Вверх Вниз
Это, чёрт возьми, так неправильно. Почему она такая, продолжает жить, будто нет границ, придумали тут глупые люди какие-то правила...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » париж в огне


париж в огне

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

http://funkyimg.com/i/23jmj.gif

enjolras & grantaire
отверженные, модерн-ау, антиутопия

[NIC]Grantaire[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/23jm2.jpg[/AVA]
[STA]drink with me[/STA]
[SGN][/SGN]
[LZ1]ГРАНТЕР, 29 y.o.
profession: несостоявшийся художник, состоявшийся пьяница
leader: Enjolras
[/LZ1]

+2

2

Светлая прядь падает на глаза, и ты убираешь ее за ухо привычным, небрежным движением, легким взмахом пальцев, указательного и среднего. На тебя устремлены взгляды множества людей, кажется, их не меньше семидесяти, а может, сотня, и каждый ловит твои слова, каждый чувствует, как бьется твое сердце. Они смотрят на тебя, и им чудится, что еще мгновение – и ты вырвешь его из груди, чтобы этот пылающий кристалл освещал дорогу толпе, нации, человечеству, которое ты готов вести за собой. Куда угодно, хоть на смерть во имя лучшего будущего для следующих поколений, и ты знаешь, ты читаешь по их глазам, что они последуют за тобой, потому что ты умеешь делиться этим пламенем, запертым в тесном переплетении ребер. Сердце колотится, как одержимое, и от стука шумит в ушах. Шумно вдыхаешь, облизываешь губы кончиком языка, резко вскидываешь вверх кулак и разрываешь омерзительно короткое молчание выкриком, который мгновенно тонет в общем шуме согласных голосов.

- Vive la France!
- Vive la France! Vive la France! – подхватывает толпа, и оглушающий гвалт пригвождает тебя к месту; просто стоишь на крыше автомобиля, возвышаясь над головами людей, словно античная статуя; стоишь и ловишь каждый вздох.

Вся твоя жизнь – в этих людях. Не потому, что ты, как червь-паразит с обложки глянцевого журнала, эгоистично питаешься их вниманием: конечно, выживешь, даже если рядом не останется никого, кто поддержит Идею. Конечно, выживешь, но зачем тогда тебе жить? Твое существование – это будущее твоего народа, каждого из толпы, которая расступается, когда ты, наконец, спускаешься по капоту и спрыгиваешь на неровный асфальт. Кто-то одобрительно хлопает по плечу, кажется, это Курфейрак – отвечаешь ему быстрой, слабой улыбкой. Голова гудит, и слегка подрагивают кончики пальцев, но тебе не до отдыха. Вам еще многое предстоит сделать, предстоит успеть, до того, как ваш стихийно перемещающийся по городу митинг будет замечен полицией.

Оборачиваешься, пожимая руки нескольким случайным людям, говорящим тебе что-то с ярким провансальским акцентом, стараешься вслушаться в их слова, но тебя снова отвлекают, на этот раз – стопкой листовок, и ты начинаешь раздавать их, одновременно координируя «Азбуку», отвечая на вопросы и стараясь не упускать из виду Гавроша, занявшего твое место на машине в обнимку с каким-то приемником, настроенным на волну полицейских раций. Одно его слово – и вы должны будете сорваться с места. Ты не можешь рисковать своими людьми, только не сейчас. Ты в ответе за них, за каждого из них, потому что они поддержали тебя, они выбрали тебя своим лидером – ты не можешь оплошать.
Ты не должен оплошать.

Часто моргаешь, прогоняя острую резь в глазах, и сводишь брови к переносице. Когда ты спал последний раз, позавчера? И ел ли ты что-нибудь за последние сутки, наполненные бесконечным бегом, сквозь парижские трущобы и сквозь слова, которые просачиваются через твой уставший, измотанный рассудок. Просачиваются и расцветают огненными языками на тонких листках бумаги и в твоих речах, которые ты так уверенно произносишь перед толпой. Которые ослепляют пронзительной истиной. Ты хочешь свободы для своего народа – и ты ее добьешься.
Тебе верят.
В тебя верят.
Каждый из них, а ты веришь в каждого, и поэтому не можешь проиграть, ни в одной из битв, пусть это даже битва с собственной усталостью. Не можешь позволить себе и короткий отдых, и когда голова начинает предательски кружиться, просто просишь Баореля принести тебе еще стаканчик кофе, а потом вливаешь в себя эту горькую бурду. И продолжаешь работать.
Потому что ты живешь будущим каждого из людей, ты будешь биться до последней капли крови, и это не обязательно метафора. Потому что… ты любишь их. Каждого, как уникального человека. Каждого, как Францию, каждого, как свободу. Ты любишь жизнь, а твоя жизнь в этих людях.
Просто не умеешь иначе, не умеешь для себя и никогда не умел.
Кажется, тот, кто собирал тебя, забыл добавить в твою душу хоть немного эгоизма, и поэтому ты рискуешь умереть не на баррикаде, как мечтал в юности, а просто от усталости и крайнего истощения организма. Радует только, что умрешь все равно во благо своего народа, но пока что тебе не до смерти. Столько всего нужно успеть…

- Эй, легавые в четырех кварталах! – неожиданно перекрывает общий фоновый шум звонкий крик Гавроша, и ты даже досадливо морщишься: вы никак не можете отучить его от этого дурного слэнга, как бы ни старались. Сказывается уличное воспитание, хотя ты все равно не теряешь надежду однажды добиться успеха, но сейчас это все неважно.

Площадь мгновенно приходит в движение, люди в срочном порядке пытаются покинуть открытое пространство, словно перепуганные зверьки, сталкиваясь в узких улочках; слышишь женский крик, и он действует, как пощечина, разом снимая всю усталость. Стремительно взбираешься обратно на крышу покореженного, сожженного кем-то автомобиля, на ходу выхватывая из рук Курфейрака мегафон, и через мгновение над толпой разносится твой громкий, звучный голос.
И давка мгновенно стихает, словно люди попадают под действие какого-то заклятия покорности. Ты направляешь их, уверенно и смело, не обращая внимания на то, как дрожат колени и насколько сильно воздух обжигает ноздри подступающим обмороком. Потом, все потом, сначала ты обязан помочь, обязан сделать все, что в твоих силах, и пока толпа, послушная твоим словам, быстро и без паники исчезает с площади, твои товарищи оперативно готовятся отступать. Где-то вдалеке воет сирена.

- Анжо, пора сваливать! – все тот же Курф настойчиво дергает тебя за штанину, выводя из ступора, отбирает мегафон, наскоро засовывая его в какой-то рюкзак, - Идем по плану?
Ты киваешь ему, отрывисто и четко, почти по-военному, хотя никогда не служил в армии, и «Азбука» мгновенно разбивается на пары, теряясь в путаной веренице узких улочек. Последним из поля зрения исчезает Гаврош, и ты, как было задумано, остаешься один: необходимое условие во время облав, чтобы избежать ненужного риска. Твое лицо слишком хорошо известно и проходит по полицейским ориентировкам гораздо чаще, чем лица остальных. Не хочешь, чтобы кто-то пострадал из-за тебя, и с этим, кажется, уже совсем перестали спорить.

Поправляешь на плечах рюкзак, натягиваешь на голову капюшон, поднимаешь шарф: на улице прохладно, и это позволяет прятать лицо, не вызывая подозрений у полиции. Моргаешь пару раз, черт, как же невыносимо болят глаза! Трешь их тыльной стороной ладони, оборачиваешься, слыша звуки подъезжающих машин, и спешно ныряешь в один из проулков.
Вернее, собираешься нырнуть, как вдруг замечаешь в паре метров сидящего на земле, спиной к зданию, человека. Человек смотрит на тебя, и его лица почти не различить за выбивающимися из-под капюшона темными кудрями, но тебе и не нужно видеть, чтобы узнать его. А еще не нужно спрашивать, почему он сидит здесь, когда митинг, на который он, вроде бы, вообще не собирался приходить, давно закончен. Морщишься и одновременно хмуришься, делая пару шагов к нему.

- Грантер! – голос звучит укоризненно и строго, и в нем явно слышится досада, - Ты пропил свой рассудок? Немедленно вставай!

