, но без тебя просто никто (с)


я не один, но без тебя просто никто (с)

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

http://s7.uploads.ru/VgpAe.jpg

13 ноября 2015 года, квартира после евро-ремонта

Rosemary Franklin, Nicholas Franklin

Они оба понимали, что уже ничего не будет, как прежде. Их, казалось бы, белый лист стал темнее черного. Тучи сгустились над головой. То и дело рвутся из неба молнии. Вроде бы все только началось, а уже пришло время ставить точку. Он это понимал, как никто другой, но не мог сказать Ей, что у него больше нет сил терпеть. Она не даст ему опустить руки. Иного выхода у них нет...

+3

2

Все знают фразу «надежда умирает последней». Лишь она одна помогает нам в самые тяжелые времена. Но на самом деле, это выражение лишь позволяет нам держаться на плаву, глядя на мир, что с каждым мгновением рушится все сильнее. Мало кто замечает, что и надежда тоже рушится вместе с миром. Она – его часть, она – его неотделимое, то, что не вырезать никаким ножом, не вывести никакими средствами. И умирать они будут вместе, вместе они пройдут через муки агонии, вместе испытают последний прилив сил перед тем, как покинуть человека. Они беспощадны. Им не ведомы ни страх, ни боль, ни отчаяние, что так легко завладевают душами людей, с беспокойством шагающих по дорогам города. Им все равно, как будут утешать себя эти несчастные, коим довелось наблюдать, как от их некогда блестящего мира, сияющего различными красками и ослепленного яркими лампами, остались лишь одни руины, что тоже распадутся на отдельные части, на атомы и молекулы, когда придет их время. Они даже готовы смеяться безумным смехом над упрямыми усилиями людей, стремящихся удержать былое в своих руках, в которых не могут удержать даже собственную жизнь. И никто, никто вокруг не услышит этот смех, никто вокруг не заметит, как люди, жившие этим миром, если смогут – продолжат жить, но уже другим миром, сияющим уже другим светом, а если же нет, то станут одним из тех значительных воспоминаний, которое сохранится в сердцах окружающих, как мимолетная тень, иногда тревожащая по ночам…. Розмари часто казалось, что жизнь смеется над ними. Она как будто издевалась, посылая им все новые и новые неприятности, которые не сулят не только ничего хорошего, но и ничего сносного. Каждый звонок заставлял вздрагивать и нервно теребить в руках телефонную трубку, тщетно пытаясь найти кнопку принятия вызова. Из привычной колеи могло выбить что угодно, даже звук пришедшего сообщения, на никогда не выключающийся компьютер. А ночь стала самым отвратительным временем суток. Все плохие события почему-то устремлялись к их дому именно ночью, желая прервать их беспокойный сон, поселить отчаяние и ужас в их сердцах и заставить забыть то хорошее, что они так тщательно отыскивали весь день. Понимала ли Розмари, что творится с их жизнью, которая только-только обрела другие краски? К сожалению, господь дал ей достаточно ума, чтобы видеть то, что недалекие люди видеть не в состоянии. Сейчас больше всего она хотела стать дурочкой, которую заботит лишь собственная внешность и душевное состояние. Но, увы, этому её желанию не суждено было сбыться. Здравый рассудок в одночасье не теряют. Поэтому волей-неволей приходится становиться свидетелем тех событий, которые имеют место быть. И видит бог, как иногда опускаются руки, как пропадают силы и всякое желание что-либо делать. Однако Роуз всегда умела держать себя в руках, когда это требовалось. Несомненно, сейчас было то самое время, когда всё её благоразумие и способность думать спокойно, адекватно, а главное, разумно были нужны как никогда. Девушка старалась создать хотя бы в доме видимость мира и спокойствия. Она ходила за Ником попятам, окружая его ненавязчивым вниманием и заботой, готовая в любой момент времени подставить ему свое плечо или же свалить с глаз, во избежание катастроф. Бывали времена, когда она его не понимала, и действовала чисто интуитивно, спасая тем самым окружающий мир от болезненного разрушения, которое вовсе не поможет остановить неизбежное. Совсем не нужно было подрывать их жизнь изнутри, она рассыпалась и без их участия, и все, что они могли сделать, это сопротивляться и пытаться увильнуть от жестоких ударов судьбы, которая всегда была рада всыпать им очередную порцию «счастливых» моментов.
А в доме, и правда, царила видимость мира и спокойствия. Но лишь видимость, которую создают, когда больше ничего не остается. Всё, казалось, текло своим порядком, с той медлительностью, что свойственна людям меланхоличного склада характера. Со стороны можно было увидеть лишь обычную жизнь, которая идет размеренно и неторопливо. Никто не вдавался в подробности. Никто не желал видеть и слышать, как трещит воздух, как накаляются все присутствующие. Все предпочитали не замечать и ссор, которые вспыхивали и потухали, вспыхивали и потухали. С той активностью, с которой Роуз и Ник начинали очередной скандал, могли бы позавидовать все пары, считающие себя богами ссор. Но на самом деле, чем больше они уставали, чем сильнее их терзали невысказанные мысли, тем острее был конфликт. Не потому что они черпали энергию и вдохновение из этих стычек, а лишь потому, что ссоры им напоминали о том, что жизнь все-таки продолжается, и что они ещё до сих пор способны на яркие эмоции, действующие отрезвляюще. Но чтобы они не делали, они ничего не могли остановить. Проблемы, как снежный ком, с каждым метром, который они пролетали, становились все больше и больше, они накапливались и накапливались, и в какой-то момент могли превратиться в такой объем, который им вдвоем просто не вытянуть на своих плечах. Ведь у всего есть пределы разумного. Только эти пределы жизнь, казалось, позабыла. Сначала Роуз могла тешить себя мыслью о том, что они на самом деле ползут вверх, а неурядицы, если их можно так назвать, всего лишь мелкие неприятности, которые они должны преодолеть. Но чем больше проходило времени, тем лучше она начинала осознавать тот факт, что летят то они как раз-таки вниз. Просто вниз. Без всяких предисловий и без всякого предупреждения.
От числа 13 Розмари, по странному стечению обстоятельств, уже ждала какого-то подвоха. Шестым, седьмым, восьмым, а так же девятым чувством, она чувствовала, что так просто этот день не пройдет. Уже даже не нужно было заключать сделки с Богом и Дьяволом, чтобы точно знать, что все будет хорошо. А не будет. Интересно, и где они все так провинились? Наверное, единственным счастливым человеком в их семье, была маленькая Лили, которую в силу возраста не тревожили никакие проблемы. Ей вполне хватало осознания, что её родители рядом. Она единственная, кто спокойно спал по ночам, не мучился от мыслей и не задавал вопросы в тишину, на которые все равно никогда не получит ответа. Глядя на малышку, хотелось улыбаться и радоваться вместе с ней тем открытиям, которые она делала каждый день. Откуда-то даже находились силы, ради этих мелочей, которые должны остаться в их памяти навсегда. Но сегодня, в честь какого-то, видимо, праздника в Аду, даже Лили решила потрепать остатки нервов своим неопытным родителям. Детский плач не умолкал ни на секунду уже два с половиной часа. Никакие уговоры, обещания и увещевания не действовали. Розмари хотелось застрелиться, потому что она не знала, что конкретно нужно её дочери. И за два часа она этого так и не поняла. То ли ужасный характер, доставшийся по наследству, заставлял Лили испытывать терпение своей далеко нетерпеливой матери, то ли какая-то другая весомая причина, которую никто не мог разгадать. Но, так или иначе, плакать она не переставала, а любые попытки уложить её спать терпели поражение.
- Твоя очередь успокаивать это маленькое исчадие Ада, - Роуз передала надрывающуюся дочь Нику, - обычно ты ей нравишься больше, чем я. Так что, вперед., - Лили и правда почему-то предпочитала руки Ника. Он весь в целом действовал на неё, как снотворное. И слава богу. Однако стоило Розмари сесть на кресло и выдохнуть, как где-то в глубине дома зазвонил телефон. Вставать, искать. Господи, кому она опять понадобилась? Розмари сползла со своего сидячего места и пошла разыскивать трезвонящий аппарат. Возможно, именно он раздражал малышку. Ибо звонил каждые десять минут, но это не мешало Роуз оставлять его в абсолютно неожиданных местах. Видимо, на ней сказывалась усталость и хронический недосып. Телефон она нашла. Правда, не там, где ожидала. Но нашла же, а это самое главное. Звонили с неизвестного номера. Роуз нисколько не удивилась. Ей постоянно звонили какие-то непонятные личности, пытались пробиться через её иногда порядком тормозивший мозг, желающий больше всего спокойно выспаться, а не познать глубинные тайны Вселенной. И в этот раз Розмари ожидала нечто подобного, ничего не несущего в себе разговора. Она даже надеялась, что кто-то просто ошибся номером и ей не придется делать заинтересованный голос. И лучше бы это действительно кто-то просто ошибся номером…. Розмари не могла взять в толк, зачем неизвестный человек на другом конце провода выпытывал у неё, кто она есть и кем является не безызвестному Николасу Франклину и его достопочтенной семье, от которой уже практически ничего не осталось. А потом она никак не могла понять, что от неё хочет госпиталь. Медсестра твердила как будто заученную речь. Она то торопилась, то вдруг замедлялась. И как то слишком много в её речи было слов «сочувствую», «соболезную», «утрата» и «горе». И слишком много имени матери Николаса, с которой Роуз еле-еле нашла общий язык. Роуз безбожно тупила. До неё никак не доходил смысл сказанного.
- Я вас поняла. Мы обязательно приедем, как только сможем, - на автоматизме ответила девушка, когда до неё таки дошел смысл, когда медсестре удалось до неё достучаться. Минут десять она стояла, держа телефон в руках, пытаясь осознать, что только что произошло. Немое отупение взяло над ней верх. В голове крутилась одна и та же мысль. «Её больше нет. Это сердечный приступ». Но стоило отойти от первого шока, как в голове закрутилось совсем другое. «Ни за что не поверю, что у молодой в полном расцвете сил женщины случился сердечный приступ. Её, несомненно, подкосила смерть Шерон. Она подкосила нас всех. Но она же чувствовала себя хорошо и тем более никогда не жаловалась на сердце. Что могло случиться?». Уже было, в принципе, не важно, что произошло несколькими часами ранее. Важен был лишь исход…. Ещё несколько минут Розмари стояла на кухне, куда ушла, чтобы поговорить. Она бы простояла здесь всю жизнь, если бы можно было не возвращаться в спальню, не видеть его глаза. Если бы можно было отмотать время назад! Если бы можно было ему не говорить. Но не сказать она не сможет. И сказать тоже. Ну, почему эту новость должна говорить именно она?! Почему не позвонили ему?  Он ведь  сын, а она всего лишь невестка. Но нет, позвонили именно ей. И лишь потому, что номер Ника нужно было искать, а номер Роуз был вбит в базу.
Оставив телефон на кухне, Розмари вернулась к Николасу и дочери. Как бы она не старалась делать вид, что ничего не произошло, все равно на её лице было написано все крупными буквами. Да и Ника уже не так легко провести, как в первые месяцы их знакомства. Иногда Роуз даже казалось, что он читает её мысли. И вошла она в спальню с твердым решением сказать ему, что в его маленькой семье стало меньше на одно человека, а могил на кладбище увеличилось. Но стоило ей открыть рот, как голос сразу же куда-то пропадал. Поэтому не найдя ничего лучше, она стояла на пороге, слушая тишину, и ждала, когда же он задаст вопрос, который задает всегда. Она ждала одного единственного вопроса «Кто звонил?». У неё даже не возникло мысли хоть как-то подготовить его к такому известию. Ведь к нему не подготовить. Этот удар не смягчается. Никогда.

