Вверх Вниз
+32°C солнце
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
В очередной раз замечала, как Боливар блистал удивительной способностью...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Гав-гав!


Гав-гав!

Сообщений 1 страница 20 из 21

1

Участники: Джеймс Эшер, Эдди и Шарлотта Хадсон
Место: окрестности фермы
Погодные условия: солнечный и приятный день
О флештайме: мерзкая, мерзкая, мерзкая псина. Бедненький, бедненький, бедненький котик. И этим все сказано.

+1

2

одежда

В общем-то, из всего имеющегося можно было составить неплохую иллюстрацию в жанре жизненного сюрреализма, напечатать ее на глянцевой фото-бумаге и отправить в слюнявом конверте в социальную службу - или кто там только тем и занимается, что оберегает людей и их имущество от агрессивных животных, диких или не поддавшихся в свое время должной дрессировке? На кружках потом печатать, афиши расставлять в приютах и продуктовых магазинах.
На залитом солнцем поле растет пасторально-зеленая трава. По большому счету не поле даже, а так, практически поляна, кругом лес и кусты такие, что не пролезть, не переломав себе все ноги; безветренно и хорошо, разгар теплого дня, в который ровном счетом ничего дурного не может произойти. На пасторально-зеленой траве примято несколько мест, словно пресловутым инопланетянам снова стало скучно и они вновь принялись рисовать причудливые круги на полях; там, где притоптано было особенно старательно, виднелась кровь и клочки серой шерсти. Стряхнув пепел с сигареты себе под ноги, Джеймс тяжело вздохнул и запрокинул голову к безоблачному распрекрасному небу. Сунул руки в карманы.
Детский вой, разносящийся над поляной на сотни верст вокруг, был прекрасным дополнением к этой замечательной картине невероятной легкости восхитительного животного бытия… у Джеймса постепенно заканчивались превозносящие этот день эпитеты, но он по-прежнему оставался спокойным и снисходительно настроенным по отношению к случившемуся. Исправить он уже ничего не мог, успокаивать детей не умел - или не имел на то желания - и гонять по поляне бесноватого пса с попыткой его наказать не видел делом целесообразным, поэтому позволил себе наслаждаться удивительным днем со стороны и не принимать никакого активного участия в происходящем. Ребенок верещал, собака рылась в кустах, задушенный несколькими минутами ранее кот тушкой валялся в утоптанном кольце травы, окруженный пучками окровавленной шерсти, Джеймс курил, стоя совсем неподалеку. Не хватало оператора с камерой. Запечатлеть всю трагичную красоту момента. Не иначе, как новое прочтение “Американской готики” Вуда. Версия номер два, расширенная и дополненная.
Пес остался полностью равнодушен ко всем попыткам Джеймса его дозваться - несколько раз свистнув и окликнув ротвейлера по кличке, мужчина оставил это дело за бестолковостью; дурной собаке что взбрело в голову, то она и сделала: обычно Буди сам добывал себе еду, несколько раз драл кролей, за что ночевал на привязи в лесу, но вот кошек еще ни разу не гонял. Впрочем, думалось Джеймсу, причина была только лишь в нехватке кошек. Стоило появиться одной на горизонте, и вот.
Ребенок воет. Собака рыщет по кустам. Джеймс курит. Кот мертв.
Обычный быт унылой глубинки.
Спустя несколько минут после происшествия - если уж можно его таковым назвать - мордатый, пыльный ротвейлер все-таки выбрался из кустов, потрусил по поляне, сам весь усеянный репейником или какой-то еще сухой колючкой. Разводя руками ему навстречу, Джеймс негромко выругался, но, как и прежде, ни ловить собаку, ни потрясать поводком, не стал. Не было ему дела до кота и до ребенка. А девочка, меж тем, могла претендовать на лавры оперной певицы, до того она душевно вопила уже несколько минут кряду и, по всей видимости, останавливаться не собиралась.
Громкий шорох травы заставил пса остановиться, а в следующую секунду всполошиться не на шутку и дать стрекача: Джеймс тоже всполошился, но немного по другой причине. Сквозь траву ломилась девица. Рыжая, как самый закоренелый ирландец, растрепанная, взвинченная. Перла на пса, не задумываясь, по всей видимости, что челюсть ротвейлера - угроза нешуточная; до того, как случилось очередное непоправимое, Джеймс бросился наперерез девице и, увернувшись от дрезины в ее руках, перехватил поперек живота и дернул на себя:
Тпру, Барби! — зарычав, пес отскочил в сторону, попятился.
Версия три: новые действующие лица.
Да спокойней ж ты, — встряхнув девицу, Джеймс быстро развернулся так, чтобы встать между ней и собакой, — палку опусти, я тебе говорю!

+1

3

Здесь всегда было много котов.
За те годы, что ферма стояла без присмотра, даже странно, что ее облюбовали только эти существа, но оно лучше, чем если бы сюда из Сакраменто ездили какие-нибудь там подростки, желающие уединенно потрахаться. Эдди приехала – с тремя котами в перевозке и с Шарлоттой подмышкой, но коты как-то ассимилировались в местной стае, а местная стая… да черт ее знает, ее это коты, или нет. Их много, они приходят и уходят, и все, что делает Хоуп, это выставляет на заднем крыльце миски с кормом и водой. Ну а что? Ей нравятся кошки; не зависят ни от кого, ни в чем не нуждаются, и все их любят. Хотела бы Хоуп жить так! Впрочем, в сам дом ходили только Кот, Кот и Кот, те трое, которых сама рыжая сюда привезла, остальные разве что во дворе об ноги терлись, или иногда попадались в цепкие ручонки Шарлотты.
Зато, Шарлотта точно научилась различать, к каким кисам можно приставать, а к каким – нет.
Эддисон оставила ее не более чем на четверть часа; чудесный день ведь, и редкий выходной, но есть множество работ по дому, и держать ребенка внутри, когда он может на веранде поиграть со своими куклами, было бы глупо. Немного солнышка, немного тепла, немного спокойного хорошего дня. И можно музыку включить по радио, и немного… немного пофантазировать о всяком хорошем. Что она не на единственном, столь редком и бесценном выходном, а ждет своего супруга и отца своего ребенка, и что Дерек – а кто это еще может быть? – вот-вот придет с работы, и они будут ужинать втроем, и у нее больше не будет проблем, и не нужно будет судорожно думать, как заработать больше денег. Никаких проблем, никакого беспокойства, и кто-то рядом, кому можно позволить все решать за тебя.
А потом она вспоминает, что не в мечтах, и что хороших мужчин, скорее всего, просто не существует, а те, кто есть, навроде Сонни (хотя, можно ли его называть хорошим, если он мог сразу купить дом, а она не попала бы в порно), те заняты красивыми и приятными женщинами, кем-то вроде Агаты, и точно не будут смотреть на жалких горничных. Нет уж, очевидно, что она всегда одна будет, и…
Где-то кричит Шарлотта. Салат летит на пол, а Эдди…
-КАКОГО *БАННОГО ХУЯ?!?
– она лишь сильнее замахивается палкой. Кошачий труп, вернее то, что от него осталось, собака, мужик… Чарли. Маленькая, испуганная, она рыдает, задницей сидя на земле. В общем-то, картина произошедшего очевидна, малышка увидела котика где-то в кустах и решила его догнать, а тут… тут…
-Руки свои убери, бл*ть, или я и тебе уебу, ублюдок! И шавке твоей *банной.
– она и не думает опускать свое импровизированное - подобранный во дворе сук старого ясеня, давно уже требовавшего себя спилить – оружие, скорее наоборот. – Ты вообще ох*ел, а?!? Давно тебе яиц не отрезали за то, что это у*бище на поводке не держишь?!?!

0

4

Блять, палку отпусти, падла! — и вроде бы нервы у Джеймса не такие уж и железные, как он сам себе демонстрирует при каждой новой афере. И вроде бы детский крик досаждает ему уже не столь сильно, как каких-то несколько секунд назад. А все потому, что вроде бы не орущая девка уже пытается вевернуться у него из рук и засадить оглоблей побольнее, а собачонка, мелкая, рыжая, ничего в ней нет, кроме клочкастого меха, зубов и ярости, переполняющей до краев; только отвернешься, а она уже ногу твою глодает, с упоением так, ворча. Зубы мелкие, да острые, черт их побери. Раза два отхватив от верещащей девицы то локтем, то коленом, и хорошо еще, что по лицу не попала, Джеймс все-таки смог дотянуться до ее руки с палкой, болтающейся над головой так реактивно, что схлопотать ею можно в любой момент. Дотянуться и стиснуть уже без обиняков, сжав запястье так, чтобы ее пальцы точно разжались от острой боли в суставе. То, что он сам не раз был вынужден вставать в позу за время первой отсидки, пока не взялся за голову и не начал убежденно косить под благополучного заключенного, не прошло бесследно: не только научило держать себя в руках до последнего и сохранять умение выражаться… более-менее связно да цензурно, но и заламывать руки неприятелю как на конвой. Это особенно просто, когда твой неприятель - мелковатая девица. Собачонка, — сука бля, да мне похуй и на тебя и на этого кобеля! Орать хватит! — в свою очередь громко рявкнув девице в ухо, он дернул ее на себя, крепко держа пойманное запястье, и рывком выкрутил руку. Заломил за спину. Подтолкнул коленом по заднице и почти раком наклонил, лишь бы не брыкалась и не смогла ногой дернуть в каком-то опасном направлении.
Угрожать она мне тут пытается! — второй рукой ухватив девицу, вместе с волосами ее рыжими, встрепанными, путающимися и мешающимися, как на зло, Джеймс сдавил пальцами ее шею сзади, — еще копам блять позвони! Это кот, врубаешься?! — еще сильнее сжал шею, встряхнул, — блядский кот, Барби! — и отпускать, по всей видимости, не собирался. Девица уже не проявила себя как образец адекватности и смирения, рисковать собственной мордой лица Джеймсу не хотелось - отпусти он ее, а ну как подберет обратно свою оглоблю и проложит по хребту так, что придется не копам, а медикам звонить. Если не в погребальную службу, — ну?! — о, вместо того, чтобы отпускать рыжую девицу, Джеймсу хотелось угостить ее парой-тройкой крепких затрещин - он не страдал миротворческими убеждениями и не оправдывал новомодных феминисток, а потому в том, чтобы ударить женщину, первую проявившую агрессию, не видел ровным счетом ничего зазорного, — саму блять на поводок сажать пора!
Пес лаял где-то вдалеке - Джеймс не видел, но дурная псина, переваливаясь на четырех тощих лапах, снова укатилась в кусты, по которым увлечено шарила в поисках того, чем можно было бы сегодня поживиться. А ребенок по-прежнему плакал, выйдя на одну высоченную ноту вещания. Долго держать девицу в такой сложно-составной позе было бы не столь затруднительно, перестань она брыкаться, но уже сейчас мужчина подумывал о том, как бы половчее ее от себя отшвырнуть и убраться вместе с палкой на безопасное расстояние. И пока девица не вырвалась, он встряхнул ее еще раз:
Нехуй блять шляться, это ничья территория! — он знал, что совсем рядом находится ферма. В общем-то, знать, что стоит рядом и что происходит в округе, было полностью в его интересах: от этого зависело, не придется ли ему как-то ночью экстренно перегонять свой трейлер в какое-то другое место. Так вот ни ферма, не шляющиеся по округе коты, не забредающая из лесу живность его не смущали. До сегодняшнего происшествия, — с твоим клопом в порядке вон все!