И Эр поднимается на ноги; под твоим взглядом он кажется немного растерянным, как и всегда, и ты отчетливо улавливаешь запах алкоголя. Ну, конечно. Как же иначе. Кривишь губы так, что со стороны, наверное, это похоже на презрение, но на деле тебе просто обидно. Ты знаешь, что Грантер – хороший парень. Талантливый, умный, даже начитанный, но его дурная привычка портит ему жизнь, а заодно периодически – всей «Азбуке». Только вот его алкоголизм – это гораздо серьезнее образования Гавроша или вечных мнимых болячек Жоли, и ты действительно хочешь ему помочь. Ты действительно обеспокоен, но именно в случае с Грантером любые твои попытки и настойчивые, вдохновляющие речи, рассыпаются в пыль так быстро, что иногда хочется просто вырвать очередную бутылку из его перепачканных в краске пальцев и от души врезать по лицу кулаком. Потому что ты устал. Ты бесконечно устал переживать за него, бесконечно устал от проблем, которые он наживает на свою голову, бесконечно устал видеть этот чуть виноватый и плохо фокусирующийся взгляд. Бесконечно устал от нелепого молчания, а заодно и от пьяных выходок вкупе с оскорблениями вашей Идеи. Ты устал. Тебе хватает иных дел, иных проблем, чтобы чудом не валиться с ног, но просто не можешь отступиться. Не хочешь, не умеешь, не будешь сдаваться, даже когда речь идет о Грантере. «Безнадежно» - твердит Комбефер, но ты упрямо хмуришься и качаешь головой. Ты веришь, ты знаешь, что Грантер – такой же Человек, как и любой другой. Он тоже заслуживает право на будущее, и стараешься дать ему это будущее, как бы сильно ни было сопротивление, причем зачастую самого Грантера. Может быть, он не понимает и не хочет твоих попыток? Иногда ты думаешь об этом, но гонишь прочь подобные мысли; они оставляют только горечь и мерзкую копоть в душе, от которой тяжело избавиться. А вместе с ней приходит малодушие, подчиняясь которому, запрещаешь Эру появляться на собраниях и митингах, участвовать в общем деле. Прогоняешь его, «иди проспись!» - говоришь ты, а после не находишь себе места, если он покорно уходит, напоследок как-то особенно тоскливо взглянув на тебя из-под кудрявой челки.

Ты знаешь, он достоин того, чтобы его слушали, чтобы с ним считались. Чтобы его любили. И ты любишь его, несмотря на все выходки, как любишь всякого из людей, только вот вряд ли сумеешь это показать. Так, чтобы Грантер понял, иначе все бы давно изменилось, но вместо этого ты устраиваешь ему выговоры, надеясь, что он примет твою неумелую заботу. Но в ответ получаешь только долгий, грустный и совершенно пьяный взгляд. Каждый раз.
Как сегодня. Ничего не меняется.

Подходишь ближе, касаясь его плеча кончиками пальцев, и слегка встряхиваешь, пытаясь различить во взгляде хоть какой-то намек на трезвость. Хотя бы отдаленный, хоть чуточку. Без толку.
- Сейчас здесь будет полиция, понимаешь? – да куда уж там понимать; выжидаешь еще несколько секунд в надежде на отклик и реакцию, но, похоже, Эр слишком пьян, чтобы проявлять хоть какую-то внятную инициативу, поэтому позволяешь себе развернуть его за плечи, и, положив руку на шею под капюшоном, буквально затолкать в ближайший переулок, быстрым шагом идя следом.
Больше всего тебе хочется догнать кого-то из товарищей, чтобы передать Эра им: все еще беспокоишься, чтобы никого не видели рядом с тобой, и особенно – чтобы не видели его. Грантеру хватит и других проблем, чтобы к ним добавились еще и жандармы, а ты… Ты как-нибудь справишься. Это твоя обязанность, твое право, да хоть крест, и ты собираешься нести его один.

Топот шагов за спиной вынуждает нервно оглянуться. Усилием воли заставляешь умолкнуть досаду и раздражение, поднимающиеся из-за крайней усталости. Только этого еще не хватало. Быстро скользишь взглядом по переулку, по которому вы идете, оценивая обстановку, резко тянешь Грантера в сторону, в какой-то каменный «карман» рядом с грудой пустых коробок, заводишь в самый угол, так, чтобы точно не было видно снаружи, и замираешь к нему спиной, весь обращаясь вслух. Покрасневшие от недосыпа глаза внимательно следят за каждым движением в переулке, и ты отчаянно мечтаешь о том, чтобы жандармы прошли мимо.
Конечно, если этого не случится, ты просто выйдешь навстречу – и на Эра им станет уже плевать.
Но тебе не хочется оставлять его одного.
Тем более что понятия не имеешь, способен ли Грантер тихо переждать, пока бравые служители закона будут укладывать тебя лицом в пыль и заламывать руки. Даже если ты его об этом попросишь.
[NIC]Enjolras[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/23jm1.jpg[/AVA]
[STA]we will fight or we will fall[/STA]
[SGN][/SGN][LZ1]АНЖОЛЬРАС, 23 y.o.
profession: лидер оппозиционного движения, гражданский и политический активист.
[/LZ1]

+4

3

Всё начинается со звука.

Первой всегда появляется она - противная, дребезжащая где-то на грани слуха рябь, накатывающая волнами, переливающаяся в промозглом воздухе; ты почти чувствуешь, как звук заползает в твои уши липкими змеями. Рябь дробится, раскалывается на обломки, разрушается, только чтобы спустя долю секунды возникнуть вновь, рябь дробится - и превращается, трансформируется в шум толпы. Сонм голосов врывается в твой отравленный дешёвым вином и абсентом разум, сонм голосов разрывает его на части, ты медленно трясёшь головой, пытаясь прогнать терзающих тебя невидимых, неосязаемых призраков, но становится только хуже.

Появляется свет.

Свет слепит глаза, расширенные зрачки не успевают приспособиться, мелкие сосуды лопаются, заливая белок кровью, ты не можешь пошевелиться, не можешь даже моргнуть, не видишь ничего, но упрямо всматриваешься в яркую - когда-то ты не знал, что так бывает - темноту. Образы проступают как будто бы с неохотой, неспешно выходят из небытия, помогают высоким голосам обрести нелепые, искривлённые тела, колышущаяся бездна взрывается вспышками - и ты наконец замечаешь человеческое море вокруг, оно разливается по площади, оно грозит выплеснуться на улицы, сметая всё на своём пути.  Сметая всё - в том числе и тебя, ты замираешь, застываешь, пытаешься прекратить любое движение, но Броун когда-то так давно был прав, хаотичность молекул, хаотичность толпы.

К тебе возвращается осязание.

Кто-то толкает тебя, налетает сзади, люди состоят из до невозможного острых углов - плеч, локтей, коленей, пальцев с зажатыми в них флагами; все они впиваются в твоё тело до медленно наливающихся синяков, до сочащихся алой кровью ссадин. Твоя бледная, бумажная кожа добавляет в эту картину белого - и ты становишься живым олицетворением его обожаемой Франции. О, если бы он только сумел увидеть, о, если бы у него только было такое же живое воображение, как то, которым обладаешь ты - когда ты вернёшься, если ты вернёшься домой, встанешь перед огромным зеркалом в холодной ванной, сбросишь грязную одежду, увидишь всё то, о чём думаешь сейчас. Кровь как символ свободы, синяки как знак равенства, не знающая солнца кожа как принадлежность братству. За это он борется?

Его идеи, его лозунги, листовки, тонкие газеты из дешёвой типографии, его мечты, его надежды, всё то, чем он живёт и за что сражается, не значит для тебя ничего, тебе не нужна свобода, ты смеёшься над равенством, ты презираешь братство. Ты огромная, уродливая клякса, портящая практически законченную картину, ты выделяешься тёмным пятном с рваными краями даже в самой гуще толпы, ты не хочешь, не должен быть здесь - но ты поднимаешь пьяный взгляд вверх, туда, где светит твоё солнце. Анжольрас возвышается над всеми вами, ты слышишь его голос, тебе известны практически все его речи, ты знаешь, что будет сейчас, ты знаешь - и всё равно кричишь вместе с остальными, прославляя свою страну, прославляя его. Да здравствует Франция - и да здравствует тот, кто ведёт вас за собой, тот, за кем ты готов следовать, тот, за кого ты готов умереть. Ты не веришь его словам, но ты веришь в него, поэтому ты пришел, поэтому приходишь каждый раз.

