Вверх Вниз
+32°C солнце
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
В очередной раз замечала, как Боливар блистал удивительной способностью...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Недетские тайны, или Чрезмерная заинтересованность


Недетские тайны, или Чрезмерная заинтересованность

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

УЧАСТНИКИ:
Шейн МакНамара и Янне Ланг;

МЕСТО:
Дом Лангов;

ВРЕМЯ:
Февраль 2015 года;

ВРЕМЯ СУТОК:
Вечернее время;

Погодные условия:
—;

О флештайме:
Оливия всегда считала, что мамин ангел действительно послушный и хороший мальчик, у которого нет от неё секретов, и Янне это устраивало. Его не беспокоили её новые причуды и знакомые. Его не волновали пышные приёмы или ужины в тесном кругу избранных знакомых. Он даже представить не мог, что среди всей этой толпы новых, перспективных или же просто интересных Оливии лиц появятся любопытные, пожелавшие не только нарушить уединение и покой, но и растревожить спящий улей.
Ведь Оливия не знала о нём и Ивере. Ивер не знал о нём и Оливии. Об этом знал только Янне, вовсе не желая ни с кем делиться постыдной и страшной тайной, непреднамеренно раскрывшейся перед Шейном. Весьма заинтересованном в тайнах Шейном, поставившим Ланга в безвыходное положение. А Янне, как известно, волноваться нельзя.

+2

2

Здесь всегда было слишком много людей, и Янне это никогда в действительности не волновало. Его никогда не интересовали великосветские беседы и пышные званые ужины, заполнявшие просторный зал, просачивающиеся в коридоры и заползавшие даже в гостевые спальни, — будучи ребёнком, Ланг замечал только Ивера. Будучи больным, Ланг часто пропускал столь изысканные и изощрённые собрания, под чутким материнским руководством кашляя в любезно подставленный платок. Будучи взрослым, Янне безразлично взирал на разросшуюся свору прикормленных собак, ластившихся к ногам щедрой кормящей руки. Сначала Петера, теперь — Оливии. К изысканным холодным пальцам в изящных кольцах, в излюбленной манере гладящих за ухом, словно ещё одного кобеля. Самого любимого. Запертого ото всех за дверьми.

Даже с годами вереница поджавших хвост псин никогда не менялась, лишь время от времени разбавлялась новыми породами, с которыми Лангу приходилось знакомиться под пристальным материнским надзором. Пожимать лапы. Смотреть, как в тишине вытягивались пёсьи морды. Как в полнейшем вакууме из восприятия действительности рождалось тяготившее их молчание, вынуждая отступать назад. Поджимать хвосты и ретироваться под разочарованные и громогласные вздохи Оливии. Убираться с чужой территории, так и не сумев её толком пометить. Потому что Янне никогда не интересовался никем по-настоящему. Потому что, стоя возле резных перил, каскадом мелких цветов спускавшихся вниз, он не видел в этом разномастном сборище людей. Скорее мясо. Протухшее мясо, в которое со временем превратился и Майкл, став прекрасным кормом для таких вот охочих до наживы шавок на псарне.

И Ланг тихо вздохнул, заслышав требовательный цокот каблуков по начищенному паркету. По несуществующей ковровой дорожке, ведущей Оливию к нему, словно длинный и беспробудно мрачный коридор, заканчивающийся тупиком. Янне поёжился, с силой вдавливая пальцы в рельеф перил, и поджал губы, спокойно смотря на затянутую в коктельное платье фигуру с двумя ногами и руками, с задранной вверх головой. С приятной ласковой улыбкой на тёмных губах, оттенённой явственным нетерпением во взгляде. В походке. В резком взмахе кисти.

Ангел мой.

При жизни Петер часто говорил, что его супруга красива. Даже в машине, ведя рождённый его же стараниями скот на убой, он продолжал её нахваливать, констатируя простой до неприличия факт: неутешная мать станет его. Янне сжал градусник зубами, мельком взглянув на меняющиеся цифры. Тот, впрочем, ошибся — безутешная вдова принадлежала не ему. Даже сейчас, взирая на вывешенный на общее обозрение портрет, она видела не горячо любимого супруга, с лёгкостью покинувшего дом, а больное дитя, впервые за долгое время болеющее обыкновенной простудой. Слегка склонившее голову в бок дитя, отдававшее абсолютно всё внимание, на которое сейчас было способно. На громкий вздох, с рвением сорвавшийся вниз к хозяйке под аккомпанемент ожившего градусника.