+1

5

Это самое плохое – чувство беззащитности, бесконечной, смертельной, болезненно ощутимой, чувство того, что ты не можешь защитить своего крошечного ребенка от обидчиков. Ты вообще никого не может защитить, никого и никогда, даже чертову кошку – кажется, это все-таки Кот, который Номер Второй, или кто-то из его многочисленных детей, судя по светло-серой, такой красивой шерсти. Это самое плохое, когда ты понимаешь, что твоя жизнь висит на волоске, а ты – беззащитная, и сама во всем виновата. Пока она продиралась сквозь заросли, её воображение рисовало жуткие картины того, что же могло произойти с малышкой (почему Шарлотта не на крыльце? Она знает,  что ей строго-настрого запрещено уходить с него, если мама внутри дома; все-таки, Эддисон переоценивала умственные и когнитивные способности трехлетки, а кроме того, класть хотела на какие-то там кризисы возраста), почему она так кричит - это. Крик разрывает сердце любой матери, и он залог того, что с ребеночком что-то не так, а одновременно - залог того, что ребёнок жив. Бежать. Бежать. Бежать, пока этот крик врывается ей в уши, а одновременно - в сердце.
Бежать, пока какой-то мудак тебя не остановит, бежать, пока он не согнёт тебя в три погибели, выкручивая руку до того, что вопль злости переходит в вопль боли. Но боль-то ладно, справедливости ради, ей и хуже прилетало, да ещё и совсем без причин, куда хуже - он сильнее. Он может сделать все, что ему угодно... А ублюдку, который причиняет вред животным и детям, может вдолбиться в голову все, что угодно.
Ну вы поняли. Она выбежала на поляну с матерными воплями, размахивая вполне себе серьёзной палкой в качестве оружия, даже не скрывая своего намерения как следует отходить всех, кто находится в радиусе десятка метров от её дитятки (от её плачущей дитятки; Эдди уверенна, что до её появления, псина направлялась к Чарли), но считает агрессором именно его. That's my girl!
-ОТПУСТИ МЕНЯ БЛЯТЬ П*ДОР ТЫ СРАННЫЙ МУДАЧИНА... - перехвата пальцами шеи вполне достаточно для того, чтобы злобная реплика перешла в очередной бессвязный визг. Противно-то как по ушам отдаёт! Зато неплохо сочетается с визгом Шарлотты, которая уже поднялась с попки и теперь ковыляет к ним. А нет, вновь потеряла равновесие и плачет ещё сильнее.
-А вот и позвоню, что б шавку к х*ям усыпили, она ж бл*ть опасная нах*й, нехрен ей без поводка бегать! Или ребятам из стрелкового скажу, им прикольного будет по живой мишени пострелять. - глаза наполняют слезы, и источник их - не только боль в вывернутой слишком остро руке, но и в бессильной ярости, переполняющей душу. Её кот, её Номер Два! - Это мой кот!
Она ни на секунду не перестаёт извиваться, то и дело чрезмерней, чем стоило, задевая его отклянченной невольно задницей, но сейчас ей не сомнительных моральных раздумий.
-А вот и нихрена, здесь дофига моего вокруг! - строго говоря, большую часть земель у неё купил Сонни, но ей все ещё принадлежали участок вокруг дома и часть подъездной дороги: -А вот какого хрена ты здесь делаешь, это вопрос. Полиции не понравится, что какой-то мудак уносит бл*ть ребёнка и травит котов собаками!
Ну почему она такая дура? Как можно так-то себя подставлять?

Отредактировано Addison Hudson (2015-10-12 16:41:11)

+1

6

Блять, Барби, я тебе щас руку нахрен сломаю и в задницу тебе же вставлю! — с непередаваемой ненавистью мексиканского уличного вора, потрясающего пистолетом перед вышедшим на ночную улицу белым туристом, Джеймс поддался общему истерическому состоянию и заорал в свою очередь, хотя, конечно, это явно был не верный способ успокоения вопящих девиц. Зато появилось хоть какое-то звуковое разнообразие: его голос был заметно более низким и грубым, что в какой-то степени разбавляло женские визги. Да пресловутые "Веселые мелодии" от старика Диснея просто нервно курили в стороне, — это сраный, триждыебанный бродячий кот! — он разве что рукой не ткнул в сторону клочков серого меха. Только руки заняты были трепыхающейся, как дикая сорока, и верещащей девицей, которую ему с каждой секундой все сильнее хотелось утопить в небольшом озерце, в болотной луже, которая находилась на другом конце этой поляны в самом прилеске. Да даже если не утопить, то окунуть от души, в ряску, распугивая ленивых жирных лягушек. Но тащить ее в такую даль можно было разве что закинув на плечо, как в каменном веке, а это было чревато. Тем более что от бессвязного матерного верещания девица начала угрожать. Разве что уголовным кодексом по штату не потрясала. Черта с два. Копами его уже не напугать. Не на того напала: в том месте, где стоял трейлер, уже начиналась территория старой заброшенной лесопилки, государственная площадка на радость всякому сквоттеру. Два года живешь - потом приватизируешь. Это ему нравилось в кочевой жизни больше всего .А вот высоких нежных чувств к подобранному год назад ротвейлеру Джеймс не испытывал, а потому за судьбу его ровным счетом ни на грамм не беспокоился: сбежит, под машину попадет, поймает его кто - не важно. Разве может вообще человек, сам живущий как бродячая собака, каким-то иным образом относиться к домашним животным, толком даже не приносящим пользу?
В вопросах, касающихся принадлежности этого конкретно взятого кота, Джеймса невозможно было переспорить: в ближайшем окружении от растерзанной тушки не было никакого следа ошейника или даже веревки, чтобы хоть как-то идентифицировать бестолковую пушистую скотину. Не животное, коврик половой, а проблем теперь на полдня. Из-за одной мохнатой твари, выбравшейся за свою территорию, три разновозрастных человека убивают свое время на диком поле тем, что орут: друг на друга, на собаку, на самих себя и еще, может быть, просто так, чтобы не отбиваться от коллектива.
А следила бы за ребенком! — сильнее надавив на шею девицы, Джеймс рявкнул ей в самое ухо - наверное, достаточно оглушительно, — шляется хуй знает где! Кукушка блять безмозглая! — и выпрямился обратно, пока та не успела взбрыкнуть и, что еще хуже, нос ему сломать. По мнению Джеймса, вполне неплохо сохраняющего за собой способность говорить длинными предложениями и думать трезвыми мыслями, нормальная баба побежала бы к ребенку, а не на собаку с дубиной, и уж тем более не стала бы выносить мозг окружающим, даже не справившись, не покусано ли ее драгоценное человеческое существо. Вот сам Джеймс видел, что дурная псина и шагу не ступила в сторону человеческого детеныша, и имел по собственному мнению полное право не беспокоиться. А уж мать? Это ведь стопроцентно была мать малявки - такая же рыжая, круглая и кудрявая, — че клоп твой один шляется?! А?! — "клоп", тем временем, где-то в стороне предпринял еще одну попытку добраться до вопящих взрослых. Детям ведь вообще верещать надоедает быстро, особенно когда никто даже не собирается обращать на них внимания, — сказать нечего, а, пустоголовая?! — отпустив шею девицы, он припечатал ей ладонью по затылку - крепко, с душой и злостью, но не серьезно, скорее обидно. Как кошке, забравшейся на стол, газетой отвешивают подзатыльник. Кошке... Джеймса аж передернуло. Он месяц больше кошек видеть не захочет, — ты копам - а я в службу опеки, блять, звоню! — шлеп! Джеймс резко разжал хватку, отпустив девицу, и отскочил от нее в сторону на несколько шагов, по ходу дела подхватывая палку и уволакивая ее за собой. Оружие, конечно, весомое. Он резко размахнулся и зашвырнул палку подальше, чтобы больше в руки никому не попалась, а сам недвусмысленным жестом потянулся за мобильником, который таскал в заднем кармане джинс - конечно, ему не уперлось в самом деле звонить в какие-то службы, но попросить Пепе словить глупого ротвейлера было бы неплохо.