Ты слишком далеко от него, ты напряжённо щуришься, глаза отзываются резью на твои усилия, но тебе плевать, ты пытаешься рассмотреть его - вот он плавно спускается с машины, вот его обступают люди, вот он раздаёт какие-то указания, вот в его руках оказываются листовки; его тонкая фигура отпечатывается на сетчатке серией нуарных фотографий. Толпа несёт тебя к нему, толпа - или твоя собственная, мутная, ядовитая потребность оказаться рядом; каждый твой неуверенный шаг сокращает расстояние между вами. Вы всегда будете жить в разных мирах, ты всегда будешь рваться к его огню из кромешной тьмы, он всегда будет отталкивать тебя - или всего лишь не замечать; ты не знаешь, что тебя страшит больше. Твои насмешливые, оскорбляющие всех и вся слова злят его на каждом собрании «Азбуки», ты раздражаешь его - своей критикой, своим пьянством, своим присутствием, своим существованием, ты раздражаешь его - но он знает, кто ты, он смотрит на тебя, он говорит с тобой, он отвечает тебе. Ты касаешься своего бога хотя бы так - жёсткими фразами, колкими репликами; ты касаешься своего бога хотя бы так - втаптывая в грязь все его идеалы. Ты не умеешь иначе, ты не смог бы, ты его отражение в кривом зеркале, ты его теневая сторона, ты его непризнанный Пилад, Патрокл, Гефестион, Поллукс. Мысли путаются, ты коротко бормочешь себе под нос цитату затёртого до пошлости Робеспьера - если бы бога не существовало, его бы следовало выдумать; ты не веришь в господа, но веришь в своего Аполло. Ты выдумал его с вдохновенностью умирающего в нищете художника, выдумал - и обрёл его олицетворение в Анжольрасе, и влюбился со всей горячностью своей давно ушедшей юности. Он не идеален, в мире не существует совершенства, ты знаешь это, ты не обманываешь самого себя, цепляясь за иллюзию, ты веришь в него, ты любишь человека, а не придуманный в пьяном угаре образ.

За спутанными, разорванными нитями мыслей ты не замечаешь движения, но чувствуешь запах гари - запах дыма и раскалённого металла, запах бензина и жжённой пластмассы; это значит, что ты уже совсем близко. Ты нетрезво покачиваешься и вдруг оседаешь прямо на холодную землю, во рту стоит кислый привкус, ты сглатываешь терпкую слюну и неожиданно понимаешь, что в твоей ладони всё еще зажата бутылка. Твои пальцы сжимаются на её горле так же, как пальцы людей вокруг тебя сжимаются на древках флагов, она - твой символ грядущей революции. Ты делаешь глоток, сладкое, почти приторное вино медленно проскальзывает в глотку, обжигает внутренности, ты улыбаешься, бутылка катится прочь из твоих ослабевших вдруг рук - расплёскивает красное вино по земле; тебе кажется, что ты видишь густую кровь, омывающую грязный асфальт. В сознание прорывается крик Гавроша - доблестная жандармерия решила почтить вас своим присутствием.

Ты думал, что знаешь, что такое хаос - нет, настоящий хаос воцаряется только сейчас, в эту секунду, ты не боишься, что тебя растопчут беснующиеся в панике люди, больше напоминающие ошалевших от страха зверей, ты не боишься, но почти ждёшь этого. Тебя спасает, как и всегда, лишь его голос, лишь он способен остановить безумие, лишь в его силах снять проклятие с многолапого чудовища, лишь он может заставить вспомнить каждого о том, что он всё еще человек. Давка стихает практически сразу, все зачарованно, как крысы под волшебную флейту, медленно разбредаются по узким переулкам; митинг окончен, разгорающееся было пламя еще не готово вспыхнуть пожаром и залить огнём весь Париж. Ты слышишь вой сирен, но, кажется, единственный не двигаешься с места - зачем? Тебе хорошо и здесь, ты слишком пьян, чтобы понимать опасность, ты слишком пьян, чтобы быть в состоянии уйти от своего божества. Суета вокруг не волнует тебя, ты следишь за ним затуманенным взглядом - и снова фотоплёнка, и снова кадр за кадром; вот он натягивает капюшон, вот он трёт глаза, вот заматывает лицо шарфом, но светлые пряди волос всё равно выдают его, ты не понимаешь, как можно его не узнать. Тебе кажется, что он светится изнутри и это выдаст его с потрохами, этого нельзя не заметить в тусклых сумерках, опускающихся на город. Ты смотришь на него в упор, ты смотришь и не можешь отвести взгляд - и, кажется, твой взгляд царапает его, и, кажется, он чувствует твой взгляд на своём теле.

Потому что он замечает тебя.

Черты его лица искажены досадой, презрением и толикой гнева вперемешку с усталостью, но он не может просто так уйти, он не может оставить тебя - и от этого тебе почему-то становится самую малость теплее. Твоё имя кажется слишком рычащим, острым, колким, чтобы его губы произносили его, ты чувствуешь стыд еще и за это - поднимаешься на ноги потому что он просит, покачиваешься потому что ты пьян. В холодном воздухе твоё дыхание оседает винными парами, ты виновато щуришься, не совсем понимая, чего он хочет от тебя, не совсем понимая, что жандармы уже совсем скоро будут здесь, не совсем понимая, что его лицо известно всем представителям закона - и ему бы бежать, уходить отсюда, ему бы скрываться в тёмных подворотнях. Вместо этого он остаётся здесь, он медлит, он теряет драгоценное время, ты не знаешь, зачем он возится с тобой, ты не знаешь, почему он чувствует ответственность - за тебя, как и за всех своих людей. Ты не знаешь, почему он причисляет тебя к своим - только потому что ты ходишь на все эти идиотские собрания и митинги?

На язык просятся едкие мысли, но ты не в состоянии сейчас облечь их в слова, ты жмуришься, тебе хочется провалиться сквозь землю, тебе хочется исчезнуть и перестать попадаться ему на глаза - твой взгляд пронзён невысказанной тоской, твой взгляд напитан невысказанной печалью. Он говорит, что ты неспособен верить, неспособен думать, хотеть, жить, любить, он говорит, что ты никчёмен, бесполезен, он говорит, что ты лишний здесь - не вслух, нет, только лишь жестами, выражением лица, светлыми глазами; он должен быть прекрасен в гневе и ты почти ждёшь, когда же всё это выльется наружу, когда же он сорвётся, когда же он наконец ответит оскорблением на оскорбление, когда же он наконец обнажит кипящую душу, когда же наконец холодный мрамор расколется. Ты бы торжествовал, праздновал бы свою победу - вот только ты не хочешь видеть его проигравшим. Он столько раз прогонял тебя, пытался что-то запрещать, пытался как-то повлиять на тебя - ты уходил, конечно, ты уходил, но только чтобы вернуться через пару дней еще более пьяным и еще более скептичным. Вряд ли хоть кто-то из этого их детского революционного кружка бывает рад тебя видеть - Комбефер считает тебя безнадёжным пьяницей, не заслуживающим, чтобы на него тратили силы, Курфейрак не прочь выпить и покутить, но даже его ты умудряешься задеть какими-то едкими высказываниями, Баорель, Легль, цветочек Жоли, крошка Гаврош...

Ты чувствуешь прикосновение пальцев к своему плечу и поднимаешь на него мутный, почти полностью расфокусированный взгляд, он всё еще здесь, он не исчез, не заблудился где-то в лабиринтах твоих пропитанных алкоголем мыслей. Он настоящий, кажется, он настоящий, он что-то говорит тебе, но даже его голос теперь с трудом прорывает ткань реальности, с трудом достигает твоего разума; ты медленно киваешь, непонятно с чем соглашаясь, просто чтобы показать, что ты всё еще жив. Что ты всё еще в сознании, что ты всё еще нуждаешься в нём - ты нуждаешься в его свете, в его огне, в его тепле; ты нуждаешься даже в его презрении.