[NIC]Rosemary Franklin[/NIC]
[AVA]http://s6.uploads.ru/VDC6p.jpg[/AVA]

Отредактировано Amelia O'Dwyer (2015-10-02 12:33:10)

+2

3

Кто-то когда-то сказал, что смерть — не величайшая потеря в жизни.
Величайшая потеря — это то, что умирает в нас, когда мы живем...


Сколько человеку нужно потерять, чтобы расплатиться за все совершенные им грехи? Как долго должен он страдать за глупые ошибки, оставленные в прошлом? Как сильно сожалеть ему необходимо, дабы раскаяние его возымело смысл? Зависит от греха цена расплаты. Все мы грешны, в том нет сомнений. Кто-то совсем увяз в грязи, а есть и те, что сторонятся чистоты. Но от проказницы-судьбы не скрыться. Палки в колеса она поставит на два счета. Одну ошибку заставит допустить, за ней вторую. И далее без счета. Так и сойдете вскоре вы с праведного пути, вдруг оказавшись на проселочной дороге. Расплата не заставит себя ждать, но и избавить вас от душевных мук или физических страданий она спешить не будет. Выждет срок, с терпением дождется дня расплаты и с радостью приступить к злодеяниям, ломая человеческие жизни и заставляя грешников жалеть!
Настенные часы пробили шесть. За тем и семь. Восьмой час изволили они отбить порядком громче. Девятого мужчина уже не дожидался. Лежа на диване, он смотрел в потолок, пытаясь очистить мысли, которые без конца разрывали его. Невольно в памяти всплывали воспоминания. Пожара в детстве, с которого все началось. Казалось бы, он спас ее тогда, не дав ей выпасть из окна, помог ей с матерью выбраться из дома и не сгореть заживо, в отличие от отца. Кто знал, что все так обернется; что то спасение со временем станет равнозначно убийству. Не зря говорили, что не только семья, но и весь их род безбожно проклят. И нужно было дать тогда им умереть, избавив от тех тягот и страданий, что их в дальнейшем ожидали рядом с ним. Все получилось так, что это он убил свою семью. Сестру родную, друга лучшего, отца.  Убил их всех еще задолго до их фактической гибели. Убьет и мать, и Роуз, ребенка… По его пятам словно шагала смерть, забирая жизни у тех, к кому Ник имел неосторожность и глупость привязываться. Своим отношением, сам того не понимая, он ставил крест на людях, которых всей душой хотел спасти, за которых он был готов пожертвовать собою. И лучше б он сошел с ума, нежели пытался бороться и что-то изменить. После всего, что пришлось пережить за последние дни, месяцы и годы, смерть казалась редчайшим даром, ведь стоило его только взять, как прошлое, настоящее и даже будущее превращается в пыль, забирая с собой всю боль, как душевную, так и физическую. Легче умереть, чем продолжать бороться, когда надежды уже нет…
Невольно вспоминались похороны, прошедшие почти две недели назад. Честно говоря, Николас был несколько удивлен, увидев более сотни человек, пришедших почтить память Шарон Франклин – милой, доброй девушки с огромным, любящим сердцем; его сестры. Она не заслуживала такой ранней и страшной смерти. Стоя у открытого гроба, мужчина не мог оторвать глаз от ее губ, кои в последние минуты жизни замерли в безмятежной, счастливой улыбке. Он никогда не понимал сестру, не видел красоты в том, чем она часами могла восхищаться; не видел смысла в ее поступках, фразах, чувствах; считал ее неправильной. Ведь она улыбалась, глядя в глаза смерти. Улыбалась и, наверное, радовалась. Сколько раз Ник слышал от Рони, что лучше бы она сгорела тогда заживо, при том ужасном пожаре, когда погиб отец. И каждый раз воспринимал ее слова не в серьез. Толька тогда, глядя на ее безжизненное, бледное лицо, чувства под кончиками пальцев холод ее тела, он понял, что именно все это время она пыталась ему сказать, порой ограничиваясь косвенными намеками, а иногда бросаясь правдой прямо в лоб. Его то в жар бросало, то в холод, то пробирало мерзкой дрожью. Он слышал всхлипы со сторон, смотрел на скатывающиеся по щекам матери слезы, принимал лживые соболезнования, смотрел в глаза смердам, явившимся только за тем, чтобы извлечь из смерти родного ему человека выгоду; он сохранял спокойствие, завидуя собственной выдержке и стараясь не сорваться и не убить кто-нибудь, ведь все они, все эти упыри заслуживают смерти! Они! Не Она!
После похорон Франклин поехал в пустующий особняк, не желая никого видеть и слышать. Не нужно было ему утешение!. Поминок не было, как не было и застолья, где неизвестные тебе люди говорят о сестре, обсуждали ее жизнь… Они ее не знали и не достойны были упоминать ее имя, даже вскользь! Мужчина провел бессонную ночь, гася верным коньяком разрывающее грудь желание кричать, проклинать Всевышнего за несправедливость, рвать клочьями волосы и бить ненужный хлам. Но боль не уходила, как и чувство вины за ее смерть… Ни единой слезы не упало тогда с его глаз. Николас сидел на полу, глотая спиртное, и смотрел на фотографию. Их фотографию, единственную, которую сделал отец, когда они были еще детьми. Шарон сидела на качелях в своем любимом зеленом сарафане, который мать до сих пор хранит у себя дома, а Ник раскачивал ее, все сильнее и сильнее. Они смеялись, щурясь от ослепляющего летнего солнца. Тогда они смогли на несколько часов забыть, что ненавидят друг друга и, наконец, вспомнить, что они – семья. Он сжег ее, эту чертову фотографию. Как и все вещи, что напоминали ему о сестре. На следующее утро Франклин продал сеть ресторанов и все акции, которыми она владела. Он думал, что тогда боль несколько утихнет, но чем больше проходило времени, чем сильнее становилось осознание потери, тем больнее в груди сжималось сердце от одного воспоминания о ней.
Вернувшись домой, мужчина старался не говорить об этом и обрубал на корню, когда Роуз пыталась начать на сию тему разговор. К слову, одного раза ей было достаточно, чтобы понять нежелание мужа вспоминать гибель сестры. Она была умной и понятливой, за что Ник ее неустанно благодарил. Пусть не вслух и не словами, но он ей был безмерно благодарен. За неестественное понимание, за любовь, которым она его окружает, за поддержку, за дочь, за то, что она появилась в его жизни и перевернула все с ног на голову. При этом молился о том, чтобы она ушла. Быть может, возненавидела и бросила его, и больше никогда не возвращалась. Пережить ее уход он сможет, сможет жить с мыслью, что с ней все хорошо, что она жива; но не пережить ее потерю.
С каждым днем становилось все тяжелее и невыносимее. Он больше не пил, практически не ел, не спал… Страшно было выходить из квартиры, страшно в ней было безвылазно сидеть. Николас боялся оставить жену одну с ребенком даже не секунду, ведь эта секунда потерянной бдительности может стоить им всем жизней. Мужчина не мог сомкнуть ночью глаз, сжимая в крепких объятиях подсапывающую Рози и слыша дыхание дочери за спиной. Вдруг все исчезнет, стоит ему уснуть. И сможет ли он проснуться… Две недели. Две недели он практически целые сутки находился дома, по телефону общаясь с Виктором и из необходимости выбираясь в магазин или на прогулку с семьей. С семьей. У Него и Семья. В это было слишком трудно поверить. Ради них Франклин держался, не опускал руки, пытался жить и мыслить, как раньше. Из любой ситуации они с Розмари всегда находили выход, всегда изобретали велосипед и встречали неприятности как подобало победителям по жизни. Ник скучал по тем временам, тогда все казалось таким простым и решаемым – стоило всего лишь призадуматься, как ответ сам собою находился. Сейчас же они зашли в тупик. Надежды не оставалось, пусть и хотелось в нее верить, верить в чудо. Франклин понимал, что сломался уже давно, но он не мог допустить, чтобы сломать и его опора – любимая женщина и хранительница его жизни. Без нее он станет никем… Все, что он делал, он делал ради нее.