Отредактировано James Asher (2015-10-12 17:56:31)

+1

7

-Ну значит ещё бл*ть и за это отвечать будешь, мало тебе похищения ребёнка! - она все ещё пытается огрызаться, но в желудке все судорожно сжимается от страха. Наверное, эта мысль не совсем уместна, когда ты судорожно пытаешься вырваться из слишком крепких и бескомпромиссных "объятий" - но сломанная рука, это не то, что она может себе позволить. Вы можете счесть это ерундой, но работа горничной - это тяжелый физический труд, связанный со множеством монотонных (а, главное, абсолютно бесполезных) движений, туда-сюда, раз за разом, унитаз, пол, окна, двери, посуда, ковры, постель перестлать, обед приготовить, выгладить все, аккуратно сложить, починить носков хозяйских, прочий бред... Её определённо держат не просто за горничную - за рабыню, и хорошо если услужливость потом обернётся для неё парой дополнительных купюр в бумажнике или коробками с хозяйской одеждой в День Коробок. А чаще они считают, что и спасибо не надо - мол, чем в агенство отправили, и хватит с неё.
Но даже самым мягкосердечным из её нанимателей - тем, благодаря которым Шарлотта одета в, быть может, не самые новые вещи, но нередко дизайнерские или просто дорогие - не нужна будет горничная со сломанной рукой, горничная, которая не сможет таскать тяжёлые вёдра, балансировать на подоконнике или идеально застилать постель лучшим египетским хлопком. Уволить её может и не уволят в агенстве, но отправят на месяц или два в неоплачиваемый отпуск, и - пиши пропало. Даже Ливия не будет помогать ей просто так... К тому же, итальянка наверняка вне себя от ярости на бывшую горничную, неблагоразумно и глупо отказавшейся от помощи.
Она думает о том, как важно не позволить ему сломать себе руку - и только сильнее бьется в попытках вырваться. Кошка, пытающаяся избежать знакомства с собакой, ни дать ни взять.
-ЭТО ТЫ БЛ*ДСКИЙ БРОДЯЧИЙ Х*Й, А ОН БЫЛ МОИМ КОТОМ, МОИМ, МОИМ! – кису жалко. Хорошая была киса, даже если Эдди и не знакома с ней близко, не заслужила такой жуткой смерти. В ушах звенит, он говорит слишком громко и делает при этом слишком больно, чтобы она могла быстро реагировать, а не просто продолжать трепыхаться, залитая злыми слезами. Падает, неловко приземляется плашмя, не успев подставить руку (от соприкосновения с землей – ух! – воздух покидает легкие), и тут же неловко пытается подняться хотя бы на четвереньки, только вот несчастное выкрученное запястье, кажется, не очень радо таким нагрузкам. Протягивает вторую руку, подтаскивает к себе Шарлотту, та тут же в шею вцепляется. Ее вопль ныне носит вполне определенный характер, из которого можно понять, что смерть кисы волнует маленькую куда сильнее, чем атака на ее мать.
-Интересно им бл*ть послушать будет первого педофила, сдавшего себя самостоятельно, мудак ты *банный. И полиции будет интересно. Может, даже про кошку забудут, раз такое дело.
– она щупает джинсовые шорты, пытаясь найти телефон, но он, кажется, остался на кухне. Она уже воображает себе разговор с диспетчером – мол, доченьку ее увел со двора какой-то мудак, и зачем-то псину свою на их домашнего любимца натравил. Мож даже быстро приедут, хоть ферма и на отшибе.

0

8

От главного виновника произошедшего уже не осталось даже следа: пес, погромыхивая тяжелым ошейником, перестал шарахаться по кустам и, по всей видимости, вовсе их покинул уже в первые минуты массовой человеческой истерии и был таков; вот уж кто точно не испытывал ни малейшего угрызения совести. Кошка для него, что крыса, хорек или другое мелкое животное: либо поиграть, либо сожрать. И, в целом, коту еще повезло, что его маленькие кошачьи потроха остались внутри тщедушного тельца.
Нехуй блять стрелки переводить, детка! — без тени усмешки сплюнул Джеймс себе под ноги, умудрившись даже такое безобидное слово обличить в негодующие интонации; попробовал достать сигарету и прикурить, но быстро оставил это занятие, не достав пачку до конца из кармана. Его посетило то неприятное чувство, которое приходит от не выплеснутой злости. Руки мелко трясутся, с виду не заметно, а ощущения паршивые, все валится, — бродячий! — упрямо. Он ткнул большим пальцем себе в горло, недвусмысленно намекая на ошейник, полагающийся в этом штате любому домашнему животному, — даже без тряпки на шее. Бездомный, блять, комок меха! Я клал на него с прибором! — она его бесит. Глупая рыжая девчонка, из какого только болота вылезла - "ведьма!", с ненавистью думает Джеймс, доставая все-таки не сигареты, а телефон, как собирался. Пробежался пальцем по кнопкам старого потрепанного аппарата, дождался начала вызова и поднес к уху. Вторую руку упер кулаком в бок. Хотел было язвительно отозваться на все эти попытки девицы обвинить в педофилии, но промолчал - судя по всему, у нее-то как раз с собой телефона и не было. Джеймс молча показал девице недвусмысленный жест фак, одними губами пригласив в далекое пешее путешествие эротического содержание, и отвлекся на голос в телефоне - дородный мексиканец с ленивым интересом уточнил, какого хрена понадобилось от него поганому янки в такой прекрасный полуденный час, на что получил исчерпывающий ответ, насчитывающий в себе кроме слов "поймай мою собаку, Удо, и забери к себе, чтобы я ее больше не видел" еще около десяти не самых приличных восклицаний и эпитетов, два из которых были произнесены на мексиканском, а пять - относилось явно не к собаке, но определенно к "одной суке". С другого конца связи раздались ухающие смешки, старый-добрый владелец шального бара согласно покивал, сидя у себя в неказистом домишке, и пообещал подрядить на незапланированную охоту кого-нибудь из своих пацанов, если кто-то из них вообще находится рядом по счастливому - для собаки, черт ее дели, а не для Джеймса - стечению обстоятельств; в противном случае, предположил Удо, голодный ротвейлер, едва ли убивший кошку ради пропитания, все равно попрется либо домой, в трейлер, под которым коротал ночи, либо к бару, где его всегда подкармливали объедками смуглые и узкоглазые работники кухни. Джеймс, все еще прижимая телефон к уху, зло зыркнул на девицу с ее малявкой. Тем временем мексиканец с не свойственной ему заботой поинтересовался, в какую очередную задницу загнал себя его лучший - потому что единственный - бармен, и что отвечать на расспросы крутобедрой Кэйтлин, которая непременно придет его искать не завтра, так через неделю, и если не в морг и не в следственный изолятор, то в бар. Постепенно успокаиваясь, Джеймс вяло огрызнулся в трубку, что нихрена ей отвечать не нужно и копы из-за такой хуйни точно даже не попрутся в гребанный пригород, чтобы разбираться с кошками, бабами, детьми и необоснованными претензиями в отношении человека, отмотавшего два тюремных срока за мошенничество. Конечно, напрягало. Джеймс был уверен в своей правоте и в том, что черта с два кто-то сможет доказать, что он вообще подходил к ферме и трогал ребенка - ха, ни одного отпечатка! ликовало его подсознание прожженного лжеца, — при ребенке-то не выражайся, а, Барби! — резко повысив голос, он ткнул в сторону девицы мобильником, и снова поднес трубку к уху. То, что сам он несколько минут назад блажил так, что впору уши затыкать, его не волновало ничуть - не его же клоп, а значит никакой моральной ответственности, — угомонись, блять, — он махнул рукой в сторону рыжей, раздраженно, резко, тут же огрызнулся в трубку - "не тебе", — за собой следи лучше, дура. Педофилов она ловит. Пиздец, — все-таки полез за сигаретами еще раз. Закурил одной рукой и, бросив пустую пачку себе под ноги, двинул в сторону прилеска, куда укатилась бестолковая скотина, попутно все еще слушая чей-то голос в трубке. Стоять рядом с истеричной бабой и дальше ему точно не хотелось, это Джеймс твердо решил про себя. Что толку орать. Реально ведь на копов можно нарваться. Точно также, как и на растерзанного кота, ему было "покласть с прибором" на то, что доносилось в спину - вопи, не вопи, а нервы у него все-таки неплохие.
 
upd. через пару часов вернется с зайцами. главное без дробовика встречай х)

Отредактировано James Asher (2015-10-14 00:24:22)

0

9

Это бесконечное «Барби» - вот что бесит ее сильнее всего. Барби, Барби, Барби. У Чарли целое семейство этих куколок (учитывая их цену, логично предположить, что это все-таки их китайские сестрички, не имеющие, впрочем, каких-то разительных отличий от оригинала: в руках трехлетки все равно ни то, ни другое, долго не выживет), и Эдди весьма твердо может быть уверенной в том, что мало похожа на златоволосых красавиц – разве что только после того, как Чарли им отломает им пару частей тела, вырвет половину волос в попытке сделать прическу и разрисует лицо гелевыми ручками. Издевается, подонок, уууу! Будто бы она не видит себя каждое утро в зеркало, будто бы она не догадывается о том, что уродина. Даже чертово «детка» куда как лучше, не так обидно и горько, не так противно от ощущения своего тела, как чего-то совсем неподходящего.
-Откуда я бл*ть знаю, куда твоя шавка его ошейник дела! Убить убила, а с ошейником осторожна была, ага!
– ее бросает в жар, но она все еще старается держать хвост пистолетом. Шарлотта оглушает одно ухо, этот мудак уже успел оглушить другое,  и голова звенит, но все же, она стаскивает с себя рубашку; делать это, пытаясь не уронить ребенка одной рукой и с болящим запястьем другой непросто, но, наконец, она остается в майке. Рубашка нужна для другого.
-Только не плачь, маленькая, и не смотри на котика, сейчас мы его с тобой… ну-ну, все хорошо…
- кошачье тельце на ощупь твердое, словно камень, и слишком тяжелое, и она чувствует, как к горлу подскакивает тошнота. Трогать его слишком противно и одновременно с тем, - новый прилив слез; с трудом ворочая неповоротливое тельце, она – таки перекладывает кота на рубашку, и связывает рукава, пытаясь получить тюк.
-Мы с тобой похороним котика, Чарли, ему уже не больно, он в раю. Все киски, все собачки и все малыши попадают только в рай, и никак иначе, и там их окружает все, что они любят, и все, кого они любят, и ты с ним когда-нибудь встретишься, только не плачь так.
– она демонстративно кривит лицо, стоит ей поймать взгляд этого ублюдка, и скрывается в зарослях. Чарли уже узнала о смерти, когда задолбала Эдди вопросом о том, где же ее папочка (жестоко? Ну так сами ответьте трехлетке, что ее папочка яйца клал на свою малышку и ее мать, и где-то далеко счастлив с совсем другими детьми – в версии со смертью все куда как проще, да и есть шанс, что в восемнадцать дитятко не сорвется искать родителя), так что процесс похорон внезапно привлек ее внимание куда сильнее, чем смерть животного.
Отзвучали последние фанфары, котик покоился с миром в окружении подушечки и каких-то разноцветных тряпочек, пожертвованных Чарли, малышка отправилась спать после мороженного и ванной (впечатлений за день оказалось многовато, к тому же, девочка искренне старалась помочь с рытьем могилки и не только вымазалась, но и устала), а Эдди – сидит на крыльце. Курит. Баночка пива. Радио играет. Темнота, как это обычно и бывает летом, пришла почти мгновенно, минуту назад было еще светло, а сейчас хоть глаз выколи, и единственный источник – лампочка над крыльцом, под которой Эдди и сидит. Читать пытается, но чаще все же на крест (чтобы опознать в поделке Чарли именно его, нужна фантазия, но рыжая-то уже знает, о чем речь) на импровизированном кладбище пялится. Один из котов вон на коленях устроился, мурлыкает. Из-за него-то Эддисон и не встает, когда кусты там, в темноте трещать начинают, но все де подается вперед:
-Э! Кто здесь? – может, Сонни? Он к ним на чай иногда ж заезжает.