Его ладонь на твоей шее почти обжигает, ты двигаешься словно в вязком тумане, не понимаешь, как оказываешься в переулке, но, кажется, это он заставляет тебя укрыться там; по коже идут мурашки от его прикосновений и ты почти вздрагиваешь. Он пахнет кострами и почему-то кровью, ты тянешься к нему всем телом, вокруг вас густой смог и ты вдруг понимаешь, что вы попали в какую-то страшную сказку - из тех, где ветви цепляются за одежду и лающие собаки следуют по пятам. Ты пьян, Эр, тебе нужно проспаться, ты перестаёшь соображать - в голове проясняется только когда он заталкивает тебя в какой-то угол, закрывает собой, ты выглядываешь из-за его плеча, пытаясь зацепиться за что-нибудь в реальности. Свора собак превращается в жандармов, но может они не заметят вас, может пройдут мимо, сердце стучит в груди, ты не боишься попасть в участок и не боишься угодить за решётку, тебе страшно за него - хоть ты и понимаешь, что это совершенно бессмысленно.

Понимаешь, но не можешь ничего поделать, дёргаешь его за талию, прячешь за собой, надеясь только, что эта возня не привлечёт внимания, но ты намного более незаметен, чем он - и так у вас, у него намного больше шансов. Ты задерживаешь дыхание, словно пытаясь слиться с серым парижским туманом, ты слушаешь отголоски чужих, враждебных шагов, ты знаешь, что увидят жандармы на покинутой площади - ритуальный костёр и разбросанные ветром листовки, ты знаешь, чего они не увидят - ни единого признака людей. Они, конечно, прочешут окрестности, но ты больше не слышишь собак, оставшихся только в твоём воображении, а значит они не собираются устраивать масштабный рейд, а значит вам нужно выждать пять, десять, пятнадцать минут - и всё закончится, и вы сможете продолжать свои жизни, как будто они и не сводили вас вместе на этом крошечном пятачке Парижа.
[NIC]Grantaire[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/23jm2.jpg[/AVA]
[STA]drink with me[/STA]
[SGN][/SGN]
[LZ1]ГРАНТЕР, 29 y.o.
profession: несостоявшийся художник, состоявшийся пьяница
leader: Enjolras
[/LZ1]

+4

4

Секунды тянутся до отвратительного долго, время путается, увязает где-то в тумане, смоге, в кружащемся в воздухе пепле. Твое сердце колотится быстро, слишком быстро для внешнего гордого, машинального спокойствия лица; твое сердце колотится, адреналин впитывается в бурлящую по венам кровь – алую, словно знамя твоей революции, словно ревущая огненная буря людского негодования, которая однажды захлестнет улицы города. Однажды – но еще не сейчас.

Покрасневшие от усталости глаза слезятся, отдаваясь мучительной резью на попадание дыма, на серую, не успевшую отсыреть пыль, наполняющую проулок. В тяжелом, колючем воздухе путаются ароматы парижских трущоб и жженой резины, от горы коробок несет чем-то отвратительно кислым, под ногами хрустит битое стекло матовых офисных ламп, и все это остается где-то за пределами восприятия. Ты не обращаешь внимания на обступающую тебя грязь, ты вообще ничуть не привередлив, как могло бы, наверное, показаться на первый взгляд, и до аскетизма равнодушен к подобным мелочам. Неважно, где ты и каков мир, если любишь его – и собираешься исправить.

Стоишь – спина слишком прямая для жителя мегаполиса двадцать первого века, а ладонь лежит, почти держится за край коробки из-под чего-то вроде напольной плитки. Самое время бы стараться слиться со стеной, самое время бояться и трусливо жмуриться, надеясь, что опасность, грозящая обернуться тюремным заключением, обойдет стороной. Но ты смотришь, напряженно вглядываешься туда, где из-за угла в любой момент могут показаться жандармы. Ты слушаешь, ты напряжен до предела, словно натянутая тетива, удерживающее алое оперение стрелы; но стрела еще не готова сорваться, выпорхнуть из чьих-то пальцев, чтобы вспороть прогорклый от запаха гари воздух. Вам еще рано сражаться, вы еще не готовы. Не ты, конечно, но твой народ, твой Париж, твоя Франция. Пока не время для открытых столкновений – и ты не собираешься нарушать собственный план, даже когда речь идет о твоей свободе. Ты ждешь, сейчас просто ждешь и в глубине души отчаянно надеешься, что представители закона не стану прочесывать ближайшие к площади извилистые, грязные переулки.

Но знаешь, что это произойдет, и что вам – тебе, поскольку Грантер едва ли способен осознавать действительность где-то вне границ винной бутылки, - остается только слепо верить в капризную удачу.

Только вот ты не умеешь верить в такое, в нечто эфемерное, вроде Фортуны или любого другого из когда-либо существовавших богов – ты веришь только в людей, и потому все твое восприятие разом замыкается на простом и понятном ожидании. Ждать ты способен сколько угодно долго, как и встречать ожидаемое с честью. Быть может, умеешь это лучше многих. Быть может, достоин подражания.
Но ты не думаешь. Не умеешь. Не хочешь помышлять.
Ты даже не до конца осознаешь, почему люди следуют за тобой, почему они слушают тебя, слушают и слушаются. Положенное по человеческой природе чувство собственного превосходства не в силах прижиться в глубине твоего рассудка. В ответ на признание ты берешь на себя только ответственность за каждого. И это правильно.
Так должно быть. 

Если появятся жандармы, ты знаешь, как будешь действовать. Без излишней бравады самопожертвования, без промедления, без раздумий. Ценой своей свободы купить свободу другому, потому что так тоже правильно.
Потому что любой человек одинаково ценен – ради любого из них тебе не жалко даже жизни. Даже, нет, особенно для Эра. Чтобы он, возможно понял. Чтобы осознал хотя бы на несколько секунд.

Все, что тебе нужно сейчас – его спокойное и молчаливое присутствие. Чтобы он стоял за твоей спиной и не пытался вступить в диалог, как-то оценить твои действия; нет, ты привык, даже слишком привык к тому, что он спорит с тобой всегда и по любому поводу. Его возражения, пьяные дебаты уже даже не набили оскомину – превратились в одно из составляющих твоей реальности. Той, где ты выбиваешься из сил, стараясь зажечь в нем, в твоем друге, в талантливом и умном парне, привычный огонь жизни, которым пылает твое сердце, а Эр только раз за разом тушит пламя, заливая дурным сладким вином. И все повторяется по кругу.

Но сейчас, пожалуйста, Эр – почти мысленно, какими-то обрывочными, неясными всполохами сознания просишь его, - пожалуйста, Эр, не высовывайся. Пожалуйста, не мешай, хотя бы сейчас. Пожалуйста, всего один раз.

Куда там.
Эр не слушает твои молчаливые мольбы, не слышит, не воспринимает, не чувствует, не хочет слышать. Ты не знаешь, как выглядит его мир сейчас, в эту секунду, когда усилием железной воли – но больше собственной рукой загоняешь друга в этот пропахший помоями угол, чтобы спрятать. Не знаешь: твоя реальность обострена до предела всеми органами чувств, и потому ты почти вздрагиваешь, а может и в самом деле, ощущая короткое прикосновение где-то на поясе. Не успеваешь заметить и понять, как Эр быстро меняется с тобой местами, но зато осознаешь произошедшее в мгновение ока. И вспыхиваешь гневом: не раздражением, не злостью, ты не сердишься на него как на недостойного члена вашей организации, игнорирующего твои приказы; твоя эмоция слишком чиста и до хрустальности прозрачна; недовольство бьет резким притоком крови к голове, и ты распахиваешь глаза в возмущенном удивлении, через секунду сводя брови к переносице.