Слушая плач малышки Лили, мужчина пытался уснуть, приложив к раскалывающейся голове мешок со льдом. Твое суток без сна сказывались и скрывать накопившуюся усталость было невозможно. И почему-то именно тогда, когда появился свободный час для сна, ребенок без умолку кричал, пытаясь докричаться до родителей. Но ее не понимали, а если и понимали, то не так, как ей хотелось бы. Лили чувствовала, что происходило вокруг, и даже более того, но вот сказать об это не могла, а потому без конца плакала и кричала, если сил молчать уже не было. Еще до рождения Николас уверял Роуз, что ребенок в большей степени пошел в мать. Уж характеры у них точно были одинаковые, как и желания, причуды, предпочтения. Поэтому они и не могли найти «общий язык», так как были чересчур похожи. Засыпать Лили частенько без отца отказывалась напрочь, как и Розмари не могла сомкнуть глаз, пока ее несносный муж не вернется домой. Его руки и прикосновения действовали подобно успокоительному. Он здесь, он рядом. Живой. И больше никуда не уйдет.
Поняв, что отдых в таком шуме ему может только сниться, Николас отбросил мешок со льдом куда-то в сторону, не задумываясь, куда эта прелесть может попасть. Впрочем, даже если бы разбилась цветочная ваза из чистого золота, стоимостью почти в десять тысяч долларов - он бы вряд ли обратил внимание на сию потерю. К чему волноваться из-за вещей, которым свойственно биться, ломаться, выходить из строя, когда не видишь в них той красоты, что ранее вдохновляла и радовала глаз? Зачем эта пустая трата денег, если счастье - вот оно, прямо под ногами? Но нам его топтать, конечно, в радость. За даром - значит, не годно. Неужто счастье измеряется деньгами? Тогда почем нынче человеческая жизнь? А жизнь родного человека? Увы, не ходовой товар. Велик и тяжек он, как и тяжка его потеря, после которой ты неожиданно начинаешь его ценить, дорожить им, как бесценным сокровищем. Слишком поздно. Бессмысленны становятся все вещи, дни давно прошедшие, слова. В душе более не найдется уголка, где можно скрыться. От глаз чужих, от скверных, бранных фраз, от мнения чужого и жизненных проблем, безмерно угнетающих тебя. Жизнь медленно теряет смысл, становясь похожей на черно белый фильм, где все эмоции и чувства имеют почему-то один и тот же цвет. Погода портится и безмятежный лучик света, казалось бы, сверкающий в конце тоннеля, к спасению ведущий, и полон он надежд, до боли обжигает своею мерзкой красотой. Теряет время счет, мир медленно уходит испод ног, теряешь ты в мгновение опору, надежду, веру. Пред взором тьма. И нет ей ни конца, ни края.
Сонно потирая глаза, Николас вышел из спальни. В помятой черной рубашке, в мятых штанах, сжатых кожаным ремнем. Вернувшись с работы, где улаживал дела, требующие его срочного вмешательства, он даже не удосужился переодеться. Мужчина не спеша прошел на кухню, где налил себе стакан воды испод крана, затем достал с полки оставленную им там вчера упаковку таблеток. Выпив две из них и сделав пару освежающих глотков, Франклин взглянул через спину на жену, пытающуюся успокоить малышку Лили, которую опять что-то беспокоило. Она устала, не меньше его. Им обоим нужно было отдохнуть, взять тайм-аут в их бесконечной игре на выживание. Поняв без слов мимолетный взгляд Рози, Николас подошел и забрал надрывающегося ребенка к себе на руки. – Ну чего ты разворчалась, м? – Прошептал он нежно, аккуратно приживая малышку к груди. Уже через несколько секунд Лили прекратила испытывать голосовые связки на прочность, продолжая изредка подскуливать, подобно беспомощному котенку, умоляющего спасти сбитую машиной мать. Малыш знает, что она уже умерла, что ее больше нет, но из последних сил держится за исчезающую надежду. Вдруг кто-то придет, вдруг кто-то спасет ее!
Ник бродил босиком по полу, плавно покачивая ребенка… Лили сосала большой палец и глядела на отца широко распахнутыми глазами. Они смотрели друг на друга. И понимали. И не нужно было слов. – Ты бы поспала… - Задумчиво пробормотал мужчина. - Роуз? – Подняв голову, Ник понял, что жена ушла на кухню. До слуха не сразу донесся звук звонящего телефона, но уже тогда сердце сжалось. Попытки прислушаться к голосам ни к чему не привели. Молчание – единственное, что разрывало тишину. Прошла минута, за ней вторая, третья. От угнетающей неизвестности становилось хуже, страшнее. Глазки Лили устало слиплись, ребенок, наконец, уснул. Но что-то покоя не давало, сердце тревожно замерло в груди. Прошло еще несколько минут, пока Роуз не вернулась в комнату… Стоя спиной ко входу, он чувствовал ее приближающиеся шаги, но обернуться не находилось сил. Тяжко выдохнув и поправив распашонку на Лили, он повернулся, поднимая взгляд на любимую женщину.
Ее глаза. Соприкоснувшись с ними, Ника бросило в озноб. Столько боли искажало ее уставшее лицо, столько волнения тонуло в ее глазах и столько слов срывалось с ее бездвижных, молчаливых губ, что аж закладывало уши. В горле образовался горький ком, мешающий вдохнуть. Не за чем дышать. Отравлен правдой воздух и черен стал весь свет. Померкли мысли, глаза потухли, а взгляд опустился на малышку. Уголки губ дрогнули в улыбке. В улыбке, что олицетворяла неизбежность. Судьба смеялась над ними, над их беспомощными попытками сопротивляться ей. В два неровных шага Франклин оказался у детской кроватки. Прильнув губами в макушке Лили, мужчина опустил малышку на белоснежную простынку, наблюдая за тем, как девочка неуклюже ворочалась, в поиске своего вкусного пальчика. Он улыбнулся вновь. Едва заметно. И бросил взгляд на Роуз, пытающуюся ему что-то сказать. Не могла. – Куда мы должны приехать? – Дрожащим голосом задал он вопрос. Зачем? Ведь не хотел он слышать ответа! Ник подошел к любимой, остановившись в полушаге. Коснулся грубыми пальцами нежного подбородка и утонул в ее очах. Было ужасно больно. Больно смотреть и чувствовать, как внутри тебя что-то безвозвратно погибает. Еще одна частичка. Опора шаткой вдруг становится, тело бессильно, ноги ослабели… - Скажи, Роуз. Кто звонил? – Замялся, сглатывая образовавшийся в горле ком в попытках подобрать слова… - Не держи в себе. Так лишь больнее. – Какой бы правдой ни была, как бы Николас не хотел ее слышать, он должен знать! Пусть предположений была уйма, одно хуже другого, честное слово. Звонили ей, а не ему. Кто и куда мог попросить их приехать? Из полиции звонили? Бред! Скорее из больницы. И ее взгляд, словно что-то внутри нее медленно, но верно умирало… Неужели с Джо что-то случилось? Или с ее родителями? «Черт возьми, Рози! Скажи!» - Я помогу… - Врал. Помочь он тут ничем не сможет…