+1

10

Не стреляй, веснушка, это снова я, — хрипловато раздается из кустов, в которые Джеймс, не имея фонаря даже в налобном варианте или вспышки на мобильнике (та, конечно, была, да только на совсем другом аппарате, который при его образе и месте жизни полагалось хранить вместе с деньгами, надежно зашитым в матрас или за кухонным шкафом, в потайной нише, сооруженной еще в Рино), вперся по незнанию территории и где собственные ноги едва не переломал, пока пытался найти выход: хорошо еще, что в кустах этих не валялось никакого хлама, об который можно было бы здорово запнуться. Статистически, многие фермеры не любили выбрасывать ненужный ржавый металлолом, резонно предполагая, что даже в таком состоянии он еще может им когда-нибудь, лет через дцать, пригодиться, но и хранить этот сыплющийся мусор было негде, а потому лежать ему в кустах, на заднем дворе или в подвале до третьего пришествия. Или второго? А еще фермеры любят держать дома ружья, заряженные дай бог чтобы солью, а не боевой дробиной. Чертыхнувшись про себя, Джеймс все-таки выбрался из кустов на более-менее ровное пространство, перехватил удобнее коробку, которую тащил подмышкой, и поднял вверх свободную руку, примиряющее выставляя ее ладонью вперед. Многозначительное "я" едва ли можно было идентифицировать сразу, ведь после дневной перепалки Джеймс крепко закинулся не только несколькими бутылками пива, но и парой сигарет и тех паршивых закусок в мексиканском вкусовом стиле, которыми всегда перебивался со времени своего переезда в предместья Сакраменто. Впрочем, уже через пару шагов его долговязая фигура приблизилась к крыльцу, попав в неровный круг рассеянного света от одинокой - и явно видавшей виды - лампочки. В целом, ничего во внешнем виде Джеймса за эти несколько часов не изменилось: он был также одет, также встрепан, одет в те же самые джинсы и ту же самую кофту, снятую словно с подростка, только в этот раз держал в руках не отнятую у девицы дубину, а центовую картонную коробку с дырками - в одной, и бутылку недорогого, но по вкусу довольно приличного, вина - в другой. Вид его едва ли можно было назвать виноватым, но по крайней мере ни агрессии, ни каких-то других чувств он не выражал. В коробке что-то зашевелилось, начало царапать изнутри картон, и мужчина слегка тряхнул ее, чтобы не отвлекаться. Шевеление внутри прекратилось. Повисла неловкая, кривая тишина: притихшая коротка, насторожившийся кот, мужчина, за ухом которого белела сигарета, женщина, как подавшаяся вперед, так и замершая. Поборов в себе желание ткнуть в кота пальцем и воскликнуть "вот же, падла, живой!", Джеймс перехватил коробку за импровизированную ручку сверху, протянул вперед себя. Пиво девица пьет. Может и от вина не откажется? Эталонный, конечно, вечер в пригороде: темно, тихо, тепло. Радио там, сверчки. Звезды даже видно. Сигаретами пахнет. Идиллия. И вместо того, чтобы наслаждаться точно такой же идиллией, лежа на крыше своего трейлера, он приперся сюда просить прощения у девицы, от которой едва не огреб несколько часов назад: эдакий знак мира.
Это за кота, — пауза. На несколько секунд мужчина скривил рот, задумавшись, — вместо кота, — из коробки снова донеслось недовольное скрежетание, принадлежащее, по всей видимости, чьим-то когтям. Кошками Джеймс, живущий большую часть своей сознательной жизни в трейлере, никогда не владел и владеть не желал - мыши ему не докучали, а значит не было нужды в том, чтобы их кто-то ловил. Зато по приезду в Сакраменто он начал не пыльное, но иногда приносящее определенный доход дельце по разведению куда более толковых тварей - кроликов. Меховые ушастые туши служили ему и развлечением, и пропитанием, и продуктом товарно-обменных отношений на трассе. Как говорится, не только ценный мех. Двух особо симпатичных, на свой специфический вкус, Джеймс отловил буквально полчаса назад специально по такому случаю и теперь этот ушастый молодняк негодовал, требуя свободы. Они сидели внутри простецкой клетки, сплетенной из сетки-рабицы и обжатой проволоки, которая в свою очередь была запихнута в коробку вместе с несколькими пучками сена и свежей травы. Вполне себе неплохое приданое для рыжего и серого комков меха, которые обещали вырасти в дородных красивых грызунов. Если их не сожрут и не пустят на носки, — слушай, я реально не знаю что там вообще случилось, — он качнул коробкой из стороны в сторону. Собаку они все-таки поймали на пару с Удо, минут через двадцать после того, как все произошло, и теперь бестолковая псина была приговорена к ссылке в холостяцкую квартиру мексиканца. Да черт побери, эта собака и жива-то была только благодаря Удо, который не давал Джеймсу ни выкинуть ротвейлера обратно на улицу, ни сдать в приют, ни усыпить к чертовой матери. Как и кошки, собака ему была не нужна - было бы что охранять, а так ведь и украсть у него нечего, если не знать, какую часть трейлера разламывать, — но извиняюсь, — и приподнял вверх бутылку, которую держал за горло другой рукой, — и вот еще. Пустишь? — кивнув в сторону крыльца, Джеймс сделал небольшой шаг навстречу, показывая, что был бы не прочь уронить задницу на прогревшиеся за день доски и поговорить как "нормальные белые люди", хотя и не видел катастрофы в случившемся. Неприятно, да. Но бывает и похуже.

+1

11

Она даже не понимает – а чегой такого-то происходит? Ну, то есть, от этого слова (веснушка; он говорил это, касаясь большим пальцем ее щеки, или кончика носа, или проводя по верхней губе – там у нее тоже веснушки, если она весной под солнцем больно много времени провела) она вздрагивает, а потом понимает: нет, не Дерек.  Не может быть Дереком. В первую очередь, просто потому, что не может. Он ушел, его уже не будет – не спустя столько лет, не когда он заставил пройти ее через всю эту дрянь и боль. Во-вторую, слово-то его, его интонацией произнесенное, с легкой насмешкой и (это тогда оно казалось ей напускным, теперь ученная, в курсе, что тогда он был вполне искренним) равнодушием, а вот голос – ниже, хрипловатей. Чужой голос.
Голос сегодняшнего мудака.
Вероятно, когда Сонни все-таки закончит строительство этого своего стрельбища, ей нужно будет взять у него несколько уроков да обзавестись в конце концов ружьем. Все-таки, отдаленная ферма без признаков жилья поблизости, одинокая молодая женщина и ребенок – это все звучит довольно небезопасно, и по ночам можно будет спать спокойнее, зная, что в случае ЧП, ей будет, что предпринять. Разумеется, скорее всего в минуту страха у нее руки задрожат и все такое, и она ни слова сказать не сможет, и даже язык будет изображать из себя дохлого угря, она ведь трусиха редкостная, но зато мечтать о чем-то подобном, это приятно и нервно, и очень соблазняет потенциальными возможностями. Не бояться. Знать, что если какой-то очередной мудак решит, что его собака может творить то, что взбредет в ее тупую мерзкую голову, то ей будет, чем встретить его на пороге.
Ну пива он уж точно не дождется.

Правда, даже если бы Эдди не была столь сурова к ночному гостю – она правую руку заводит за спину и пытается нащупать хоть что-то; обычно, как и во многих домах с перманентным ремонтом, на крыльце у нее доски и какой-никакой, нехитрый инструмент, но сейчас как на зло совсем ничего не попадается в руки – то пива бы ему все-равно не досталось бы. Просто потому, что это последняя банка из холодильника, и добыть новую она сможет, только если поедет в город.
Эта же причина служит тому, что он получает место на крыльце. Эдди этого не озвучивает, а просто молча сдвигается в сторону, давая ему сесть рядом. Он не просто коробку вина принес, а еще какую-то, побольше и подозрительно скрежещущую. С такого станется притащить ей слепых кутят выхаживать, а эта идея рыжей явно не по душе.
Откашливается.
-Думать надо было, как собаку воспитывать.
– она бурчит хрипло слишком, все еще нервно, и аккуратно раскрывает коробку; что там, совершенно неясно, и она вытаскивает клетку…
-Это что, типа зайцы?
– какие крошечные меховые лапушки! Кот, кажется недовольный развернувшейся вокруг активностью, зафыркал да свалил ко входным дверям, ну и ладно; не без труда найдя дверцу, она вынимает один из судорожно трясущихся комочков. Какая прелесть!
-На кухне стаканы
– она пальцем тыкает в заднюю дверь. - А еще раз назовешь меня веснушкой – въ*бу. Я Эддисон.