- Ты выжил из ума? – коротко выдыхаешь одними губами; он стоит почти в зоне потенциальной видимости, он в опасности, и опасность в любую секунду грозит настичь его, в кровь разбивая лицо и оставляя на теле яркие, лилово-синие следы от полицейских дубинок. Ты знаешь, каково это, и не понимаешь, зачем ему жертвовать собой. Во имя чего, почему, Эр не верит ни в вашу Идею, ни в людей, ни в успех митингов, ни в акции протеста, ни в будущую революцию – Эр не верит вообще ни во что и заявляет об этом слишком громко и явно, слишком регулярно, слишком назойливо, чтобы сомневаться в его нигилизме.

И сейчас совсем не время и не место, чтобы спорить с ним, чтобы двигаться и даже дышать лишний раз, но ты не можешь допустить, чтобы он пострадал из-за тебя. Вместо тебя. И даже если бы это был не Грантер, даже если бы не твой друг - случайный прохожий, один из тех парижан, которые слушали тебя несколько минут назад и в глазах которых отражалось пламя твоей души. Ты не можешь. Так нельзя.

Поэтому рывком дергаешь его за капюшон назад, на свое место, почти вжимаясь в грязную стену – пачкаешь рукав толстовки, но не обращаешь внимания. Шаги жандармов вдруг слышатся неожиданно близко, замираешь на долю секунды, перехватываешь взгляд все еще подернутых липкой алкогольной пленкой глаз Эра, коротко выдыхаешь и предупредительным жестом запечатываешь ему рот ладонью.
Если шаги приблизятся еще сильнее, если полиция окажется совсем рядом, тебе хватит мгновения, чтобы оттолкнуться от Грантера и выйти им навстречу.
Лишь бы он различил в твоих глазах этот повторный немой приказ не вмешиваться.[NIC]Enjolras[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/23jm1.jpg[/AVA][STA]we will fight or we will fall[/STA][SGN][/SGN][LZ1]АНЖОЛЬРАС, 23 y.o.
profession: лидер оппозиционного движения, гражданский и политический активист.
[/LZ1]

+3

5

Революция несёт с собой горечь желчи во рту.

И острый запах дыма, забивающий ноздри.

Революция несёт с собой разрушение и смерть, революция несёт с собой очищение - оно невозможно без крови, реками одинаково быстро текущей и по булыжным мостовым, и по ровному, гладкому асфальту. Революция стремится уничтожить старый мир и искренне верит в то, что только на его острых, щербатых обломках можно построить новый - ярче, правильнее, честнее, лучше. Революция - синоним боли, синоним агонии несчастной, терзаемой тысячами зубастых ртов страны, революция - синоним грязи, доведённой до абсолюта. Франция сейчас - гигантские авгиевы конюшни, вот только с ними не справится один человек, каким бы он ни был и как бы сильно этого не желал. И слава всем богам, что Анжольрас пока понимает это, что здравый смысл подсказывает ему - та часть, которая до сих пор не тронута трупным разложением идеи самопожертвования и равной ценности жизни каждого.

Люди идут за ним потому что чувствуют - ему не наплевать, люди идут за ним потому что верят - он сможет им помочь, люди идут за ним потому что видят - его сердце горит ярким огнём. И ты тоже часть этой огромной, безликой толпы, ты такой же как все, тебе нечем выделиться кроме своего пьянства и слишком резких, слишком злых суждений - ты выплёскиваешь на него свои мысли, свой пессимизм и своё презрение так же, как в трущобах Парижа женщины, давно утратившие право называться женщинами, выплёскивают помои из окон. Твоим мыслям самое место здесь - среди грязи, среди рвоты и осколков, твоим мыслям самое место здесь - а вместе с ними и тебе самому; люди не равны, никогда не были и никогда не станут равными.

Одни рождены, чтобы высоко взлететь.

Другие - чтобы наблюдать за полётом, задирая головы вверх, ломая шейные позвонки.

Ты хочешь закрыть глаза, крепко зажмуриться, не видеть, не знать, не смотреть, но ты не можешь - чёткий образ Анжольраса, чистый и прямой, выступает из окутавшей тебя тьмы, ты был прав, когда думал, что ему не скрыться, не спрятаться в густом тумане. Ты закрываешь его своим телом как будто думаешь, что твоя собственная грязь сможет хоть как-то замаскировать его обжигающее, раскалённое докрасна сердце, ты просишь, ты умоляешь, чтобы он позволил тебе эту малость - спасти его, помочь ему, тебе наплевать, какой ценой. Ты выдыхаешь ядовитые винные пары, твоё хриплое дыхание разбивает тишину, она звеняще ссыпается вниз, смешивается с остальным мусором, тебе кажется, что еще чуть-чуть и ты услышишь его мысли - о чём он думает сейчас, в эту секунду, которую вы по какому-то нелепому недоразумению разделяете на двоих?

Ты не знаешь, ты только уверен, что...

...он не боится, конечно, он не боится, страх искажает лица, портит даже самые идеальные черты, превращает людей в скулящих животных, страх - одна из тех слабостей, которым, кажется, совсем неподвластен Анжольрас. Твой бог идеален насколько вообще можно найти идеал в обычном человеке из плоти и крови - ты ощущаешь его тепло, ты чувствуешь его запах, ты слышишь его пульс. Тебе хочется сохранить его таким; когда-то давно, тысячу, десятки тысяч опустошенных бутылок назад, ты мучительно пытался мутировать в художника, вылупиться из кокона уродливой гусеницы и взлететь блядской бабочкой, тебе, разумеется, не удалось, но ты всё еще ценишь чужое искусство - Анжольраса создала сама жизнь и за одно это ты готов простить ей многое. Ты не можешь позволить, чтобы кто-то разрушил его совершенство - но ты понимаешь, что это не в твоих силах, ты слишком слаб, слишком пьян, слишком одурманен сладким вином и его близостью.

Слишком одурманен его гневом.

Ты дышишь его незамутнённой яростью, почти бездумно улыбаешься ему, щеришься, из разбитого в яростной давке носа снова медленно капает тягучая кровь, ты вытираешь её тыльной стороной ладони. Ты выжил из ума уже слишком давно, чтобы он сейчас произносил подобные прописные истины с такой восхитительно-вопросительной интонацией, почему он всё еще верит в твой разум, почему он всё еще думает, что ты не пропил свои мозги? Тебе бы спросить у него, посмотреть, как он станет мучительно искать ответ, но ты не хочешь. Может быть, тебе страшно, страх ядовито оплетает твою душу, ты подвержен этой дьявольской отраве - ты не он, чтобы ничего не бояться.

Когда-то ты слышал, что лучший способ бороться со своими страхами - это поддаться им, боязнь высоты лечится прыжками с парашютом, боязнь темноты, по-видимому, сознательным пребыванием в комнате без единого источника света; если это правда, то ты успешно сразился со своей фобией - ты ежедневно видишь разочарование в его глазах. Сразился - и проиграл, ты чувствуешь рывок за капюшон толстовки, ноги подкашиваются, но ты не падаешь, вжимаешься в Анжольраса так же, как он, должно быть, вжимается в грязную стену. Голова кружится, ты случайно бросаешь быстрый взгляд ему в глаза - и он не отпускает тебя больше, удерживает на месте крепче, чем любые цепи и оковы. Тебе нельзя смотреть, тебе нельзя касаться, тебе нельзя чувствовать, ты способен запачкать его даже такой малостью, но он сам зажимает тебе рот ладонью - твои глаза темнеют еще больше, по поверхности радужки идёт мутная алкогольная рябь.

В ушах звенит, переливчатый звон смешивается с чеканными шагами жандармов, они всё ближе, ближе - и ты читаешь в его взгляде ту самую проклятую готовность пожертвовать собой, чтобы защитить тебя. Анжольрасу никогда не выиграть в шахматы - если только он не научится совершать извечный обмен пешки на короля.

Ты перехватываешь его руку, цепко сжимаешь хрупкое запястье - сожми ты пальцы посильнее и кости треснут, сломаются с противным звуком; ты не сжимаешь, нет, конечно, нет, ты только отводишь его ладонь в сторону.