[NIC]Nicholas Franklin[/NIC]
[AVA]http://s6.uploads.ru/xc29i.png[/AVA]

+1

4

Бог просто устал нас любить,
Бог просто устал…

Чудес не бывает. Их нет. Оглянитесь вокруг, посмотрите на этот мир: серый, унылый, с полинявшими красками, наполненный под завязку несчастными людьми, которые улыбаются вымученными улыбками, смеются поддельным смехом и рисуют в глазах мнимую радость. Разве в этом мире может жить чудо? Разве похоже, что на этих улицах, запруженными сотнями разных машин, спешащих людей и беспечных животных поселилось чудо? Его нет. Наверное, потому мы и создаем лишь видимость, что живем. Чуда нет, и никогда не было. Его придумали те, кто пытался поднять дух людей, пытался вселить надежду и веру в лучшее. Его всего лишь придумали. А мы поверили. Тысячи паломников бродят по свету, разыскивают следы этого самого чуда и не находят. Да и вряд ли когда-нибудь найдут. Но, так или иначе, все мы выращены на одинаковых сказках, на похожих сюжетах, толкующих нам о чудесах, происходящих с героями на каждом шагу. Однако ведь это неправда. Всего лишь умысел, пусть был и придуман ради добра и мира на Земле. Розмари, как и миллионы других малышей, тоже выросла на этих сказках. Она, так же как и другие дети, верила в то, что все это когда-то происходило на самом деле, и что Тридевятое царство вовсе не фантазия автора, а реально существующее место. Но вера в сказки была равносильно вере в Утопию. И поэтому она исчерпала свой лимит ещё много лет назад. Ещё маленькой девочкой с не по возрасту серьезным выражением лица, Роуз твердо заявила родителям, что все это не имеет никакой рациональной основы, а, следовательно, не существует. Переубедить никто и не пытался. Все давно не верили в чудо, просто было положено рассказывать о нем детям, вводить тех в заблуждение. Взрослые поступали так, как считалось правильным. И не их то вина, что у детей был аналитический ум хорошего математика и все случаи, так или иначе тянущие на чудо, они с уверенностью ниспровергали теорией вероятности.
Чудес не бывает. Именно в этом Розмари убеждалась каждый день. Они все в этом убеждались, ожидая все новых и новых ударов судьбы. И им ничего не оставалось, как находится рядом друг с другом, не внося разлад хотя бы в межличностные отношения. Но стоило им собраться вместе, начать говорить о чем-нибудь, как так или иначе все разговоры сводились к грустным и печальным событиям, имеющим место быть в их жизни. Миссис Франклин часто говорила о Шарон, и не найдя иного слушателя, кроме Розмари, все свое горе стремящимся потоком выливала на неё.  О любимой дочери она могла говорить часами, рассказывая какие-то детские выходки и истерически смеясь. Ей нужен был слушатель. Им всем он был нужен. Всем, кроме Ника, который, подобно раненому зверю, лишь отталкивал ближних и предпочитал справляться сам, забиваясь в темный угол. Шло время, но легче не становилось никому. У всех перед глазами по-прежнему стоял тот серый день на кладбище, заполненный разными людьми, что-то говорящими и говорящими, и спокойным лицом Шарон, исчезающим из их жизни навсегда. И лишь один человек смог сбежать от всего этого, от мучительных воспоминаний, от душераздирающих слов, которые без конца всплывали в голове, вызывая лишь приступы бесконечного ужаса. И этим человеком стала миссис Франклин. Она сбежала от этого мира, оставила их троих бороться с тем, что будет дальше…. И не будет больше этих пусть и печальных разговоров, кратких и немного виноватых взглядов. Не будет ничего. Ни о чем другом, кроме как о матери Николаса, Розмари думать не могла. И все её мысли отражались на её лице. Но она даже не пыталась избежать пытливого взгляда Ника. Она смотрела на него и видела лишь глубоко несчастного человека, который мог отзываться о своих родственниках как угодно, но при этом любить их всем сердцем. Ей было больно смотреть на него такого. Безумно больно. За кратчайшие сроки он стал ей не только лучшим другом, советчиком, мужем…. Он стал для неё Миром, он стал её Вселенной, что умирала на глазах. И сейчас Розмари отдала бы все, лишь бы вся их жизнь стала страшным сном, одним из тех нелепейших кошмаров, что часто снятся в полнолуние, когда по преданиям милой старины просыпается вся нечисть. Но, увы, это была реальность, пугающая до ужаса реальность, нисколько не похожая на их Утопию, которой должна была стать.
Розмари готова была расплакаться, заставить мир рухнуть, повернуть время вспять, да сделать что угодно, лишь бы не разбивать его мнимое спокойствие вновь. Однако ничего она сделать не могла, как бы страстно не хотела. И сказать она тоже не могла. Слова не шли. Казалось, что она и вовсе разучилась говорить.
- Ты ничем не сможешь мне помочь, - тихим голосом отозвалась девушка, перехватывая его руки в свои, - пойдем, - она осторожно вывела его из спальни. Не зачем было тревожить только-только затихшую Лили. И только теперь Роуз поняла, почему их девочка плакала два часа кряду. Она знала, она одна из них, все знала и чувствовала. Но они её не слышали. Успокаивали, убаюкивали, не в силах выслушать то, что она пыталась донести до них своим криком.
- Звонили из госпиталя, - и что дальше? Что сказать ему дальше? Что все будет хорошо? Не будет, черт побери, ничего не будет хорошо! Она не могла произнести это предложение, которое бы выбило почву у него из-под ног. Но сказать было нужно, даже если её слова будут приравнены к выстрелу в висок.
- Ник, - что сказать? Мужайся, мой друг? Но ведь это же просто смешно! Она никогда не говорила таких слов, никогда не сообщала близким о том, что кто-то умер. Это был её первый опыт…. К счастью.
- Час назад умерла твоя мама, - вот и все. Одним маленьким предложением она стерла все то хорошее, что ещё оставалось в их жизни. Розмари хотелось прижать к себе Ника, гладить его по голове и успокаивать только лишь своим присутствием. Но делать этого она не стала. Вряд ли бы её действия помогли ему чем-нибудь. Ведь нет рецепта от несчастья. Нет рецепта, как помочь тому, у кого горе разрывает душу. Нет рецепта. Нет и чуда. И уже давно нет их самих, остались лишь их тени, беззвучно скользящие по поверхности земли. Больше не осталось ничего.