0

12

Джеймс пожал плечами, буркнув что-то себе под нос. Что-то вроде "я вообще не воспитывал эту собаку" или, может быть, "я подобрал его всего год назад, откуда мне было знать, что его еще надо воспитывать", но толком ничего вслух не произнес, практически отмолчавшись. Мол, да, с кем не бывает, не подумал, не уследил. Чего уж теперь-то. Не оправдываться же теперь.
Кролики, — он согласно кивнул, одновременно уточняя видовую принадлежность длинноухих меховых комков, и присел на корточки рядом с девушкой на освободившемся участке крыльца. Поставил бутылку рядом. Проводил взглядом недовольно задравшего хвост кота, спрыгнувшего с коленей хозяйки - или просто кормилицы? а ну как тоже приблудился, чудом спасенная жертва диких животных - и горделиво удалившегося прочь от конкурентов, — а кот-то им не рад, — зато кролики притихли. Если обычно они пытались отбиваться крепкими задними лапами от любого, кто пытался взять их в руки, то в этот раз дались смирно. Наверное, к ночи угомонились, набегавшись по импровизированному вольеру и посидев в коробке.
Стаканы?
Прищурившись с недоверием и любопытством, Джеймс глянул на девушку, в свою очередь увлеченно разглядывающую  меховые извинения.
Значит, мировая?
Согласие выпить расценивалось Джеймсом с куда лучшей стороны, чем если бы девушка решила, например, сказать что-то вроде "извини, что назвала тебя педофилом" или "я точно перегнула палку, когда бегала по полю с оглоблей". И ценилось заметно выше.  Джеймс жизнерадостно рассмеялся в ответ на угрозу девушки, щурясь и потирая переносицу двумя пальцами, большим и указательным, — "Барби" лучше? — ему не были, конечно же, ясны причины такой реакции, но они и не волновали его: привычка придумывать людям прозвища появилась у Джеймса еще с детства да подростковой бесноватой юности и люди совершенно по-разному реагировали на новый прилепленный им ярлык. Кто-то игнорировал, кто-то изумлялся, кто-то относился с юмором, кто-то грозил переебать от души, поэтому удивить его какой-то новой реакцией было уже практически невозможно. Тем более, что чаще всего она была негативной. Упершись ладонью в колено, Джеймс начал подниматься обратно на ноги, — а "Тыковка"? — то, что обходиться без прозвищ было выше его сил, было довольно очевидно. Простое и приятное "Эддисон" его не устраивало по каким-то недоступным окружающим причинам. Он указал сначала на свою голову, потом на волосы девушки, намекая на особо выделяющийся цвет волос, под стать спелой "королеве огорода", и не торопясь укатился в указанную сторону, на кухню, пока не прилетело в спину чем-нибудь потяжелее гневного обещания. В голове-то своей все равно ничто ему не помешало бы кликать Эддисон не иначе, как "Веснушкой", тем более что по мнению не искушенного в ее семейных проблемах человека прозвище было вполне удачным. Ладно, не столько удачным, сколько хорошо отражающим внешние особенность. Суть, как говорится, — или "Имбирек"? — крикнул он совершенно беззлобно и практически не насмешливо, приготовившись уже было начать шарить по чужой кухне, но на удивление быстро обнаружив искомые стаканы сразу же на столе. Заглянул внутрь, подул и, посчитав их достаточно чистыми, пошел обратно, вспомнив о том, что вино еще придется как-то открывать, только у самого выхода. Вернулся немного обратно, подцепил с края раковины узкий нож, быстро, в два движения, обтер его о штанину. Вышел на крыльцо, притворив за собой дверь, и продемонстрировал добычу, — а я Джеймс, — изобразил поклон. И присел обратно на присмотренное раньше место - подогнув под себя одну ногу, а вторую спустив с крыльца в траву. Расставил прямо там же, по крыльцу, два совершенно не изысканных стакана, и, вооружившись ножом, примерился к бутылочному горлу, — вы тут вдвоем? Живете, — срезав верхнюю часть закупорки, он ткнул острием ножа в получившееся основание и начал проталкивать пробку внутрь бутылки. Всяко удобнее, чем открывать ключами, — хозяйство все это держите. Уф, — пробка провалилась, едва не окатив сидящих содержимым бутылки. Но обошлось. Джеймс щедро плеснул сначала в один стакан, потом в другой. Если по чьему-то мнению старая ферма и была исключительно паршивым и не пригодным для жизни местом, то для него, с пятнадцати лет живущего на колесах, это были настоящие хоромы, которыми владельцы могли распоряжаться всячески на свой вкус. Хоть сорок котов заводить, хоть сорок собак, и все не тесно было бы, — давай за знакомство, — Джеймс ударил дном своего стакана о верхнюю часть другого, поднес к губам. Не большой любитель выпивки с градусом да со статусом, он бы с радостью прихватил бы жестяной бочонок пива из трейлера, но отчего-то в голову пришла эта недалекая идея, что женщине нужно вина принести, а не тащить продукт производства ближайшего хмелеперерабатывающего завода. Теперь-то, конечно, он видел банку пива и осознавал всю тщетность этого виноградного мероприятия, но поделать ничего не мог, — только их лучше закрывать, — Джеймс постучал ладонью по клетке, в которой томился второй кролик; не сильно припечатал, но громко, — разбегутся. Могу построить завтра загон или что-то такое. Я живу неподалеку, — и, сделав глоток вина, поставил стакан поверх той же самой клетки. Универсальная вещь, столько вариантов применения в хозяйстве - не счесть. В целом, по мнению Джеймса, девица эта была хоть и слишком шумной да скорой на расправу, но с мордашки - симпатичной и по характеру на удивление отходчивой. Продолжать скандал не стала, а ведь ему и такие встречались. Даже если и затаила страшную обиду и жестокую месть за почившего кота и угрозу позвонить в службу социальной опеки, то хотя бы не подала виду, и уже только за это Джеймс был ей в какой-то степени благодарен. Теперь они могли хотя бы поговорить, а не трепыхаться в нелепой позе "зло душит добро, но последнее сопротивляется". Он еще раз окинул сидящую девушку взглядом. Точно, тыковка.
Не страшно, одной-то? — отвернувшись, Джеймс обвел взглядом травянистую темноту вокруг. Помолчал. Возможно, если бы ему в глаза бросилось что-то новое, не соответствующее окружению фермы, он бы говорил по-другому, но ни разобрать в веточках крест на кошачьей могиле, ни даже просто его заметить посреди ночи, было практически невозможно, — а ребенок спит? Как она? — какой-то особой вины Джеймс не чувствовал, заботой о подрастающем поколении не славился, но... чувствовал себя немного неуютно. Да, скорее всего так, Джеймс снова взял бутылку в руки, подлил вина, — кривое знакомство получилось, хах?

+1

13

-Это он чужих не любит, только меня. – на самом деле, она понятия не имеет, что любит или не любит этот кот, он ведь приблудыш, а не один из двух оставшихся Котов, но хотя бы попробовать уколоть – почему нет? Благо что других обитателей окрестностей не поблизости не видно.
Шарлотте кролики определенно понравятся. Вон, этот, взятый за загривок, даже и не бултыхается почти, смотрит (кажется, смотрит; при неярком свете лампы это может быть ошибочным – она даже цвет шерсти различает с трудом), и забавно так посвистывает. И шерстка у него нежненькая, как пушок, и ушки смешно подрагивают, наверное, ему не нравится запах алкоголя, ну да ладно… Эддисон ощущает сложно преодолимое желание зацеловать сию прелесть, и братца (а это кто вообще? Мальчик или девочка? Уж не придется ли ей через пару месяцев спасать дом от кролячьего потопа?) его тоже зацеловать, и заобнимать, и ощутить шерстку кожей лица, дабы убедиться, что эта невероятная нежность – не обман натруженных мозолистых пальцев…
Не-не. Если он увидит, это будет как-то глупо. Эддисон терпит ровно до той минуты, когда он скрывается на кухне…
-Эй, ты потише там!
… и громко чмокает пушистика в нос – ну или туда, где, как она предполагает, нос должен быть. Какие милахи, хоть и, кажется, слишком шумные, в комнате у Шарлотты их не устроить, пусть она явно будет голосовать за такой вариант. Не, можно будет на заднем дворе чегой сколотить для них (рыжая давно подумывала о птице, всё экономия, но каждый раз ее пугала потенциальная ответственность и еще больше работы по дому), ну а дальше как? Опять же, зима придет… нет, если и делать – то сразу и теплый вольер, в одной из пустых комнат второго этажа.
-У меня есть имя. – упрямо повторяет рыжая (хотя, вариант с имбирем ей по вкусу; если он дойдет до какого-нибудь Янтарька, она согласится, главное, не слышать более столь волнующее душу – «веснушка») – Меня зовут Эддисон. Эдди, если смелый.
Она слышит скрип ступеней, обора…
Это что, нож?!? Псих долбанный! Она не может отвести взгляд от узкого лезвия; для нее, как любительницы кулинарии, ножи были – редким бесценным удовольствием, и этот конкретный она у кого-то из нанимателей сперла, филейный, даже название у него дико крутое. Но потом Джеймс беззаботно падает на ступени рядом, и Эдди соображает, что никто ее убивать не собирался. Она закашливается, поняв, что все время с того момента, как он вернулся на крыльцо, она не дышала.
-Вдвоем. – тут же соображает, что это не безопасная информация: - Но ко мне часто приезжают знакомые всякие, вот. И хозяйства здесь нет, я в городе работаю, времени нет, держать здесь что-то серьезное.
Сразу после этого, кролик возвращается к братосестре.
-За знакомство. Что б пореже так знакомиться. –
она выпивает вино залпом; оно явно лучше того, которое обычно пьет Эдди, наверное, между трехлитровыми коробками и такими бутылками изящными есть все-таки разница, и она не только в цене. – Построй. У меня есть доски всякие и все такое, я дом ремонтирую. Они, кстати, как, не расплодятся? Мне больше не нужно, времени нет за ними ходить.
Зачем он пришел? И почему ей сейчас – так хмельно? Гнать его стоит, такие визиты, они ж не к добру, как и мужчины в целом. Но – она слишком привыкла к одиночеству, слишком устала от него. С чем она разговаривает? Чарли. Пару раз в месяц – Сонни, он чаще по делам звонит всяким. Не считать же беседами всякие там «уберите ванну тщательнее в этот раз» и «разогрейте мне кофе». Гнать надо – и не хочется.
-Страшно, а как еще? – вопрос только добавляет подспудного страха: - Спит. Плакала, кота жалко, собаку испугалась. Отойдет. – она оставляет вопрос без ответа и опрокидывает в себя стакан.