- Останься здесь, а я отвлеку их, слышишь? Тебя каждая собака знает, мне ничего не будет, ты понимаешь? - ты шепчешь, но твой голос звучит громким фоновым треском раций, слишком плохо настроенных на полицейскую волну, твой голос звучит пьяно и резко, но ты не путаешься в словах, ты слишком хорошо умеешь произносить длинные речи, - Просто... Чёрт, просто не иди за мной, полный бред же получится, попадёмся оба, но тебе нельзя, у тебя завтра митинг, люди на тебя рассчитывают, ты понимаешь, да? Понимаешь?

Тебе хочется встряхнуть его за плечи, но вместо этого ты только разжимаешь хватку и встряхиваешь головой, улыбаешься и быстрым, почти неловким движением выбираешься из переулка - навстречу доблестным служителям закона, псам прогнившего государства. Ты готов к ударам и боли, ты готов к нескольким дням в каталажке, ты готов к тому, что тебе всё-таки сломают пару ребёр или пару пальцев - разумеется, случайно, ты готов - ты молишься всем известным богам, чтобы единственный бог, в которого ты так сильно веришь, оставался в безопасности.

- Хэээй, офицеры, - твой пьяный голос разносится далеко по узкой улице, ты сталкиваешься практически нос к носу с жандармерией, принюхивающейся непонятно к чему, вынюхивающей непонятно что - ты надеешься, что твой собственный запах надолго отобьёт у них нюх.
[NIC]Grantaire[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/23jm2.jpg[/AVA]
[STA]drink with me[/STA]
[SGN][/SGN]
[LZ1]ГРАНТЕР, 29 y.o.
profession: несостоявшийся художник, состоявшийся пьяница
leader: Enjolras
[/LZ1]

+3

6

Твоя жизнь – борьба.

Бесконечная, отчаянная, выматывающая, выпивающая тебя до последней капли, занимающая все твое время, до секунды, до каждого мимолетного мгновения. Ты привык к этому, не умеешь, не помнишь, чтобы было иначе. Меняются только формы: борешься с усталостью, от которой подкашиваются ноги, чтобы выйти на грязные улицы своего изменившегося Парижа и бороться за будущее своего народа. Наверное, можно жить по-другому, ты бы мог. Единственный сын обеспеченных родителей, студент Сорбонны, какое тебе дело до того, что творится вокруг? Нет ничего проще, чем подчинить жизнь простым до топорности правилам общества потребления; нет ничего отвратительнее, чем закрывать глаза на реальность. И ты борешься.

Борешься с людским невежеством и ненавистью, борешься с собственными страхами, борешься с чужой бедой и малодушием. Ты бьешься – кому-то может казаться, что, подобно героям древности, гордо вздымаешься над ристалищем, поднимая изорванное знамя Свободы. Ты бьешься – иногда как рыба об лед, как запутавшаяся в силках птица. Ты бьешься. Ты выбиваешься из сил и снова встаешь на ноги. Упрямство, святая в своей искренности вера, несгибаемая воля и удивительная по своей силе живучесть. В тебе хватает сил на каждую битву.
В тебе хватает сил даже на то, чтобы противостоять другу, когда от усталости темнеет в глазах. Тебя хватит на то, чтобы вытащить Эра отсюда.

Конечно, он твой друг – этот пропитый до безумия, загубленный обществом талант. Неудавшийся гений с прожженными сигаретным дымом и язвительностью легкими – ты видишь в Грантере то, что, наверное, не разглядела бы и его родная мать. Но ты не знаешь его матери, ты просто веришь в него, раз за разом, когда никто бы не стал, и никому никогда не понять, как в твоей душе кротость мессии сплетается с клокочущим гневом народного восстания. И тебе этого не понять тоже.

Как и того, сколько раз, сколько еще чертовых раз Грантер будет делать что-то наперекор, и когда, чем это закончится? Когда вы окажетесь действительно по одну сторону баррикады, или, возможно, ты окажешься там без него? Когда-нибудь он поймет – думаешь, надеешься, но только коротко, с разочарованной, болезненной усталостью выдыхаешь, когда Эр сжимает твое запястье твердой хваткой. И хмуришься, слыша его резкий шепот, наполненный алкогольными парами. Обоняния касается мерзкий запах отвратительного поила, которое несколько минут назад на протяжении, должно быть, часов, он вливал себя с самоубийственным упрямством. Запах вперемешку с запахом крови из его разбитого носа, запах вперемешку со зловонием проулка, в котором вы прячетесь, и горькой, пропитывающей пространство гарью.

Ты делаешь глубокий, быстрый, беззвучный вдох, готовясь ответить; ты хочешь сказать, что Эр не прав, что ты не позволишь ему отвлекать жандармов на себя, что ты не согласен, твоя свобода ничуть не дороже его. Ты хочешь сказать, что он пьян настолько, что едва держится на ногах, и не в таком состоянии ему принимать решения. Ты хочешь сказать, что митинг пройдет и без тебя, что ты совершенно уверен в Ферре и что Курфейрак его подстрахует, и… Отлично понимаешь, что этот сочащийся яростью монолог не поместится в один короткий выдох; вам вообще нельзя говорить, лучше затаиться, сохранять тишину, и надеяться, что опасность обойдет стороной. Но хочешь сказать – и пламя вспыхивает где-то в глубине твоих зрачков справедливым молчаливым негодованием. Понимаешь ли ты?
А он понимает?

Но не успеваешь, хотя проходит всего доля секунды, короткое мгновение – и Эр уже с неловким проворством выпутывается из твоей хватки, и ты едва успеваешь дернуть его назад за грязную ткань толстовки, но этого недостаточно. Его не волнует твое несогласие, твое недовольство, твой возмущенный шепот, которым окликаешь его по имени, и звуки срываются с губ колючими ошметками яростного протеста. Его не волнует твое мнение – его вообще ничего не волнует, он только слегка покачивается на нетвердых ногах, отзываясь на твой рывок, и вываливается из вашего сомнительно надежного убежища.
Прямо перед жандармами.

Ты бы зажмурился и громко выругался, только вот не привык ни закрывать глаза перед проблемами, ни сквернословить. Вместо этого болезненно щуришься, закусывая губу так, что сквозь поврежденную, обветрившуюся кожу крохотными пятнами проступают капли крови. Пьяный идиот, куда он лезет!

В уставшем сознании лихорадочно мечутся мысли, ты пытаешься думать, ты должен что-то сделать, но медлишь, пытаясь просчитать варианты. Найти благоприятный исход. Не боишься, нет, совсем нет, и ты бы втащил Эра обратно, даже если бы это стоило перелома каждой твоей кости. Но реальность проступает слишком отчетливо: в вашем изменившемся, истерзанном страхом мире жандармерия не станет делать исключений. Пострадаете вы оба, даже если решишь сдаться властям сейчас, в эту секунду; ты понесешь наказание за дело, он – просто потому что выглядит слишком подозрительно. Слишком темные волосы и ресницы, слишком непарижский сейчас акцент. И никаких документов, а значит все, что светит Эру – это задержание, тщательный допрос и тюрьма.
Или депортация, словно он один из тех нелегальных мигрантов, с которыми с такой отчаянной злобой борется Европа.
Словно он не такой же сын Франции, как Жоли, как Комбефер, как Баорель. Как ты сам.
Словно он не человек.

Ты даже не вздрагиваешь, когда его сбивают с ног отработанным в многократных подавлениях митингов движением и укладывают – роняют в пыль, заламывая руки. На лице не дергается ни единый мускул, даже веки не вздрагивают, как будто ты весь обращаешься в статую, когда на спину Эра опускается первый удар дубинки.
На секунду.

А потом пальцы сжимаются в кулак, и на сбитых об асфальт костяшках трескается корка запекшейся крови. Мир вдруг замирает, или ты действуешь с поразительной быстротой: не успеваешь даже понять, как в руке оказывается дымовая граната, самодельная, но действенная – и как через треть мгновения, рассыпающегося на осколки, она разрывается в полуметре от ближайшего жандарма с громким хлопком. И переулок заволакивает светло-серым облаком.