[NIC]Rosemary Franklin[/NIC]
[AVA]http://s6.uploads.ru/VDC6p.jpg[/AVA]

+2

5

Что бы кто ни говорил, мечты вредны для организма, особенно для человеческой психики, не способной порой выдержать и сотой доли того, что на нее возложено судьбой. Они подобны наркотикам, которые постепенно вызывают настоящую зависимость, в которой реализация людских грез являет собой очередную дозу райского блаженства - сказочного, беззаботного мира, без боли, страха и невинных смертей, да и смертей как таковых. Его жители проживают целую вечность, каждый день начиная с чистого листа, с воплощения еще одного бесполезного желания. Люди отчаянно сбегают от страшных реалий, ища спасение в воображаемых мирках - там, где им не будет ничто угрожать, где они будут чувствовать себя в абсолютной безопасности и защищенности, где каждый из них будет немножко королем. Утопая в мечтах, человек слабеет, теряет способность мыслить адекватно, постоять за исчезнувшие со временем идеалы, что уж говорить, он теряет в мечтах самого себя. В попытках обрести желанное люди переступают через закон, вытирая о человеческие жизни ноги, они стремятся к мнимому совершенству, с каждым шагом отдаляющемуся от них. Дальше и дальше. До тех пор, пока оно полностью не скроется за горизонтом, пока не исчезнет из поля зрения. Тогда медленно замедляется шаг, опускаются руки. И каждый некогда мечтатель считает себя несправедливо брошенным, обманутым судьбой. Вина на ней, не на них. Она не приложила никаких усилий, чтобы они добились чего-то в жизни. Они ж и на секунду не могут себе представить, что на самом деле судьба берегла их от того, что им заведомо будет не по силам. Если уж эти глупые людишки не могут справиться с собственными амбициями и представить на секунду, что жизнь не такая сказочная и прекрасная, какой они ее видят за розовыми очками, то какие тут к чертям проблемы, трудности, черные полосы да обязательства? Они не выдержат столь тяжелого груза, так опрометчиво возложенного на их хрупкие, беспомощные плечи. Мечтать - дело благое, но не приносящее никакой пользы. Ничего, кроме разочарований и жизненного дисбаланса. Ничего, кроме разрушения видения реальности и последующего имитирования существования как такового. Не жизни - лишь жалкого подобия. Оно не приносит ничего, кроме бесчисленных "передозов" и как следствие - не таких уж и невинных смертей. Данных последствий Николас старательно пытался в детстве избежать. Однако из года в год все отчетливей понимал, что это сделать невозможно, не избавившись от самого главного и одновременно самого для него опасного - желания мечтать. В его мире...в его с отцом мире не было места дурацким мечтам. "Ты выше этого дерьма, сынок. Поэтому не забивай им себе голову." Сказал когда-то Майкл своему семилетнему сыну. Не в такой интерпретации, но смысл оставался тем же. Не стоит наверное упоминать, что он тогда приставил к мальчишке пистолет и обещал "сделать из его мозгов кровавое рагу", то есть выстрелить, если тот допустит хотя бы мысль о том, что он не сможет этого сделать, что он не способен спустить курок и убить собственного сына. Тогда, глядя этому сумасшедшему в глаза и видя в них до ужаса напуганного себя, Ник понимал - отец и вправду мог выстрелить. Ему не нужен был "бракованный товар". И Франклин из кожи вон лез, дабы не стать им для любимого, единственного и неповторимого отца. Уже тогда мальчишка заставил себя забыть о том, что жить нужно самых худшим, а не ублажать себя наивными, детскими мечтами о светлом, счастливом будущем. Его не будет. Никогда.
В комнате становилось невыносимо душно. Мужчина задыхался от воцарившейся в ней безысходности, не мог позволить сделать себе и глотка отравленного ею воздуха. Он не мог дать ей овладеть своим сознанием. Правда, чего греха таить, Ник уже был ей подвластен. Целиком и полностью. Глядя в любимые глаза, которые когда-то, вроде бы даже совсем недавно, от одного его вида загорались так, что в них хотелось заживо сгореть, без остатка, мафиози знал лишь одно - надежды больше нет. Ни на что. И зря он допускал мысли о том, что их семья будет такой же, как все; что рядом с ним они смогут быть в безопасности; что после смерти отца ему больше не придется убивать. Увлекшись мечтами, Франклин ненадолго позабыл о том, что в реалиях его мира это не только казалось, но и было невозможным. И ему о том любезно напоминали, за разом раз, лишая его всего, чем он когда либо дорожил, убивая всех, кого он когда либо любил. И раз за разом Николас отказывался верить, что кто-то способен оспорить его жизненные убеждения и что-то может их изменить. Продолжал мнить себя человеком, над которым судьба не властна - он сам ее создает и сам ее проживает. Ник до последнего не верил, до того самого момента, когда ему сообщили, что его родная сестра покончила жизнь самоубийством. В тот момент мир под ногами перевернулся и над головой стала возвышаться огромная земляная глыба, готовая вот-вот обрушиться и раздавить его в лепешку. Не могла Шарон бросить мать, не могла оставить своего глупого брата, в конце концов. Тогда мафиози осознал одну простую истину: все изменилось и от него больше ничего не зависит. Он больше не пользуется уважением, его никто не боится и он ни на что не может повлиять. Франклин стал самым обычным человеком, способным на любовь и сочувствие, понимание и прощение, но строго подчиняющимся чужой указке. Он больше не создает правила - он им слепо следует. В его силах сейчас только стоять, смотреть, как рушится мир, и понимать, что ничего не может изменить. Что он - никто, и звать его никак.
Почувствовав прикосновение ее рук к своим, мужчина едва вздрогнул. Они были ледяными. Ее всегда теплые, нежные ладошки сейчас были бледны и холодны. Он моргнул - не верил, что перед ним стояла Рози, та вечно жизнерадостная, позитивная, даже в самой безвыходной ситуации не опускающая рук и, будучи незаменимой опорой, не позволяющая ему самому пасть духом женщина, любовь всей его жизни. Сейчас же в ее глазах не было ничего, кроме боли. Она как будто не хотела жить, вдоволь натерпевшись и настрадавшись за последний год. Год, проведенный рядом с ним. Он испортил ей жизнь, заставил ее уйти от мужа, с которым она на самом деле могла быть счастлива, приковал к себе, боясь, что в одно мгновение она исчезнет, сбежит, оставив его одного. Ник не мог ее отпустить, страшась одиночества, без которого ранее своей жизни вовсе не представлял. Выходя из спальни, мужчина смотрел на нее и пытался прочесть ее мысли, пытался понять ее взгляд. Без толку. В мгновение он растерял все свои умения и навыки, коими ранее владел в превосходстве, открыто боясь того, что он мог увидеть. И был готов к тому, что она уйдет. На ее месте он сделал бы точно так же.
Розмари говорила коротко, явно выдавливая из себя слова. Ей не хотелось говорить от том, что же ей поведали несколькими минутами ранее по телефону. Но Франклин настаивал, так как он должен был знать все, что касалось его жены. Он был тем еще собственником и даже ее проблемы, неприятности и невзгоды воспринимал как свои собственные, разбираясь с ними точно так же - один на один. Именно поэтому Ник хотел услышать правду, какой бы горькой она ни была. Скорее всего он окажется бесполезным, но при этом сделает все, что на тот момент было в его силах. Звонили из больницы - об этом Николас знал наверняка, и сейчас Розмари подтвердила его предположения. Хоть в чем то он не ошибся. Ник чуть сильнее подтянул ее к себе, чувствуя, как с каждой секундой руки жены дрожали все сильнее. Кровь стыла в жилах и никакой адреналин не мог разогнать ее по организму, который уже приготовился к самому худшему - смерти. Роуз позвала его по имени, а со стороны показалось, словно она стояла перед Богом и просила прощение. Не столько за себя, сколько за тех, кто поистине совершил настоящий грех. Ник готов был простить ей все: постоянные промывания мозгов, регулярные истерики и абсолютное непослушание, страх, ложь. Что говорить, он готов был в тот момент простить ей даже измену, пусть и знал, что это чисто теоретически невозможно, лишь бы она перестала молчать и сказала хоть слово. И она сказала. Не слово. Одну единственную фразу, которой убила в нем все то, что они вместе строили по маленьким кирпичикам, стирая в кровь ладони, смахивая седьмой пот с упертых лбов и роняя неутешительные слезы. Розмари убила его. Убила его настоящего.
Отстранившись на шаг и освободившись от объятий ее рук, мужчина улыбнулся. Так, как улыбаются подростки, понявшие, что их развели глупой шуткой. Он как будто ждал, что Роуз громко засмеется, прыгая на месте от радости и будет неустанно повторять "попался, попался, попался!". Ник бы все отдал, чтобы она повела себя как и всегда, то есть как маленький ребенок, которого нужно без конца воспитывать. Однако в тоже время эта женщина умудрялась совмещать в себе и противоположные черты характера, такие как серьезность, ответственность или, например, здравомыслие. Она с непревзойденной легкостью меняла образ в зависимости от конкретных ситуаций. И сейчас Розмари была той, кого Франклин невольно уважал. За силу духа, за невероятное терпение, за искреннюю любовь и просто за то, что изредка она являлась ему и просто была рядом, вытирая с мужской щетины воображаемые слезы и помогая подняться с колен из грязной лужи. Мужчина понимал - нет места ни шуткам, ни смеху. Всего пару-тройку секунд его лицо озаряла улыбка, после чего бесследно исчезла. Она появилась в последний раз, на прощание. Ник без конца прокручивал в голове слова, произнесенные Рози. "Умерла твоя мама", "час назад умерла", "твоя мама", "мама"... "Мама..." Сглотнув застрявший в горле ком, мужчина отступил еще на шаг. Его глаза тускнели, теряли цвет, становились все более прозрачными. Отреченным взглядом он еще несколько мгновений смотрел на Розмари. В полном замешательстве, Ник даже представить не мог, как должен был реагировать на подобную новость. Наверное, его колени должны были предательски подкоситься, он упал бы на пол и дал волю слезам, которые уже больше двух десятков лет рвутся наружу вместе с той болью, которая пожирала его изнутри. Быть может, он должен был молча обнять жену, почувствовать защищенным в ее крепких, надежных объятиях и смириться с тем фактом, что его мать умерла. Точнее говоря, была безжалостно убита. Убита для того, чтобы Николас наконец-то понял, что он - ничто в этом огромном, безжалостном мире. Беспомощное человечишко, отчаянно цепляющееся за ускользающую жизнь. Или же он мог стерпеть, так же как и с Шарон. Когда ему сообщили о ее смерти, он не повел и мускулом. Бросил ледяное "понятно" и скрылся за дверью личного кабинета, заперевшись в нем на замок и отключив все телефоны. Однако сейчас мафиози не мог так поступить. Не мог.
Опустив взгляд в пол, Ник выдохнул. Все произошло настолько быстро, что он даже не успел себе дать отчет о собственных действиях. Сознание твердило остановиться, выбросить из рук этот чертов пистолет и больше никогда не поднимать его. Ни на Роуз, ни на дочь. Он не помнил, как снова оказался в спальне, не понимал, от куда у него в руках оказалось заряженное оружие, и не мог поверить, что еще бы чуть-чуть и он бы спустил курок. В это маленькое чудо, лежащее в маленькой кроватке и смотрящее на него огромными, материнскими глазами. Лили не думала плакать, как будто все осознавала. Казалось, в ту злосчастную секунду она единственная понимала своего отца, который вот-вот готов был ее убить. И не кричала, не звала на помощь. Мужчина тяжело дышал, глубоко и прерывисто, безрезультатно пытаясь унять дрожь, пробравшее все тело.
Стук за спиной, Ник резко обернулся, взяв на прицел жену, стоящую в дверном проеме и с ужасом смотрящую на него. Внезапно он замер, а вместе с ним замер и весь мир. Его руки больше не тряслись и взгляд был холоден и тверд. Николас бы не испугался за жизни Роуз и любимой дочери, если бы не почувствовал внутри себя былого равнодушия. Франклин резко стал спокоен, ловя себя на мысли, что убийством он может решить все проблемы. Как делал это раньше. Он осознавал, что убить их обоих было бы в данной ситуации самым верным из всех возможных решений, от чего пришел в неописуемый ужас. Мафиози готов был саморучно застрелить всю свою семью, точнее говоря то, что от нее осталось. А ведь точно так же Майкл... "Нееет! Его больше нет! Я убил его! Убил этого подонка!" Ник пытался овладеть собой, но все это не имело смысла. Мужчина был на взводе, а в таких случаях он всегда действовал по одному принципу: либо ты, либо тебя. Как учил в детстве отец. Всю свою сознательную жизнь он убивал и защищался, защищался и убивал. "Я не Майкл!" Но избавиться от желания нажать на курок не получалось. Николас продолжал стоять напротив Роуз и целиться в нее. Он поднял на нее оружие, на свою жену. Скулы крепко сжаты, холодный взгляд, уверенная стойка. Ни капли сомнений. И только где-то глубоко внутри, он кричал, забившись беспомощным мальчишкой в темный угол, и звал ее. "Мама..."
- - - - - - - - - - - -- Почему... - После минуты молчания он, наконец, подал голос. Ник чувствовал, как подступающие слезы режут глаза, но он не моргал. Уголки его губ дрожали, как и рука, в коей был крепко сжат пистолет. Снова. Снова его охватила дрожь. Он дышал собственным страхом, едко смердящим вокруг. Николас боялся, что мог потерять их, боялся себя, боялся тех мыслей, которые посещали его, когда он только направил оружие на Лили. В тот момент мужчина видел, как маленькая кроватка покрывается багровыми пятнами, капли крови стекают по матрасу, разбираясь о пыльный пол, а он смотрел со стороны на истерзанное пулей детское тельце и...получал удовольствие. Ника передернуло от одной только мысли, что он мог совершить подобное. Он никогда себе этого не простит. Он не человек. Он монстр. - Прости... - Грохот упавшего на пол пистолета казался оглушающим. Мужчина пошатнулся, припал к стене и стек по ней, хватаясь обеими руками за голову. - Прости, Рози... - Сквозь слезы бормотал он себе под нос, не в силах больше терпеть. Его трясло, его разрывало от боли. И он больше не мог держать ее в уезде. - Я больше так не могу, - подобно раненному волку скулил мужчина, поджав под себя колени. Ник смотрел прямо перед собой, но при этом не видел ничего. Он не видел будущего. - Не могу так жить, - И как бы это гнусно не звучало, в тот момент Николас думал не о матери, - Я не могу потерять вас...