+1

14

Эдди так Эдди, как скажешь, Имбирёк, — не унывая парировал Джеймс, оставшись при своем мнении. Этот вариант ему больше всех понравился: несмотря на то, что девушка была в достаточной мере круглой на мордашку для того, чтобы обзавестись с легкой руки знатного ярлычника незатейливым и совершенно безобидным прозвищем "Тыковка" на постоянной основе, она оказалась и достаточно пряной, чтобы получить от него же более мудреное определение. В силу характера и жизненных убеждений он редко разменивался на что-то сложное и, видно, образ рыжей коренастой фурии с оглоблей наперевес достаточно сильно запал ему в душу, — ага, — кивнул. Особого интереса в том, живет девица одна или в окружении ватаги родственников, среди которых маленький ребенок - меньшее из зол - он, будучи ловцом за несколько другими жемчужинами, не имел, но отчего-то решил, что будет неплохо поддержать светско-сельскую беседу. Он воровал, но в другом слое жизни, — я тоже в городе, только на них время и есть, — сонный пушистый комок грузно шлепнулся пузом в сено, тут же подкатился к боку такого же ушастого родственника - ведь, в целом, все кролики Джеймса были друг другу родственниками вовсе не в фигуральном смысле, — не, не расплодятся, — утвердительно качнув головой - мол, раз уж и доски есть, то точно зайду, как раз собирался устроить себе небольшой выходной, ознаменованный физическим трудом начинающего фермерского архитектора, Джеймс указал стаканом на клетку, — они братья, — и выпил, молча соглашаясь с Эддисон. Ранние нервные седины никому не нужны, а подобного формата знакомства только к ним и вели. Иногда, правда, еще в травматологические отделения вели, но и туда он не горел энтузиазмом попадать - когда за тобой следит, пусть пока и без особого напряжения, полиция сразу нескольких штатов и с радостью упечет за решетку в каком-нибудь мексиканском округе, волей-неволей начинаешь старательно держаться подальше от всех государственных заведений. Вот так, случись что, безопасно только в морг и попадешь. Поэтому, решил Джеймс, новая знакомая абсолютно права: пореже бы знакомиться так. Когда глаза привыкли к темноте, с которой практически безуспешно боролась одинокая лампочка, и темные контуры оружающих объектов стали чуть более угадываемыми, он еще раз с интересном оглянулся по сторонам, вдохнул полной грудью начавший остывать ночной воздух и улыбнулся с какой-то странной ностальгией, вдруг поняв, что уже очень много лет не был в таком странном окружении. Со всем этим звездным небом, которое не гасят фонари городов, с травой по колено, а где-то и по пояс, с шумом леса, пощелкиванием, которое неизменно издают теплые старые доски, с далеким ворчанием ветра, тонкими звуками, которые издают ночные насекомые, шорохами, запахом нагревшейся земли и сена. Он сбежал от всего этого больше двадцати лет назад и открестился от размеренной коровьей жизни своего провинциального города. Там были такие же фермы, такие же люди, такое же небо, такая же трава - и вот сейчас он, сидя на крыльце старой фермы с рыжей девчонкой и кроликами в компании, ощущал себя не иначе как в Оклахоме, в так нелюбимом им городе-свинарнике, где из забав только пьяные драки в старом амбаре. Но если обычно подобные воспоминания в значительной мере портили его настроение (хотя, конечно, стоило бы радоваться: он ведь выбрался из этого дерьма!) и провоцировали поход в дешевый центовый бар, то сегодня это показалось ему не таким уж и плохим делом. Когда еще доведется? Джеймс не скучал по такой жизни, спустя столько лет он и вовсе научился смотреть на нее с какой-то философией, что ли, кроликов вот завел, после нервной денежной встряски ему требовалось что-то вроде отпуска и вариант провести несколько дней из него в подобном антураже был довольно неплохим, — неплохо здесь. Хотел бы я, наверное, так жить, — негромко засмеялся. Отпив вина - ввиду неторопливости и спокойного отношения к любому алкоголю, кроме пива, стакан Джеймса вообще опустошался достаточно медленно - мужчина снова обернулся к Эдди. Уютная такая, теплая сельская девчонка, сеном наверное пахнет или травой полевой - дорогого шампуня с едкими его отдушками на такие волосы не напасешься, да и не богата она явно, значит выкручивается скорее всего только так. Глаза большие. Он улыбнулся - блестят, хорошо пошло вино поверх пива, хорошо еще, что он не додумался принести чего покрепче. А то как бы получилось: в гости зашел, извиниться хотел, а сам хозяйку дома споил и оставил встречать утреннее похмелье в компании двух кроликов, о появлении которых она, в зависимости от качества и количества выпитого, вообще могла бы потерять все воспоминания. Джеймсу было приятно пообщаться с такой, как Эддисон: простой, без запредельных амбиций, дорогой косметики и непробиваемого шлейфа духов. Не скрываясь, он рассматривал ее лицо: веснушки ее мелкие, усыпавшие нос, щеки и даже лоб, алеющие скулы, тоже оценившие "хмельной" виноград, насколько видел в желтом свете лампы, настолько и разглядывал, по всей видимости не испытывая стеснения и не имея каких-то высоких представлений о неприличном зрительном контакте между молодой девушкой и разменявшим четвертый десяток мужчиной. Общаясь "по работе" с женщинами едва ли не из высшего общества, для души Джеймс действительно предпочитал кого-то, вроде новой знакомой. Без цветастых перьев в хвосте, с простыми мыслями и идеями. Они не причиняли вреда ему, редко интересуясь чем-то большим, чем было озвучено, а он, в ответную плату, нисколько не вредил им, испытывая искреннюю благодарность за их естественность. Если, конечно, такой человек, как Джеймс, вообще был способен на искренние чувства, а не обманывал регулярно сам себя.
Можно? — отставив стакан в сторону, Джеймс протянул руку в сторону Эддисон. Рядом ведь сидели. Притормозил, почувствовав напряжение и встретив настороженный взгляд - да неужели сейчас она ему бутылкой в голову и ответит на вопросы такие?.. и все-таки ухватил пальцами длинную кудрявую прядь, — круто, — одобрительно и, вроде бы, даже уважительно. Потер с интересом прядку-локон между пальцев, чуть накрутил на фалангу, не притворяясь, а любуясь. Ему не было никакого дела до шрама на щеке Эдди, зато рыжая копна привлекала заметно, а золотой завиток едва ли не восхищал, — ты как Рапунциль. Смотрела мультик? — да скорее всего, ведь у нее ребенок. Тем более девчонка, — "солнца яркий луч, путь найди во мгле", — не очень стройно процитировав песню главной героини, Джеймс выпустил все-таки прядь из рук, расцвел новой улыбкой. Сам-то он узнал этот мультфильм совсем недавно, так уж вышло - в каком-то заведении с очень неторопливыми поварами смотрел с ноутбука Удо за неимением лучшего, — красиво очень, Имбирёк, — подвел итог, убрал руку, снова взяв в нее стакан, и допил, что осталось. От алкоголя на голодный желудок было пусто и свободно в голове. Умиротворенно даже, — сейчас тоже страшно?

+1

15

Она нынче ученная, точно-точно, хоть многие ее дурехой и считают. Точно знает, что хорошего от мужиков ждать не стоит, даже если хорошее это – кролики и вино, все равно какая гадость найдется. В ее случае, гадость вполне определенная, несчастный дохлый кот (она уже и под душем постояла, раздумывая насчет того, что недурно бы заменить бойлер, опять же, новые модели явно будут жрать меньше той тяжеловесной, шумной, ненадежной махины, что стоит в подвале и работает разве что на честном слове, а все равно чувствует эту тошнотворную окаменелость удивительно щуплого тела, ставшего вдруг неподъемно тяжелым – наверное, ей стоит лучше кормить котов, чтоб у них ребра так не прощупывались), но есть еще множество разных потенциальных и труднопрогнозируемых угроз. Беременность на восьмом месяце, например, разбитое сердце и множество обещаний, которые до сих пор бередят душу, иногда возникая обманчивым звоном в ушах, и прочие беды, прочая боль бесконечная, и крутись, как хочешь.
Но тело-то совсем иначе думает, тело иное. Со шрамом, с чертовой Шарлоттой, вечно к ногам жмущейся, с бесконечной усталостью, с руками натруженными, натертыми, тело-то еще остается телом девицы молодой, хорошей, белокожей, тощей и мягкой в стратегически важных местах. Тело хочет своего, особенно по утрам рано, когда вжимаешься лицом в подушку и чувствуешь аромат Дерека, или, съехав случайно в постели, прижимаешься к батарее, и на границе между сном и явью решаешь, что вот оно – нужное, искомое, желанное. И даже не обязательно, что б это был именно тот, мысль о ком до сих пор заставляет сердце биться чаще. Чертово тело, жаль, нельзя ему объяснить, как же оно ошибается, в своей жажде опасного да грязного, жаль нельзя отрубить все эти желания, как по мановению волшебной палочки.
-Шарлотте понравятся. Правда, не уверенна, что они это переживут.
– она довольно ржет над дурацкой неловкой шуточкой, но в ней есть доля правды: как многие маленькие дети, Чарли мало рассчитывает свои силы по отношению к существам более слабым, и если малышку захлестнут эмоции, она может просто случайно причинить им вред. По-видимому, в первое время, пока они не окрепнуть, Эдди придется строго контролировать все «очные ставки».
Молчать. Бросать на него то и дело косые взгляды, пытаясь понять – кто? Рожа вон заросшая, колец тоже не видно. Откуда он вообще взялся? Сложно поверить, что этот медвежий угол всего в пятнадцати минутах езды от шумного, живого Сакраменто, и все же – это так. Туристы сюда не забираются, просто из-за того, что нечего тут делать совсем, местных только она и Шарлотта, да и пришел он со стороны леса… странно. А если точнее – х*йня какая-то. Но вопрос интересный, поэтому она вполне невинно тянет:
-У Барберов снимаешь, или как? Здесь вроде ваще жить негде, кроме как у них.
– никаких Барберов в округе, разумеется, не было. Здесь вообще ничего в округе не было, она да стрелковый клуб.
-Хреново здесь. Не разваливался бы дом, так было бы нормально, а так – хреново.

Он – нехороший человек, наверняка. Но от этого осознания становится как-то проще. То ли дело с Дереком, который ломал перед ней чертову ненавистную комедию, тошнотворный лживый спектакль.
-Смотрела. Страшно. У тебя презервативы есть? У меня точно нету. - и главное не смотрит на него, зараза такая. Смущается.