Ты толкаешь ближайшего, впечатывая его в стену с такой силой, какую трудно представить при твоем телосложении; подхватываешь его дубинку и наотмашь бьешь следующего. Пространство растворяется в дыму, ты слепнешь и полагаешься только на свои инстинкты – на быстроту реакции и на удачу, да, на глупую, нелепую удачу.
Потому что ничего больше не остается.
Пригибаешься и рывком поднимаешь Грантера на ноги, защищаешься, нападая с гневной, безудержной смелостью, но дубинку выбивают из рук и тяжелый удар проходится вскользь по лицу, так, что кожу обдает болезненным, терпким жаром. В голове начинает звенеть – ты чувствуешь, как по щеке течет что-то горячее, пропитывая шарф, но дым все еще держится, почти разъедая глаза.

Вы должны прорваться, «вы» - ты отчетливо понимаешь, что Эр не оставит тебя, он упрямый, слишком упрямый, и сейчас ты не сможешь добиться его кроткого, пьяного послушания.
Но обязан попытаться.

- Уходи! Эр, сейчас же! – голос звучит поразительно звонко, почти с мальчишеским вызовом в интонации – не зря, наверное, вас называют школярами, но ты не виноват в том, что пока слишком юн по мнению обывателей.
Ты любишь Францию и не принимаешь возрастных ограничений для этой любви.

Горькое белесое облако начинает рассеиваться, нашариваешь вторую - последнюю гранату в кармане и вдруг замечаешь сквозной проход в нескольких метрах впереди.
Свободный проход.

- Эр!... – удар между лопаток перебивает кислород, ты давишься фразой и с размаху бросаешь гранату об асфальт, активируя ее.
Он должен успеть.
Вы должны?[NIC]Enjolras[/NIC][AVA]http://funkyimg.com/i/23jm1.jpg[/AVA][STA]we will fight or we will fall[/STA][SGN][/SGN][LZ1]АНЖОЛЬРАС, 23 y.o.
profession: лидер оппозиционного движения, гражданский и политический активист.
[/LZ1]

+3

7

Ты говорил ему много раз, повторял заплетающимся языком свои пьяные речи, отравленные пессимизмом, пропитанные горечью абсента и сладостью разбавленного грязной водой вина. Ты говорил ему - «пойми, Аполло, даже во главе с тобой это государство обречёно на смерть», ты говорил ему - «пойми, Аполло, люди, в которых ты так искренне веришь, подёрнуты гнилью, все до единого, незапятнанных нет», ты говорил ему - «пойми, Аполло, каждый из них, каждый из нас хранит свои пороки, у каждого есть свои скелеты в шкафах», ты говорил ему - «пойми, Аполло, нация, народ - они величественны и непорочны, но не человек, только не человек, это не в его природе».

О, если бы он только послушал тебя, если бы он только попытался понять.

Он думает, что ты не веришь ни во что, бросает тебе в лицо остро режущие обвинения, прогоняет тебя прочь раз за разом, поразительно прекрасный в каждый из таких моментов, горящий ярко-алым огнём, от которого может вспыхнуть и вспыхнет всепоглощающее пламя, не оставит от Парижа, не оставит от Франции, не оставит от тебя ничего кроме безжизненного пепелища, на котором возможно когда-нибудь вырастут новые цветы. Революций не бывает без смертей - и он готов стать самой первой и самой главной жертвой, за это ты любишь его, за это восхищаешься им и ненавидишь. Он думает, что ты не веришь ни во что, но ты умеешь верить, твоя вера мутная и хмельная, твоя вера пахнет алкоголем и дешёвыми сигаретами, твоя вера совсем не похожа на то, как способен верить должно быть только он один, словно вирусом заражая своими убеждениями всех вокруг. Всех, кроме тебя; ты веришь в то, что этот мир заслуживает каждый момент происходящего с ним.

Мир лихорадит, его предсмертная агония продолжается вот уже не первый век, мир уже почти готов умереть - и всё никак не сдохнет, цепляется за остатки прошлого, тянется к призрачному, размытому будущему, но забывает о настоящем. Мир уже не спасти, вам остаётся только стоять и смотреть, как он сгорает в человеческих войнах, обрастает окопами и блиндажами, и миллиардом сколоченных из отсыревшего дерева гробов. Ты чувствуешь всё так, словно это уже происходит, на изнанке твоих век кричащие, умирающие люди, боль и кровь - что видит он, когда закрывает глаза? Мечтает ли о том, как сможет всё изменить? Умеет ли он мечтать?

Он ставит перед собой цели - и добивается их чего бы это ему ни стоило. Ты видишь его намного реже, чем тебе хочется, и намного чаще, чем хочется ему, но ты замечаешь, как с каждой новой встречей у него чуть более впалые скулы, чуть лучше видно каждый лопнувший сосуд в глазах, чуть сильнее дрожат аккуратные тонкие пальцы - чуть больше бумажных стаканчиков кофе, чуть больше настороженных взглядов Комбефера. Он не умеет останавливаться, он живёт ради этой непрекращающейся, бесконечной и бессмысленной в твоих глазах борьбы - но если кто-то способен исправить то, что исправить никак нельзя, то только он. Он делает лучше даже тебя - бесполезного пьяницу, способного только вливать в себя вино и портить всё, к чему прикасается. Он делает лучше даже тебя - и ты стремишься уберечь его, и ты стремишься спрятать его, и ты стремишься помочь хоть как-то.

Разве он способен просто принять твою помощь?
Разве ему нужна твоя помощь?

Ты не думаешь о себе, когда выбираешься навстречу жандармам, не думаешь о себе и когда насмешливо щуришься, не в силах перестать дразнить разозлённого уже цепного пса пусть и видишь, что он вот-вот сорвётся, рванёт сильнее, напрягая мощные мышцы, и железные звенья россыпью коснутся грязного асфальта. Ты не думаешь о себе - о своих слишком тёмных глазах, слишком смуглой коже и спутанных чёрных волосах, о том, как сильно твой акцент отличается от чистой парижской речи; ты забываешь и о том, почему люди наконец вышли на улицы.

Ты забываешь о том, как яростно выкрикивала лозунги мать, у которой отняли ребёнка -
он оказался лишним во Франции, пусть и родился здесь, и вырос, но испанская кровь решила всё.
Ты забываешь о том, как зло задыхались от сдерживаемых рыданий выбритые неровными клочьями женщины,
посмевшие лечь с арабами, которых уже почти не осталось в Париже.
Ты забываешь о том, как облавы обрушивались на каждую ночлежку, как тебе приходилось бежать,
ты забываешь о том, что у тебя нет документов,
ты забываешь о том, сколько всего намешано в твоей собственной крови.

Тебе напоминают - сбивают с ног, заламывая руки так, что высохшие кости почти трещат. Ты смеёшься, глотая городскую пыль, забивающую ноздри, ты смеёшься, капая кровью из разбитого носа, ты смеёшься - когда первый удар полицейской дубинки обрушивается на твой позвоночник ты почти ждёшь этого. Застарелые шрамы взрываются вспышками боли как будто в тебя попали разрывной пулей и её осколки сейчас расползаются по всему телу, но не бывает ведь разрывных дубинок - и ты снова смеёшься, пытаясь это вообразить. Твой смех действует не хуже катализатора в химических бомбах, которые с такой тщательностью готовит Ферр и с такой радостью вызывается опробовать Курфейрак, ты знаешь, что сейчас последует ещё один удар и ещё, ты изо всех сил пытаешься расслабить напряжённые мышцы чтобы хоть как-то облегчить неизбежную боль - и не понимаешь, почему секунду спустя мир взрывается дымом.

Разве он способен просто принять твою помощь?

Дым разъедает глаза, стелется по земле, ты заходишься сухим кашлем, но тебя рывком поднимают ноги и ты не имеешь права больше упасть - не имеешь права подвести его, ты не видишь практически ничего, бездумно бьёшь кого-то в окутавшем вас едком тумане, сбивая костяшки в кровь о металлические шевроны жандармерии. Хорошо что они не успели защёлкнуть на тебе наручники, расстёгнутые браслеты звенят на левой руке, тебе некогда сейчас от них избавляться, ты пытаешься начать соображать, но ты до сих пор пьян и период трезвого разума канул в Лету, ты сделал всё, что мог - и ты перехватываешь его взгляд, хорошо различимый даже сейчас. Ты видишь куда он смотрит, оборачиваешься к свободному проходу, вашему единственному шансу, хватаешься за него - хватаешься за ладонь Анжольраса, выдёргивая его из драки, быстро тянешь прочь под прикрытием очередной дымовой завесы. Он почти падает от удара в спину, но ты подхватываешь его, помогая устоять на ногах - хотя бы такую помощь он не отвергает.