[NIC]Nicholas Franklin[/NIC]
[AVA]http://s6.uploads.ru/xc29i.png[/AVA]

+2

6

Мы оказались тоньше хрупкого стекла, а все считали – мы  из равнодушной стали.

Человеческий мир. Он так хрупок. Как, впрочем, и сам человек. Они разрушаются, развеваются пылью и становятся призраками среди живых. Они легко уходят из памяти, оставаясь в ней чем-то эфемерным, похороненным под толстым слоем мыслей, эмоций и ощущений. Легко не заметить, как разрушился очередной мир, когда этот мир не касается тебя. Легко не заметить, как сломался очередной винтик в одном большом механизме, пока этот механизм функционирует. Легко. Но когда касается тебя, ты разрушаешься вместе с ним, совершенно не замечая этого. Ты разлетаешься по ветру, не замечая, как с каждым разом от тебя остается все меньше и меньше. Ты делаешь вид, что все нормально, умирая на глазах у равнодушных окружающий, спешащих по своим важным делам, совершенно не касающихся тебя. Ты превращаешься в призрака, глядящего на мир абсолютно пустыми, но темными, как сама ночь, глазами, в которых отражается мир, наполненный высотками и машинами, детьми и взрослыми, грустью и весельем, музыкой и танцами. Постепенно твой механизм, отлаженный с высокой точностью, замирает, вместе с тем, кто был твоим миром, кто бы твоим человеком, твоим идеальным винтиком. Он замирает, и вы превращаетесь в города-призраки, которые разрушатся так легко и просто, что никто и не заметит. Ведь все так хрупкое, хотя кажется крепким, как сама земля. Но только лишь кажется. Как кажутся настоящими кадры на кинопленке или люди на пожелтевших от старости фотографиях.
Розмари никогда не обольщалась ни на счет Ника, ни на счет того, что они справятся с любой проблемой. Она понимала, что не справятся. Что не смогут. И в первую очередь не выстоит она, слишком слабая и хрупкая женщина для такой жизни. Она знала, что легко сломается от чуть более сильного удара, знала и удивлялась, почему до сих пор стоит на ногах в собственной квартире и надеется на лучшее, которого уже, наверняка, никогда не будет. А секрет, в общем-то, был прост. Розмари держалась за Николаса, что утопал и тянул её за собой. Если они и шли ко дну, а именно к нему они и шли, так вместе, одним огромным механизмом, названным «семья». Розмари видела, как с каждым днём рушится мир Франклина и умирала вместе с ним, за него. Она неосознанно делала все, чтобы оградить его от этого мира, но не могла. Не могла ни спасти, ни защитить. А могла лишь прилагать усилия и смотреть, как ломается тот, кого невозможно сломать. Но карусель крутится, жизнь продолжается, а люди растворяются в небытие. И они растворялись. День за днем, минута за минутой. Чтобы Николас не говорил, как бы себя не вел, и мама, и сестра были его опорой, были его винтиками и пружинками. Они были сосредоточием его мира, который он прятал не только от Розмари, но и от самого себя. Прятал от всех, желая уберечь то, что уберечь нельзя. Розмари смотрела на него, ожидая проявления каких-либо эмоций. Но их не было. Разве она плохо его знала? Она знала его достаточно, чтобы понимать, что творится сейчас в его душе. Знала, однако, не могла разглядеть ни тени эмоций, которые ожидала увидеть. Вместо этого он улыбался, как улыбаются дети, не веря в произошедшее. Они ведь знают, что ничего плохого не случится, что смерти нет, все эти люди – это просто дурацкий розыгрыш, а мама, она сейчас зайдет и принесет с собой конфету. Николас как будто ждал, что она сейчас стукнет его по плечу, скажет, что всё это шутка, и они пойдут дальше заниматься своими делами. Только всё это не смешно. Розыгрыша здесь нет. С такими вещами не шутят. О таких вещах даже не говорят громко. О них говорят шепотом, прислушиваясь к ровному стуку стрелки часов и верному ходу времени. Розмари лично воткнула нож ему в сердце, хотя совершенно этого не хотела. Но разве ей позволили сделать выбор?...
… Она смотрела на него своими огромными темными глазами и не знала, что делать. Просто молчала. И не знала, куда деть руки. И не знала, как успокоить боль, разрывающую голову и душу. А Николас? Что Николас? Розмари видела, как он меняется, как превращается в того человека, которого она всегда боялась. Боялась до дрожи на кончиках пальцев, до сковывающего льда в душе, до паники в глазах и помутнения разума. Она должна была прижать его к себе и не отпускать, пока не вернется тот, кого она любила. Но стояла, будто приклеенная и смотрела глазами, полными ужаса и страха. Она проследила за его движениями ровно до тех пор, пока он не скрылся за поворотом. Нужно было идти следом, нужно было успокоить и в очередной раз сказать сладкую ложь о том, что в призрачном будущем все будет хорошо. Что у них всё будет хо-ро-шо. Даже если не будет. Даже если нет у них никакого будущего. Всё равно. Уже всё равно. Уже теперь наплевать. Они не железные, они не обязаны переносить всё, что происходит в их жизни. Они имеют право сломаться и уйти. Но только не сегодня, только не сейчас. Пережить ещё и эту ночь они должны хотя бы ради маленькой девочки, ещё совсем ничего не знающей о несправедливости этого мира. Лили не заслужила. Не заслужила родителей, готовых так легко сдаться и сломаться. Она не заслужила. А они? Они заслужили такой жизни? Двое людей, перечеркнувших свое будущее вместе с мечтами и жизнями любимых.
Несколько минут девушка слушала тишину, разрывающую пространство вокруг неё. Мир остановился. Всё остановилось. Не было ни машин, едущих навстречу своей судьбе, ни шумных соседей, решающих спорный вопрос обычным скандалом, ни даже привычных звуков Лили, которые Роуз слышала отовсюду. Кто-то нажал на кнопку «стоп», но забыл выключить колонки. Слишком тихо, слишком громко тихо. Тишина давит и убивает, тишина приносит с собой смерть или же её эфемерное ощущение. Розмари огляделась и пошла вслед за мужем. Запоздалые инстинкты отправляли её за ним, проверить, уследить. Сейчас Николас вряд ли чем-то отличался от малышки, требующей ежеминутного внимания матери. Но в отличие от Лили, он слишком взрослый, чтобы принять чужое внимание и чужую помощь. А ещё он слишком гордый для всего этого. И слишком упрямый. И слишком Франклин. Что ж, ему же хуже от этих сочетаний.
Интуитивно Розмари пошла в спальню. Но замерла на самом пороге. Она смотрела не на человека, она смотрела на монстра, готового убить. Говорят, что перед смертью пролетает вся жизнь перед глазами. Но то ли умирать Розмари ещё было рано, то ли люди нагло врали, но ничего подобного перед глазами у девушки не проносилось. Она смотрела на человека, который был её любовью, жизнью и опорой, смотрела и знала, что он сможет. Он сможет нажать на курок. И рука у него не дрогнет. Роуз молчала, понимая, что выплывать из этого Николас должен сам. Без её помощи. Тут она бессильна. В данный момент, она не более чем жертва. Она не более чем хрупкий мир, практически исчезнувший с лица земли. Она всего лишь сгусток страха, боли и огромной всепоглощающей любви, которая однажды хорошую девочку Роуз превратила в девушку, готовую убить ради спокойствия своей семьи и себя. Тоже, как и он, готовую убить. Убить окружающих. Убить взрывом своей самой лучшей бомбы.
…Розмари не просила, не плакала и уж тем более не кричала. Она ждала, готовая в любой момент присесть. Вряд ли она окажется быстрее пули, но хотя бы попытается. Раньше ей удавалось уйти от смерти. Может быть, удастся и сегодня? Скорее всего, удастся. От неё не ускользнула ни дрожь, ни страх Ника. Эмоции. Водопадом они обрушились на Франклина, топя его и заставляя Розмари глубоко вздохнуть и отбросить пугающие мысли. Она дышала, захлебываясь воздухом и жизнью. Захлебываясь эмоциями, разрывающими пространство. Боль, страх, ненависть, любовь, безысходность и беспомощность. Весь спектр. Весь мир. Все это – в одной маленькой комнате, где сошлись три жизни и три судьбы. Там, где сошлись в смертельной схватке жизнь и смерть. Там, где кончалась Вселенная. И там, где начиналась семья.
Медленно, боясь нарушить собственное хрупкое равновесие, Розмари подошла к Николасу. Если она начнет плакать, уже не остановится. Слишком много невыплаканных за год слёз, слишком много чувств, не выпущенных наружу, слишком много всего. Она опустилась рядом с ним на колени, отталкивая рукой пистолет. В её голове всё ещё эхом отдавался шум падения оружия и голос Николаса. Они стучали по вискам и переворачивали весы. Николас сломался. Понимаете, даже он сломался. А что остается ей? Розмари чувствовала, как ком подкатывал к горлу, как слезы жгли глаза. Она изо всех сил пыталась не заплакать, потому что так было бы нечестно. Она должна помочь ему, даже ценой собственного душевного спокойствия. Она просто должна. Но не может. Его слезы сбивают её с толку, его фразы уничтожают весь её мир. Он сломался сам и ломает её. Они ломают друг друга, как карандашный грифель и затупленная точилка. Но Розмари должна, должна остановить это нелепое падение в бездну, пока ещё не поздно. Она должна вытащить их обоих, пока у неё ещё есть на это силы. Пока у неё есть силы хоть на что-то.
- Ты нас не потеряешь, - тихо шепчет девушка, притягивая его руками к себе, - мы всегда будем в твоей жизни. Мы в твоем сердце, понимаешь? – как маленького, она гладила его по голове и успокаивала. Только сама успокоиться не могла. Её сердце бешено колотилось, а слезы, неконтролируемым бурным потоком стекали по щекам, оставляя мокрые дорожки, - мы будем с тобой, я буду с тобой. С нами всеми ничего не случится, - Розмари говорила и не знала, кого она успокаивает: себя или его. Она говорила и говорила, сбивчивые слова складывались в предложения, смысл которых крутился вокруг одного и того же. Как заведенная кукла, она уговаривала его и уговаривала себя, - у нас есть будущее, у тебя и меня. Оно есть. Оно наше, общее, - и неважно, что его уже нет. И, возможно, никогда не существовало. Оно есть хотя бы в маленькой девочке, которой они вместе дали имя Лили, - мы справимся. Ты слышишь меня? Мы с тобой справимся, как справлялись вчера, неделю назад или месяц. Мы справимся сегодня и завтра. И через полгода. Ты ведь мне веришь? – плевать, что она сама не верит в то, что говорит. Им просто нужно как-то дожить до утра. Дожить до утра и не свихнутся от боли, что разрывает души и калечит судьбы. Нужно только дожить. До утра.

[NIC]Rosemary Franklin[/NIC]
[AVA]http://s6.uploads.ru/VDC6p.jpg[/AVA]