0

16

Наверное, действительно не стоит доверять маленьким детям маленьких животных, но, с другой стороны, если в животных Джеймс хоть как-то худо-бедно разбирался, то общение с детьми у него явно никогда не складывалось, стоило только вспомнить пару неприятных инцидентов из его, сорокалетнего остолопа, бурной молодости, после которой остались непознанные плоды. Так что и представления о степени разрушительности детского воздействия он имел весьма посредственные, но все-таки решил поучаствовать в определении судьбы ушастого хозяйства, со своей специфической манерой:
Кощунственно так говорить, но если что - у меня еще есть, — и Джеймс усмехнулся, поддерживая веселье: вот уж кого, а кроликов ему жалко не было. Размножались они хорошо, пользы приносили много, стоили не так-то уж и дорого, если брать их специально в разведение, ходовые звери, лучше всяких там кошек, мышек, собачек. Вот уж кого-кого, а свою собаку он точно видеть в ближайшее время не хотел. К черту ее. Даром вообще подбирал, одни хлопоты, а толку никакого. От кроликов толку больше.
Пауза. Джеймс утыкается в стакан с вином и чувствует на себе внимательный, изучающий взгляд Эддисон - его это не смущает, не смутило бы даже, сиди он сейчас голым на том же месте.
Нет, — короткое пожимание плечами. Не секрет, почему же не ответить, — я не люблю снимать жилье, — ведь он жил еще дальше, дальше этих полей, через первую полосу леса, еще на несколько километров дальше от Сакраменто, а значит дальше от полиции, людей и ненужного внимания; но он любил прогулки и три-четыре километра пешего хода не представляли для него никаких трудностей, хотя и могли обернуться, как оказалось, неприятностями, — у меня трейлер, — неопределенно кивнув куда-то в сторону леса, Джеймс еще раз слегка повел плечами, будто рассказывал что-то очевидное, мол, по мне же видно, что я люблю уединение и у меня нет семьи, поэтому зачем платить больше и тем более тратиться на обеспечение водой, светом и электричеством целого дома или даже квартиры, — все свое, как говорится, при себе. Дому совсем плохо? — он качнул головой в сторону действительно слабых стен. Впрочем, можно было бы не спрашивать, все состояние фермы даже в темноте было довольно заметным. 
И снова стакан. Бутылка скоро опустеет, а он и не подумал, что можно был прихватить с собой несколько больше - не рассчитывал на то, что вечер может придти в такую точку. В многоточие, вернее. В необычное многоточие. Она ведь точно одна живет, да какие вообще сомнения могут быть, и друзья заезжают явно... не может же она быть настолько одинокой? Забавная.
А у меня есть. Так уже не страшно? — рассмеялся Джеймс, щурясь, как делал всегда от искреннего веселья и сам того никогда не замечал. Он снова протянул в сторону девчонки руку и охватил ладонью ее лицо, круглое такое, детское почти или кукольное, с румянцем то ли пьяным, то ли смущенным. Хотя, какая же она все-таки девчонка, раз уже с ребенком, да и довольно взрослым? Пальцами в волосах ее рыжих запутался, развернул в свою сторону и наклонился ближе, — или еще страшнее? — мягко прикоснулся губами к ее губам, словно с предупредительной паузы начиная поцелуй; пиво и вино, забавное, нелепое немного сочетание, смешивающееся в этом первом прикосновении - таком же отчасти нелепом, два взрослых и незнакомых друг другу человека нашли себе потеху на крыльце старой фермы. Дураки какие-то. От одного ведь действительно добра ждать не приходится, от другой тоже проблем можно полным мешком обрести, и - совершенно точно - знай они о друг друге хоть немного больше, не сидели бы на деревянном крыльце и не миловались таким бы вот образом. Но отчего-то лишних вопросов друг другу не задали. Да что там, они и нужных вопросов не спросили. Значит, не так-то это и важно для них было. Джеймс обнял второй рукой Эддисон за талию, притянув поближе к себе, скользнул языком в ее маленький мягкий рот, углубляя поцелуй. Она напоминала ему ту маленькую, глазастую девчонку, оставленную им в Рино. Вернее, в тюрьме штата Невада. Девочка - "Песочное печенье". Девочка - "Дурочка", севшая за решетку в качестве искупления за собственную наивность и доверчивость, такая же кудрявая, глазастая, светлая, как Эддисон, но, может быть, самую малость не такая везучая - так, по крайней мере, казалось Джеймсу, ничего не знающему об Эддисон, кроме ее имени, симпатии к кроликам и наличия маленькой дочери. А ведь найти людей, чьи истории были бы столь же похожи, пусть и с разных ролей, было непросто.
Смешная пряная имбирная девчонка. Он разорвал поцелуй, поцеловал ее в щеку, в левую, потом скулу, шею... усмехнулся в нее под волосами, обдав горячим дыханием. Привычки не меняются, даже если ты сам себе их придумал.
У тебя дочь крепко спит? — опустил ладонь с талии на ее бедро, несильно, но настойчиво сжав.

0

17

-Я учту, но ей этого лучше не знать. – она тоже хихикает, довольно глупо и удивленно вслушиваясь тем трезвым,  что у нее осталось, в этот самый смех. Днем она жаждала его убить, трясясь от злости и ненависти к себе самой, после ужина все воображала, что должна была ответить и как вывернуться. Разумеется, «мышление лестничной клетки» ее не подводит – ответы в голове крутятся исключительной остроты и язвительности, он бы точно не нашел, что возразить, а уж как бы она его помолотила, если бы сделала так и так! Являя в своей фантазии образчик Чемберлена или Шоу вкупе с Брюсом Ли, все, что она делает в реальности – глупо хихикает над глупыми шуточками. Жалкое зрелище, но есть в столь простом времяпровождении нечто соблазнительное; опять же, он, по ходу дела, – небритость, рубашка, быть может, не разваливающаяся на ходу, но все ж не новая, ботинки пыльные, какими и должны быть после вечерней прогулки по окрестностям фермы, кролиководство в качестве хобби – птица ее полета. Мудак и животных воспитывать не умеет, но все же не преступник, не член мафии, не содержатель борделя, не насильник и не любитель излишней философии, не высокомерный выскочка, глядящий на нее сверху вниз из-за того, что она его унитазы отмывает. То, что у него улыбка и прищур – как из классического сериала про мошенников (ну найдите хоть одного мошенника, вымышленного или настоящего, у которых не было бы такой улыбки, или такого прищура, или щетины, или хрипловатого «веснушка» наготове), один в один с Дереком, она игнорирует.
Наивная, правда?
Дети – жадные, ненасытные; хоть одному дайте знать, что у него может быть больше, чем есть сейчас, конфет ли, пушистых котят, или мамочкиного внимания, он уж точно про это не забудет. И мужчины точь в точь с ними.
-Здесь двадцать лет никому ничего даром не сдалось, теперь все разваливается. Ничего, живем.
– в конце концов, это было одним из требований социальной службы, привезти здание в порядок, и сейчас оно уже не совсем непригодно для жилья; но стены все еще просят краски, а то и новых досок, здание все еще жутко скрипит и гудит при каждом удобном случае, а в закрытых комнатах и на чердаке можно, в лучшем случае, схватить занозу, а в худшем – проломить гнилые доски. Впрочем, к чести Эдди, постепенно дом становится все более и более благоустроенным.
-Страшно. Страшнее. – она послушно со всем соглашается. Хочется по тормозам вдарить, да свалить по-быстренькому с одной стороны, и наконец-то забить на все (и во всех смыслах) с другой. Щеки горят так, что ей кажется – дотронется, руку обожжет, но нет; и движения у него точь-в-точь (вроде бы без малого четыре года прошло – а она все живет и дышит тем, что было тогда, и каждое прикосновение, каждое движение все сравнивает, и то, как слишком знакомым образом его пальца на лицо ложатся, ровно там, где она привыкла их чувствовать, и от этого еще противней – не он, она сама себе противней) как у Дерека, и все остальное. Она жила все это время, убеждая себя, что совсем не заинтересована мужчинами, и секс для нее сводился к тем редким случаям, когда ей платили… или не платили, но и выбора не оставляли. А тут все как-то неловко и нелепо, и вместо купюр или тумаков – кролики и обжигающее дыхание на шее. Тут и не разобрать, что хуже.
-Крепко. Но лучше в зале, не в спальне, если она проснется, то обязательно придет ко мне.
– она говорит это, ткнувшись макушкой ему под подбородок. Пора прогнать своих призраков, иначе, они навсегда останутся в этом доме.

+1

18

Глупые шутки и километры до ближайшего населенного пункта. Хотя, вроде бы, здесь не так уж далеко был целый трейлерный парк? Надо бы вообще наведаться туда, может быть переставить ближе к холодам, прошлой зимой ночами в его трейлере становилось зябко, приходилось спать в одежде, пока не обзавелся отоплением получше. А тут целый дом. И не важно, что разваливается, это все-таки дом, прекрасный дом на прекрасном отшибе, подлатать и будет. Хотя, у нее ребенок. Наверное, это тоже какая-то проблема, нормы жилья и все такое. Джеймсу не хотелось даже заморачиваться всем этим, даже мельком думать, но подсознание было сильнее его. Нет-нет, а все равно цеплялось за мелочи. За дверь, которая скрипит, за игрушку, завалившуюся в траву совсем рядом, за шрам этот на лице Эдди, привычки старые разыгрались пуще прежнего. Долгая память это всегда проблемы. Иногда ее нужно отпускать. Вместе с призраками. С демонами. Черт знает с кем.
Как же легко она соглашается - Джеймс едва удерживается от восклицания. И страшнее-то ей, но, видимо не настолько, чтобы вывернуться из его рук, подхватиться и сбежать в дом, подхватив коробку и клетку с притихшими кроликами, да захлопнуть дверь с той стороны, оставив этого сомнительного гостя сидеть на крыльце в компании стаканов, почти пустой бутылки вина, жестянки из-под пива и недоуменных вопросов. Так, возможно, было бы правильнее всего поступить.
Тогда, может быть, останемся здесь? — запуская руки под одежду Эдди, проходясь ладонями по ее мягкой теплой коже, оглаживая бока, Джеймс не сдержал насмешливой улыбки, которую, на его благо, девушка бы точно не увидела. Вот только что шипела, руку грозилась отхватить, зубами в горло вцепиться, а теперь жмется так близко, доверчиво, о дурном может быть и не думает даже - что вообще в этой маленькой рыжей голове, какие мысли, страхи, может быть, волнения? У этой девчонки, живущей на отшибе, ближе к лесу да дальше от города? Откуда в ней смелость оставаться с человеком, который только чудом не соврал на счет собственного имени? Отголосок из прошлого, она беззаботно пьет, не задумываясь о том, что в бутылке могло оказаться что-то кроме вина, может быть верит действительно в то, что этот человек рядом с ней - не такой уж и плохой, только как хозяин собаки не состоялся, а так нет, нормальный и законопослушный. Даже в его собственной голове эту звучит весьма абсурдно, хотя иногда по-утрам, глядясь в покоцанное зеркало, он довольно правдоподобно врет самому себе. Все-таки Джеймс не был великим моралистом и никогда бы им не стал, но ему было интересно. А интерес, как водится, ко многому может привести.
Эта рыжая была вполне в его вкусе для того, чтобы задержаться рядом с ней несколько подольше, чем изначально планировалась в этом акте примирения и кроличьего подкупа, поэтому, даже продолжая о чем-то тихо рассуждать, мужчина не отрывался от приятного занятия, неторопливо, но настойчиво оглаживая бока Эдди, доходя до груди и сжимая ее ладонями, — как считаешь? — почти ночь ведь уже, а тепло. Ветра нет, в тишине раздается веселый стрекот ночных насекомых. Прекрасное место эта Калифорния и живут в ней такие вот отличные спелые девчонки с дурацкими котами и дочерьми, и пахнет от них сеном, старым домом. Уютом. Ему не хочется никуда торопиться, а хочется целовать ее - и он целует, то в скулу, то в шею, улыбается, прихватывая губами мочку уха. Убирает одну руку от ее груди, кончиками пальцев пробегает по животу, спускаясь ниже. Как давно он не разделял личную жизнь и работу таким вот нехитрым способом? Ласкал пальцами девчонку не для того, чтобы стрясти с нее побольше деньжат или спихнуть на нее один из своих грешков, а вот так вот, запросто, просто мял в свое и ее удовольствием крепкую молодую грудь да слушал начавшее чуть сбиваться дыхание? Дрожит. От страха что ли, действительно? Да с чего же ей так реагировать. Джеймс только крепче прижимает Эдди к себе, почти заваливаясь вместе с ней на крыльцо.   