И вы бежите.
[NIC]Grantaire[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/23jm2.jpg[/AVA]
[STA]drink with me[/STA]
[SGN][/SGN]
[LZ1]ГРАНТЕР, 29 y.o.
profession: несостоявшийся художник, состоявшийся пьяница
leader: Enjolras
[/LZ1]

+2

8

Едкий, желтовато-серый дым слепит глаза, застилая зрение сплошной пеленой из пыли и слез, забивается в нос и горло, обжигая слизистую, скапливается в легких, сдавливает их, жжет недостатком кислорода, почти заставляя выворачиваться наизнанку. Концентрация настолько высока, что он почти ядовит - ты добился того, чтобы Ферр изготавливал бомбы максимально безвредными, и десятки, сотни раз объяснял, почему это важно. Почему вы пока не можете переходить в открытое столкновение с жандармерией, почему не можете травить и убивать солдат, служащих нынешнему правительству, прогнившему до корней. Ты говорил, опираясь на спинку стула или собственную силу воли, позволяющую стоять с гордо поднятой головой, даже когда подгибаются колени, ты говорил - и тебя слушали. Ты говорил, что жандармы - такие же граждане вашей страны и нет ничего страшнее междоусобицы; ты говорил, что они просто выполняют свою работу; ты говорил, что еще слишком рано, что народ не готов к открытой борьбе - ты чувствуешь нарастающее напряжение, и каждая секунда приближает вас к революции. Но не сейчас, не теперь, не сегодня. Если вы начнете убивать и калечить жандармов, вас назовут террористами, и вы едва ли сможете отмыться от этого клейма. Франция знавала многие революции, но с приходом нового времени все стало гораздо, гораздо сложнее.

Новое время требует новых решений, но ты справишься. Вы справитесь - твоя вера способна разжечь пожар даже в отсыревших страхом и потреблением людских сердцах. Твоя вера способна на многое - ты знаешь, что когда-нибудь сумеешь по-настоящему оживить даже Грантера, если он позволит себе вновь стать достойным человеком.
Если перестанет отвергать и осыпать проклятиями каждую протянутую ему руку.
Если хотя бы раз постарается оправдать твое доверие. Ты не просишь, но никак не можешь перестать надеяться и верить в него - кто, если не ты?

Кто, если не он?
Кто, если не вы?

Кровь стучит в ушах отчаянно сбившимся пульсом, от едкого запаха дыма голову стягивает тесный обруч боли, пространство вздрагивает и расплывается неровными пятнами в желтоватых клубах. Ты едва можешь стоять - и ты бьешь, пригибаешься, отступаешь и снова бросаешься в атаку, пытаясь разглядеть Грантера даже сейчас, даже чувствуя, как силы пытаются оставить тебя. Легкие горят, ты задыхаешься, не обращая внимания на то, как саднят перепачканные кровью кулаки. Если он сейчас споткнется, не устоит, если окажется слишком пьян, у него просто не будет второго шанса - вас повяжут обоих и все ваше бегство окажется бессмысленным.
Но ты веришь.
С отчаянным безрассудством подростка, склонного к максимализму - с звенящей, хрустальной чистотой нового мессии. Часто слышишь первое и никогда не вслушиваешься во второе: ты просто сын своей страны, ты гражданин, ты друг, ты лидер, ты Человек - разве не это твой единственный долг?
Разве можно поступать иначе?

Дым второй гранаты душит тебя, рывками проникая в болезненно сжавшиеся от удара легкие, ты кашляешь так, что слезы текут по лицу, смешиваясь с кровью и пропитывая шарф, но нет времени на то, чтобы думать о себе. У тебя никогда нет на это времени; почти теряешь равновесие, но неожиданно обретаешь дополнительную опору и машинально стискиваешь ладонь Грантера резким, сильным движением. Он тянет тебя вперед, за собой, расстегнутые наручники звенят незащелкнутыми на его запястье, фигуры жандармов кажутся грязными темными кляксами мифических существ, но  ты не умеешь мыслить такими категориями. Вы срываетесь с места вдвоем, прежде чем это успевают заметить, и выгадываете себе, может, около тридцати секунд форы - немыслимая роскошь в лабиринте парижских трущоб.

Тебя шатает от усталости и головокружения, Грантера - от количества дешевого алкоголя, опутавшего его тело вереницей расширенных капилляров, но вы держитесь друг за друга и это каким-то немыслимым образом помогает вам сохранять равновесие.

Вы бежите.

По узким проулкам, забиваясь в щели между домами и гаражными кооперативами, быстро пересекаете сколько-нибудь широкие улицы и ныряете в сквозные подъезды не глядя - свора полицейских собак рычит вам в спины, они совсем рядом, но ты не умеешь отчаиваться, терять присутствие духа: резко дергаешь Эра за руку в сторону, меняя траекторию вашего движения и врезаясь плечом в стену дома, так, что на темно-красной ткани толстовки остается след сырой известки. Удар отдается в висках резкой, щемящей болью, ты смаргиваешь ее и бежишь дальше, не выпуская чужой ладони, как будто знаешь, что если сделаешь это, Грантер отстанет, споткнется, решит еще раз пожертвовать собой ради тебя - даже мысль об этом кажется абсурдной, ты не стоишь таких жертв.

Вкус крови, гари и пыли растекается по носоглотке, ты глотаешь, на бегу стирая грязные разводы слез с лица, пачкаешь рукав начавшими запекаться бурыми каплями. Вы бежите, петляя и запутывая следы. Никто лучше Эра не разбирается в веренице парижских подворотен, кроме, разве что, Понин; ты доверяешься ему, когда убеждаешься, что он понимает, что происходит: на секунду останавливаешься, перехватывая его мутный, плавающий, но все-таки более осмысленный взгляд, чем несколько минут назад, и отрывисто киваешь вперед, прося его вести. Разжимаешь перепачканные кровью, липкие пальцы, глубоко, хрипло вздыхаешь, пытаясь успокоить частящий от быстрого бега пульс, и снова срываешься с места.

Тяжелые шаги жандармов и треск раций звучат в половине квартала от вас.

Вы плутаете по окраине еще с четверть часа, прежде чем выйти к старому панельному дому; он смотрит на вас пустыми глазницами выбитых окон и разрисованными граффити стенами, от него несет грязью, запустением и нечистотами, но ты не привередлив - вам нужно где-то переждать несколько часов, прежде чем возвращаться к Азбуке.

Выщербленные лестницы покрыты битым стеклом, плиткой и мелким бытовым мусором, с хрустом крошащимся в мелкую пыль под вашими ногами, но в ближайших нескольких помещениях нет никого, и это главное. Снимаешь с плеч рюкзак, аккуратно прислоняя его к стене, и только потом стягиваешь с головы капюшон и шарф. С собой была пара бутылок воды и аптечка: опускаешься на одно колено, мельком оглядываясь на Грантера, и через несколько секунд подходишь к нему с водой, салфетками и антисептиком. У тебя самого рассечена бровь и ссадина на скуле, ты весь перемазан в пыли и костяшки, сбитые об обмундирование и асфальт, до сих пор кровоточат, но это может подождать.

- Ты никогда меня не слушаешь, - в голосе горчит усталость и нет намеков на вопрос, ты даже не можешь на него сердиться, если бы захотел. Но вы вырвались - это главное, и резкие выговоры могут подождать, к тому же, ты порой сомневаешься, способны ли они подействовать на него хоть как-то.
Способно ли подействовать хоть что-то.

Он просто смотрит на тебя в ответ - и ты не видишь в его взгляде ничего, кроме пьяной, необъяснимо нежной слепоты.[NIC]Enjolras[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/23jm1.jpg[/AVA]
[STA]we will fight or we will fall[/STA]
[SGN][/SGN][LZ1]АНЖОЛЬРАС, 23 y.o.
profession: лидер оппозиционного движения, гражданский и политический активист.
[/LZ1]

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » париж в огне