+1

7

Будучи готовым отдать все и пожертвовать всем ряди тех, кого он мог назвать своей семьей, мафиози понимал, что ничего уже не изменить. Казалось бы, всего один звонок, и Роуз с Лили смогут спать до конца дней спокойно, не опасаясь за свои жизни. Один звонок – одна человеческая жизнь. Те невинные смерти, что шлейфом следовали по его пятам, были лишь прелюдией, легким разогревом пред настоящим адом, который они готовили не только для него, но и для каждого, кто был с ним связан. Рабочими отношениями или дружескими, семейными узами или брачным контрактом: для них сей нюанс не имел абсолютно никакого значения. Они убьют, убьют их всех до единого, начиная с тех, кто "подешевле", и заканчивая самыми дорогими. Они действовали умно и осторожно, заранее все детально планируя и предугадывая любые мелочи; вперед продвигались согласно разработанной схеме, не позволяя себе допустить ни единой ошибки. Франклин этого не замечал или не хотел замечать. До настоящего момента, когда, как бы сильно того не хотелось, ему пришлось признать факт, что он не более чем самовлюбленный, напыщенный индюк с удачной родословной. Он так хотел, чтобы все это оказалось неправдой, страшным сном, который тут же оборвется, стоит ему проснуться. Однако регулярно ему любезно напоминали о том, что та реальность, в коей он пребывал и коей так скоро лишался, вместе с теми, кого они «расфасовывали» по могилам, есть самая настоящая жизнь, последние дни которой были уже практически сочтены. Они слишком умны, чтобы избавляться от своего врага сразу. То вряд ли бы было им по силам. Хоронить по частям, тем самым постепенно убивая его, беспомощного, скулящего от боли и совершенно обессиленного – таков был их план. Первыми жертвами "восторжествовавшей справедливости" стали приверженные мафиози. Лично отобранные им люди, которым Ник не просто доверял подержать в руках взрослую пушку и помнить из себя Джеймса Бонда, но и позволял прикрывать себе спину. Вскоре добрались и до Макса, единственного человека, за жизнь которого мужчина никогда не опасался, будучи уверенным в том, что хоть упади на Землю грязная бомба - старый хрыч найдет свое бомбоубежище и выйдет сухим из воды, как делал это всегда. Однако в этот раз фортуна обернулась злостной кармой, добравшейся и до консильери Франклина. И на этом Они останавливаться не собирались, поднимая ставки. Следующей в их поминальном списке оказалась Шарон, с которой Николас никогда не мог найти общий язык. У него с сестрой были достаточно сложные взаимоотношения, колеблющиеся иной раз от любви до лютой ненависти. Они могли избить друг друга до полусмерти, разругаться из-за какой-то мелочи, не стоящей на деле и ломанного гроша, изо дня в день без устали портить друг другу жизнь, но когда дело приобретало совсем другой оборот и кое-кто оказывался в беде, Ник всегда вставал за сестру горой. За нее он мог убить любого. А теперь…мать, частенько проклинающая своего непутевого сына и отказывающаяся от него каждый раз, когда он гнул свою палку и не желал уступать. Сейчас, в эту самую секунду Ник ничего не хотел сильнее, чем повернуть время вспять и отказаться от тех лет, что кровоточили невинными жизнями, кои мафиози одну за одной охотно обрывал взмахом ножа или непринужденным выстрелом из пистолета – способ не имел значения, важен лишь исход, неоспоримый и для всех единый. Смерть. Страшные деяния не несли за собой душевных терзаний и уж тем более сожаления - чувства вряд ли доступного такому человеку, как Николас Франклин. Единственное, за что он искренне раскаивался, так это за упущенные мгновения, так быстро и незаметно пролетевшие мимо, иной раз скрываясь за масками повседневности, другой - за неведомым и непонятным ощущением потерянности. Те самые мгновения, когда у него была возможность заставить землю остановиться, немножко подождать, пока он сам сможет отдышаться от бесконечной беготни за отцовскими идеалами, притормозить коней и обернуться к ней; сказать всего два-три слова и увидеть на ее лице нежную материнскую улыбку. "Люблю тебя..." Любил так сильно, что иной раз боялся в том признаться не только миру, но и самому себе. Папинкин сынок не мог предать Майкла, не мог поставить под сомнение его власть и величие. Как мальчишка мог найти в себе столько смелости, чтобы пойти против не просто родителя, а самого Бога? Сейчас, быть может, это и кажется полнейшей глупостью, но тогда, двумя-тремя десятилетиями ранее смеху не было причины. Радоваться приходилось мелочам и улыбаться каждый раз, когда едва ли слышалась похвала за успешно выполненное задание, чистоту работы и очередные оборванные жизненные нити, коим суждено было тянуться еще долгие-долгие годы. По-началу, возвращаясь целым и невредимым, даже огорчаться, что пуля не оказалась шальной. И каждый раз встречаясь с материнскими очами, с коих по щекам стекали слезы невидимым ручьем, не видеть в них ни боли, ни страданий, ни счастья за спасенное судьбой дитя, и каждый раз ограничиваться одним лишь словом "здравствуй", когда душа, в смирительной рубашке извиваясь, вторила чуть ли не крича: "Люблю тебя! Люблю и лишь об одном прошу... Спаси меня!"
Оказались тщетными душевными мольбы, бесполезными ее попытки к бегству. Время нещадно пролетало пред взором упущенными годами, с каждым из которых внутри становилось все холоднее. Не согревали теплые слова, улыбки взору становились незаметны, страстью не обжигали поцелуи, в сердце воцарилась пустота. Человеком его называть было нельзя: стеклянный взгляд, стальные нервы, холодный рассудок, коему неведомы ни жалость, ни сострадание, крепкая рука, без дрожи касающаяся останавливающего кровь металла. И так до тех пор продолжалось, пока не пришла она - та, которая, как ему казалось, принесла спасение, подобно ангелу ворвавшись в его жизнь. Ангелу смерти. Она вернула ему то, чего он был лишен еще в детстве - человечность. Сейчас, роняя на ее руки слезы, он наконец-то понял. Понял все. И в тот момент, когда его настигло озарение, боль, разрывающая тело, стала воистину невыносимой. Агнесса не отворачивалась от него, не отдалялась каждый раз, когда он готов был опустить руки, не убивала в нем последние надежды, не искореняла в нем доброту. Она всего лишь исполняла свой материнский долг. Мать спасала своего ребенка. Пусть ей пришлось пожертвовать всем, что у нее было и чем она могла бы в будущем обладать, не откажись от любви единственного сына; пусть ее жизнь стала оплатой тех лет, кои он никогда не должен был прожить, она делала это только ради его спасения. Ради того, чтобы он, олицетворяя собой исчадие ада, мог жить. "Мама..." Она знала. Она единственная знала, на какую попутную повел его Майкл. Она одна понимала, что обратного пути нет и ему никогда не стать прежним - тем веселым, жизнерадостным мальчиком, приносящим домой бездомную живность и отдавая последние карманные деньги бродягам, скитающимся по городским помойкам и просящих у каждого второго прохожего милостыню. Она не позволяла, она делала все, чтобы он продолжал быть тем, кто мог постоять не только за себя, но и за тех, кто ему дорог. Вот почему, когда на горизонте появилась Розмари... "Прости меня. Прости меня, мама. Прости, если сможешь!" Крик отчаяния рвался наружу. "Прости, что убил тебя..."
Удушающий воздух отравлял легкие до такой степени, что привычка дышать уже казалась не такой уж и привычной. Лишний вдох воспринимался организмом очередной дозой яда, которой по силам было свалить с ног слона. Жажда жизни, коя двигала им последнее время, заставляла держаться на плаву и даже в самые тяжелые минуты не опускать руки, вдруг иссякла, позволив овладеть сознанием неистовому, неумолимому желанию как можно скорее умереть. Забитым до полусмерти щенком мужчина спрятался в объятиях той единственной, имеющей над ним безграничную власть. Она единственная могла дать ему столь желанное одним лишь словом, фразой. И, наконец, поставить точку. «Убей меня. Убей меня, Рози. Пока не стало слишком поздно. Убей!»  Мафиози искренне верил, что сказал это вслух, надеясь, что сейчас жена в последний раз погладит его волосам, как маленького ребенка, поцелует в макушку на прощание и оборвет его дыхание бесшумным взрывом. Проходила минута, за ней проползала вторая, но ничего не происходил. Розмари продолжала гладить его по голове и шептать сквозь слезы слова утешения.
Звонкий детский плач разорвал оглушающую тишину, порой рушимую разве что жалкими всхлипами человека, который за двадцать с лишним лет не уронил ни одной слезы; который за двадцать с лишним лет еще никогда так сильно не просил смерть прийти за ним, как требовал этого сейчас; который впервые за двадцать с лишним лет осознал всю свою…ничтожность. Николаса буквально вырвало из выдуманной им вселенной, где он без конца все падал и падал вниз, медленно, но верно теряя надежду на жесткое, но окончательное приземление. Он резко оторвал голову от груди любимой женщины и посмотрел в ее влажные от слез глаза. Провел правой рукой, изуродованной старыми ожогами, по ее нежным, румяным щекам. И попытался улыбнуться. Мужчина чувствовал, что внутри него снова зародилась пустота. Та самая, которой он ранее так умело скрывал бушующие внутри него чувства. Сейчас же, все было с точностью до наоборот. Ник не мог чувствовать, словно все его эмоции в миг атрофировались, потеряв понимание любви. Зачем? К чему весь этот фарс? Однако он продолжал любить свою женщину взглядом, любить малейшими прикосновениями, от которых по коже пробегался жгучий холодок, любить до потери пульса. Она принадлежала ему и заслуживала той любви, кою мафиози уже вряд ли сможет ей дать. Он любил ее так, как любил до этого и как бы любил после, не случись...все это. Не смотря на разъедающую его пустоту. Вновь воздвиг неприступную стену меж своим внутренним миром и тем, что отовсюду окружал его грешную душу. Стену, через которую пробивался разве что рьяный плач надрывающейся малышки. – Я ее возьму, - коротко бросил Франклин и, чуть пошатываясь, поднялся на ноги. Не спеша, по ходу вытирая с лица соленые разводы, он подошел к детской кроватке и взял дочку на руки, чуть покачивая ее из стороны в стороны. Малышка еще порыдала с полминуты, после чего прижалась к пробитой холодной дрожью груди отца, засунула в рот палец и успокоилась, пронзительным взглядом своих распахнутых в бескрайнем океане глаз наблюдая за своими родителями. - Я верю, - врал он открыто, глядя на малышку. Когда же Николас посмотрел на Розмари, в его глазах не осталось практически и следа от боли. Редкие отголоски вырывались наружу и тут же потухали, подавляемые дьявольским спокойствием. – Я поверю, если ты ответишь мне на один вопрос, - поправил себя мафиози, сглатывая застрявший от волнения ком в горле. Его снова разрывало. Пустота продолжала царствовать, но чувства, при виде ее любящего взгляда, вдруг воскресали. Он не знал, как будет лучше для него, как будет лучше для них всех. Точнее говоря, знал, но боялся это признавать. – Когда ты вошла в комнату, Роуз, ты поверила, хотя бы на секунду, - мужчина изо всех сил старался скрыть в голосе дрожь, - что я могу ее убить? "Убить вас обеих."И не смей мне врать.
[NIC]Nicholas Franklin[/NIC]
[AVA]http://s6.uploads.ru/xc29i.png[/AVA]

Отредактировано Shean Brennan (2017-03-20 19:18:42)