прости за такую задержку) ты смотри сама, насколько подробно/пикантно и куда вообще.

+1

19

Надо его прогнать. Встать и велеть ему – убираться ко всем чертям, он ублюдок же, пришел сюда и думает, что может ее лапать, и все такое (и какая-то часть ее натуры мешает ей вспоминать, что как бы проявила куда большую инициативу в вопросе, так сказать, сближения, с того самого момента как он вообще вышел из-за кустов со своими кроликами и чертовым дешевым калифорнийским вином), и вообще, котика-то еще жалко…. Она ведь хорошая женщина. Она ведь порядочная, она дочь свою растит, и вообще, приличная, для нее все эти истории закончились, когда поняла, что мужики все – скоты, ждать от которых хорошего не стоит ни при каких условиях. Она вспоминает то, как неловко было; она в дурацком черном белье, и на лице маска, которая заставляет чувствовать жгучий стыд (с такой мордой, да в порно, и эти волосы рыжие, все всё равно б ее узнали, так какой смысл, а так ее будут смотреть, и дрочить на нее будут, и от этого мерзко и грязно внутри), куда более острый, чем не будь в ней нужды. Ни о каком удовольствии тогда речи не шло, и она думала лишь о том, как бы это закончить побыстрей со всем, и после этого была еще та нелепость с итальяшкой в борделе, когда секс оказался унижением, и столь малое количество партнеров в жизни (по крайней мере, тех партнеров, секс с которыми был не только с ее согласия, но и приятным) позволяло ей чувствовать себя – приличной. Правильной. Матерью-одиночкой, которая ни за что в жизни не позволила бы себя лапать незнакомому человеку, это ведь не Дерек, и Дереком он не станет, и вообще, утром она его уже не увидит, опять же, у него резинка есть, и она уже не позволит себе так глупо, так пошло, так позорно вляпываться в беду. Ей и стыдно, и страшно; но Господи, в этом доме даже подрочить нормально невозможно: Шарлотта как раз в том возрасте, когда любая попытка уединения со стороны матери воспринимается ей личным оскорблением.
Прогнать его.
Забыть обо всем.
Она не может впустить кого-то – днем, в свою нормальную жизнь; это было бы неправильным. Она не может не быть одна, она ведь… это ведь Эдди. Глупая, жалкая, нелепая Эдди с кучей бед и проблем. Нельзя всеми этими глупостями страдать, когда светло, у нее жизнь совсем другая, а вот теперь – нужно, очень; ей самой в первую очередь нужно. И страшно. И стыдно. Но когда она еще мужика на ферму заманит – невзыскательного, и определенно способного свалить без намеков. В дом он не войдет, денег не заберет…
Наверное, не зайдет. Наверное, не заберет.
Он проводит руками по ее бокам – у него большие руки, но ладони мягкие; интересно, чем он на жизнь зарабатывает? Его вопрос вгоняет в краску, свет бы выключить над крыльцом, и вообще…
Завтра губы будут болеть, у него щетина. Приходится выпить еще вина, для смелости.
-Да. Останемся. – щеки пытают, сердце судорожно, без конца и без края; ей надо что-то делать? Что ей делать? Раньше, все всё всегда решали за нее. Что ей остается, кроме как рубашку через голову тащить, ощущая тяжесть его тела? Не только тяжесть – жар тоже; вроде как теперь и отступать куда-то глупо. Тем более, пальцы его – дальше, чем чьи бы там еще; глупо теперь, глупо, не одновременно с тем жарко и томяще. Кролики рядом – то ли зубами щелкают, то ли грызут чего, и кот возвращается и садится – совсем рядом с ними. Смотрит.
-Пошли в дом. Я не могу так.
Кот или ребенок? Вот в чем вопрос?

0

20

Кот или ребенок? Не столько не озвученный вопрос, сколько действительно сложный выбор, практически настоящая жизненная дилемма, для решения которой придется изрядно поднапрячь мозги да взвесить все «за» и все «против», вот только было бы для этого еще достаточно времени и не поджимай в паху пока еще приятное томление, стесненное плотной материей старых джинсов. Можно было бы, конечно, подняться на ноги, подхватить на руки эту девицу рыжую, сколько в ней веса-то при таком теле и невысоком росточке, донести до дома, до гостиной даже (если есть такая вообще в доме, черт его знает, когда был на кухне как-то внимания не обратил, даже взгляда не бросив в ту сторону), на диван там бросить, если ей так спокойнее будет, лишь бы не тряслась и на дурацкого кота не оглядывалась - однако шугануть любопытную скотину гораздо проще, чем потом объяснять ребенку, чем же это таким занимаются внизу два взрослых человека, одним из которых, стоит включить свет, безошибочно оказывается его собственная мать, эталон подражания (должна же хоть у кого-то быть хорошая мать, если уж ему, Джеймсу, так решительно не повезло? Есть же такое понятие, как равновесие в системе, гармония в природе, эффект бабочки в конце-то концов) и все такое, что в два слова не уложишь. И настроение пропадет, и вечер не сложится, и переться придется обратно по темноте, а ведь он всерьез планировал пригреться на пышной груди сельской девчонки до самого утра и только потом уже слинять без единого обязательства. Джеймс вполне закономерно счел, что при таких исходных выбор между котом, который решил понаблюдать со стороны за человеческими утехами, и ребенком, который, конечно, сладко посапывал где-то наверху, но проснуться мог от любого более-менее громкого звука, был очевиден. Звука... увлеченно целуя Эдди, он поймал себя на том, что отошел от мыслительного процесса, поддавшись желаниям, более четким, чем какой-то там абстрактный голос разума, а между тем ни кролики с котами, ни молчаливый вопрос никуда не исчезли. Сделав несколько глубоких вдохов, Джеймс приподнялся с места, коротко шугая кота, на что любопытный комок меха отреагировал одним только презрительным видом, бросил взгляд в сторону клетки с кроликами, понимая, что их угомонить точно никак не получится, и, скрепя сердце, вернулся к более рискованному варианту. Еще пара вдохов, доверительный шепот:
Все для тебя, — он поцеловал ее быстро в губы, первый поднялся на ноги. И по-собственному удивлению легко подхватил Эдди под спину и под ноги, прижимая к груди. Действительно ведь, веса чуть. Рыжие непослушные волосы облаком взметнулись, защекотали, бутылка с остатками вина осталась не у дел, когда Джеймс понес Эддисон в сторону двери дома, подтолкнул сначала ногой, а потом плечом дверь, из которой недавно сам выходил, вооружившись кухонным ножом, и зашел внутрь. Где там была эта гостиная, колыбель женского спокойствия, без котов - а дверь Джеймс успел закрыть обратно прежде чем усатый надзиратель успел бы юркнуть следом - и без кроликов, он не знал, но сориентировался довольно быстро, благо что планировка фермерского дома была простой. И диван-то в ней был, старый, грузный, зато хорошо заметный в полумраке. С Эдди на руках, Джеймс сначала сел на плотно сбитые подушки, а после завалился, полу-лежа упираясь спиной на подлокотник и усаживая девушку сверху к себе на бедра. Не выглядела она опытной. Смущенная, жмущаяся, хорошо хоть рубашка не стала камнем преткновения. Сам-то он смущения явно не испытывает, ни когда снова жмет ее грудь, обнимая поочередно, ни когда приподнимается, чтобы поцеловать.
А так? — говорил он теперь шепотом, любуясь рыжей снизу - без шуток любуясь, чем больше смотрел в ее круглое личико, тем больше нравилась она ему, посмелее бы была и ночь прошла бы веселее. Несколько секунд приглядываясь сквозь темноту, стараясь поймать взгляд Эдди, Джеймс хотел было задать пару вопросов в своей привычной манере, вроде «тебе нравится снизу или сверху, куколка?», но промолчал, только о своем вопросе напомнил, — м? — и одежду бы с нее уже снять. И хочется, и спугнуть неловко - ну как вина ей мало для храбрости. Все-таки, подцепив пальцами сначала пуговицу, а потом язычок молнии, Джеймс расстегнул ее шорты, приспустил по бедрам, — давай-как избавимся от этого, — и подтолкнул ладонями под упругие ягодицы, чтобы девушка приподнялась и сама сняла лишнюю деталь гардероба. Каким бы эгоистом человек под фамилией Эшер не был в жизни (а ведь именно им и был, разве кто-то сомневался), но в сексе он предпочитал равноправие, если можно так выразиться. Да что там в самом сексе, даже в прелюдии, и знай он о том, что скромной да приличной матери-одиночке пришлось испытать не один неловкий эпизод в постельной жизни, был бы неприятно удивлен. Высказался бы может быть в ее защиту. Будучи частым способом достижения корыстных целей, женщины в жизни Джеймса занимали особое значимое место, но даже Эдди, имбирная Эдди, с которой и цента-то не взять, по его мнению не заслуживала дурного отношения. Наоборот, отчего бы не обойтись с ней понежнее.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Гав-гав!