+2

8

Когда мир рушится, ничего уже нельзя сделать. Можно только смотреть, как падают осколки привычного мира, падают и разбиваются на миллиарды цветных огней, навсегда оставшихся в памяти. Нельзя остановить падение, как нельзя остановить взрыв, что уже прогремел. Нужно просто это запомнить и не делать лишних ошибок, поспешных выводов и неправильных умозаключений. Нужно просто отойти, занять себя другим делом и забыть о том, что только что на твоих глазах рухнул мир, как то здание неделю назад раздробилось на осколки под взглядом видеокамер и людских глаз. Нужно просто… Но всё это лишь звучит просто. На деле всё сложнее. Мысли мечутся в голове, не находят себе места, паника поднимается, паника нарастает. В глазах стоит ужас, а тело парализовано. Тело не слушается приказов, да и приказов-то, собственно говоря, никаких нет. Система не работает, выкидывая одно за другим сообщения о неисправности. А мир продолжает падать, осколки продолжают блестеть у ног, доказывая свою смерть. Всё, что можно сделать – это лишь попытаться взять себя в руки. Жаль только, что они не слушаются. Жаль только, что всё окружающее – жалкая бутафория, которая почему-то сковала голову и тело. Ведь, правда, жаль?
Розмари сидела рядом с Николасом, обнимала его и что-то пыталась склеить. Что-то, а было ли это что-то? Она и сама не знала. Её мысли скакали, натыкались друга на друга и с характерным звуком удара падали в стороны. Она говорила, машинально действовала, едва ли осознавая свои действия. Николас казался ей ребёнком. Маленьким, напуганным ребёнком. Точно так же, как сейчас, Розмари успокаивала дочку, прижимая детское тельце к себе. Но только Николас не ребёнок. И он едва ли ударился ручкой или ножкой о стул или стол. Едва ли ему помогут те же действия, что так легко проходили с Лили. Но это Розмари осознает позже, когда детский плач раздробит тишину и уронит её кусочками к осколкам их прежнего мира, их прежней, такой должно быть идеальной, жизни. Она осознает это именно тогда, когда останется сидеть одна на полу, теребя рукой край кофты. А пока Розмари пытается сделать хоть что-то. Она знает, что у неё не получается, но старается. Потому что всегда старается. Старается быть хорошей женой и мамой, хорошей дочерью и сестрой. Старается собрать воедино, что нельзя собрать. Но откуда ей знать об этом, правда?
Ещё с минуту назад Розмари сидела, прижимаясь к мужу. Ещё с минуту назад они были чем-то одним, чем-то единым. Но вот Николас встал, чтобы успокоить плачущего ребёнка. А она осталась. Осталась сидеть на полу, инстинктивно вжимаясь в прохладную стенку. В голове шумит, как будто она напилась до чертиков ещё вчера, сегодня же познает все прелести похмелья. Последствия испуга и осознания накатывают волной. Они раз за разом проходят по всему телу, затрагивая каждую клеточку, каждое нервное окончание. И страшно поднять на него глаза, сказать какие-то слова. Ещё страшнее встать и забрать девочку, что уже успокоилась. Розмари сидит, уткнувшись подбородком в колени. Наверное, ей даже так удобно. Во всяком случае, так нервная дрожь бьет её меньше. Да, так всё-таки удобно. Николас что-то говорит. Слова, как горошины, отскакивают от стенок черепной коробки и бьются, бьются, не желая заканчивать воображаемую игру. Николас врет, даже не пытаясь это скрыть. И Розмари улыбается. Кажется, что она сошла с ума. Нет. Она не сошла. Просто. Почему-то ей хочется ему улыбаться, как бы он это ни воспринял.
- Серьезно? – кажется, что ещё немного и Розмари начнет смеяться, - ты веришь. Мне. Сам-то своим словам веришь? – улыбка уходит, оставив на лице лишь призрак.  Роуз поднимает голову, складывая руки на коленях. Она всё ещё сидит, смотрит на него снизу-вверх. Смотрит на то, как он прижимает к себе девочку с темными, практически черными глазами. Он прижимает маленькое тельце так, будто это единственное его спасение. А первое, что хочет сказать ему Розмари, так это то, чтобы он вытащил палец у ребёнка изо рта. Не слова поддержки, палец у ребёнка. Чистой воды безумие происходит в комнате. В маленькой детской с цветными обоями и нагромождением детских вещей. Это же всё нереально, так ведь?
- Хорошо, - Розмари разрешает ему задать один вопрос. Но её всё ещё не отпускает желание попросить его вытащить палец у ребёнка изо рта. Вот серьезно, да, больше всего сейчас её заботит прикус и форма пальчика у дочери? Нет, однако, это единственная мысль, что не заставляет её биться в истерике в углу комнаты. Единственная мысль, доказывающая, что в их жизни всё так же, как и вчера. И мир, мир-то на самом деле целый. И Земля крутится, как и крутилась. И время идет, как и шло. Всё в по-ряд-ке. Обманчивая мысль.
Вопрос раздается в комнате. Навязчивая мысль исчезает. В голове встает тот самый момент, когда Розмари стояла и смотрела на то, как Николас держит оружие над маленьким тельцем, ещё даже не знающим, что такое оружие и зачем его придумали. Её голова, её память возвращают её в те секунды, растянувшиеся на долгие-долгие часы. Страх новой волной поднимается внутри, он давит, он парализует диафрагму и межреберные мышцы. Вместо слов из горла вырываются непонятные звуки. Это даже не рыдания. Это звуки, которые способен издавать человек, у которого страх забрал всё. В том числе и голос.
Розмари не знает, что ему ответить. Сказать ему правду? Или лучше просто соврать? Ей кажется, что и то, и другое – это не выход. Её враньё он всегда видел издалека и казалось будто определял его по одному взмаху ресниц. Правда же прошлась бы по ним обоим, больно задев за живое, если оно ещё в них осталось. Семья основывается на доверии. Но именно с ним сегодня у Роуз произошла заминка. Она его потеряла на пороге гостиной и так обратно и не подобрала. Розмари внимательно посмотрела на Николаса, пытаясь прочесть у него на лице, что же он хочет от неё  услышать. Что? Такие похожие характерами и темпераментами, такие близкие друг другу, они внезапно оказались очень разными, как будто в первый раз увидели друг друга. И это… Это ещё больше сбивало с толку.
- Что ты хочешь от меня услышать? – Розмари поднимается на ноги, попутно подхватывая соску, лежащую на тумбочке. Вплотную подходит к Нику, меняет ребёнку палец на соску. Им никогда не отучить Лили сосать палец. Всех забавляет эта плохая привычка. Раздражает одну Розмари, которая устала менять палец на соску. Да она вообще устала. И поняла это только сейчас, когда желание забиться в угол стало таким отчетливым, что заглушило всё остальное. Но она не может забиться в угол. Не потому что большая, а угол маленький. А потому что груз ответственности слишком большой, чтобы поместиться в углу.
Когда-то Розмари мечтала о семье, какая сложилась у её родителей. О большом доме с красивой лужайкой и цветами на клумбах. О собаке, бегающей по двору и выкапывающей эти самые цветы на клумбе. О детях, играющих в домике на дереве. О детях, что пакостили бы, как это делали она и Джо, когда были маленькими. Она мечтала о том, что всё у неё будет идеально, как сложилось у родителей. Но идеально не стало. Не появилось большого дома с красивой лужайкой и цветами на клумбах. Не появилось собаки, бегающей по двору и выкапывающей эти самые цветы на клумбе. Не появилось детей, играющих в домике на дереве. Детей, что пакостили бы, как это делали она и Джо, когда были маленькими. Вместо всего этого появился Николас с грузом проблем, Лили и головная боль. И оказалось, что вовсе и не нужна Розмари та самая идеальная жизнь, нафантазированная маленькой девочкой. Оказалось, что ей нужен Николас с грузом проблем и ответственности, плачущая ночами Лили и практически не проходящая головная боль. Оказалось, что сложенная жизнь делает её счастливой и заставляет улыбаться по утрам. Жаль, что идеальный мир так быстро начал рушиться. Один за другим уходили близкие, вместо них и их теплых слов оставались холодные надгробия на кладбище за городом; уходили силы… а вместе с ними почему-то потерялось доверие. Ещё полгода назад Розмари бы доказывала с пеной у рта, что её Николас не способен поднять руку на неё и их девочку, а сегодня. Сегодня она не может ничего сказать, лишь может развести руками. Или может заставить себя поверить в то, что у Николаса случилось раздвоение личности. Только не было раздвоения, был лишь израненный человек, которого Розмари не узнавала. Хотела узнать, но едва ли видела пять или шесть знакомых черт. Не было её Николаса, был лишь чужой. Подкинутый.
- Знаешь… - Розмари начала говорить и осеклась. Она отошла, встала у детского комода. Заставила себя заняться складыванием маленьких платьев и рубашек в аккуратные стопочки без заломов. Ей не было дела до вещей, но монотонный процесс её успокаивал, помогал собраться с мыслями, - да. Да, черт побери, на какую-то долю секунды я поверила в то, что ты убьешь и меня, и Лили! Я поверила в то, что ты сможешь это сделать. У детской кроватки стоял чужой и незнакомый мне Николас. Не тот, что спешил ко мне в три часа ночи, водил гулять меня в парк и кормил мороженым. Не тот, что был мне мужем, лучшим другом и моим миром, - Роуз говорила быстро, слишком быстро. Слова наталкивались друг на друга, сцеплялись друг с другом, терялись окончания и союзы. Но суть была ясна, как божий день, - Там стоял человек, которого я всегда боялась. Там стоял человек, который убьет любого без единой задней мысли. Пожалуйста, верни мне моего Ника, потому что с тем мне страшно находиться в одной комнате. Тот уже однажды в меня целился. И едва ли я скажу, что мне понравилось, - Розмари на секунду замолчала. А потом заговорила снова, - я люблю тебя всякого, но не такого. Со мной ты таким не был, - бросила детскую рубашку, облокотилась руками на комод. Специально не смотрела на Ника, смотрела на их фотографию. На фотографию, где они улыбались и обнимали Лили, когда та была совсем ещё малышкой, розовым комочком в окружении кружевных вещей. Фотография была милой, она была наполнена любовью и не гармонировала со словами, что говорила Розмари. Не хотела говорить, но лучше сказать, чем строить воздушный мост лжи иллюзий. Любовь их не терпит. Семья их не терпит.
- Я знаю, что тебе тяжело. И что тебе тяжелей в сотни раз, чем мне. Но не заставляй меня вздрагивать и задыхаться от страха каждый раз, когда ты пропадаешь с поля моего зрения. Я и так готова биться в истерике, когда ты уходишь из дома. Я не смогу бояться за тебя и вне дома, и дома. Я просто не смогу, - вот теперь Розмари смотрела на него. И удивлялась, что не плачет. Стекали какие-то остатки слез по щекам, но не более того, - я сломаюсь, Ник. А сломанная игрушка ещё никому не принесла счастья. Не принесет она его и тебе. Я всегда буду рядом с тобой. Всегда. Постарайся не делать из меня бесполезный хлам, что обычно бросают на чердак. Вдвоем мы сможем сделать больше, чем в одиночку. Семья всегда добивалась большего, чем один человек. И ты должен это знать, - тишина. Мертвая тишина на доли секунд, - наша семья - наш мир. Пусть рушится всё вокруг, но этот островок сберечь только в наших силах. Мы же сможем, да? Сможем? – ей казалось, что смогут. Они всегда выживали. Выживут и теперь. Их дело – не попасть под осколки старого мира. Старого мира, с которым уже ничего нельзя сделать. Только отойти в сторону и запомнить раз и навсегда, что привело к такому развитию событий. Запомнить и больше никогда не совершать подобных ошибок. Ни-ког-да.

[NIC]Rosemary Franklin[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/29WtC.jpg[/AVA]

+2

9

Нет игры больше месяца. В архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » я не один, но без тебя просто никто (с)