Мне нужно отойти по делам. — Ланг кивнул и облизал губы, игнорируя привычный за прошедшие дни вердикт, высвечивающийся на небольшом дисплее. — Я хотела бы, чтобы ты составил компанию Шейну, пока я отлучусь. — Янне приподнял брови, легонько ударив градусником по перилам. Ему не хотелось говорить, ему не хотелось вспоминать бесконечный поток новых увлечений Оливии, которые всегда сидели в гостиной, которые всегда пили чай Томпсона, которые всегда радостно и согласно тявкали, ползая у красивых ухоженных ног. Возможно, Петер оказался ублюдочным человеком, но в чём-то оставался прав — его супруга была красивой женщиной. — Он приятный мужчина, тебе наверняка понравится.

Ланг моргнул, сжимая в ладони градусник. Единственного молчаливого собеседника, чьей компанией он вынужденно наслаждался с завидной регулярностью, боясь неизбежной ревности Оливии. Ивера. Томпсона. Ведь Янне мерил температуру значительно чаще, чем вливал в себя принесённый им чай. Чаще, чем оставался на ночь в родительской спальне, покорно позволяя собирать свои волосы в пучок. Чаще, чем подпускал друга детства, привычно засыпая под его одеялом. В его руках. Под его пристальным взглядом.

Хорошо.

Шейна Янне не помнил, считая ласковым и выдрессированным псом, жаждущим получить не только еду, но и добраться до заработанного состояния. Принимая за очередное неудобство, и это мнение нисколько не изменилось, когда он медленно спускался вниз по ступеням, под обжигающим взглядом Петера Терье Ланга, от которого становилось дурно. Невыносимо душно и противно, словно в уши протолкнули мелкие иглы, звенящие друг о друга при каждом тяжёлом и неуверенном шаге. Потому что из Янне никогда не получался гостеприимный хозяин, способный завлечь отвлечённой беседой на светские темы. Он лишь разводил собак, как и его отец. Растил, ухаживал и приучал к дисциплине. Ланг дошёл до дверного проёма, разинувшего перед ним беззубую пасть, и облизал губы, не решаясь войти в уготованную клетку. Никогда не думал пополнить коллекцию двуногой дворнягой. Просто сделал шаг вперёд, подталкиваемый сзади горячей ладонью, ведущей его в западню из неловкого и привычного молчания, заполнившего сознание.

Воображение рисовало ему тонкие плотные прутья, громкий лязг захлопнувшегося замка из нерасслышанных слов, липнущий к ногам мусор, среди которого восседала очередная собака. Ведь в последнее время его мир превращался в обширную псарню, тонущую в смраде разлагающихся псов. Живых разлагающихся псов, смотрящих на него глазам Петера. Когда он спал. Когда он ел. Когда он ехал на работу, провожаемый сворой облезлых шавок. Когда проходил мимо зеркал, отражавших нарастающее во взгляде отчаяние.

Впрочем, ни одна из собак с ним никогда не говорила, и Янне отмер, моргнув несколько раз. Неуверенно пошевелился, посмотрев через плечо на пустующий проём, где уже не стояла Оливия, оставив его наедине с гостем. Человеком. С двумя ногами и руками, с обыкновенной человеческой головой и устремлённым на него взглядом, и Ланг сглотнул, стараясь не выпустить на свободу зашевелившийся и заскуливший ужас, пришедший вместе с осознанием произнесённых слов.

Янне искренне не любил своих псов, потому что те когда-то пытались загрызть, но ещё ни разу они не заставили настолько бояться. Потому что ни одна собака не могла сравниться с Оливией, которую, возможно, отчего-то захотели на него натравить.

Отредактировано Janne Kristoffer Lang (2015-10-29 17:24:15)

+4

3

Забавно, как при всей заложенной едва ли не с генами мизантропией, пропитавшей всё существо и вызывающей ехидную усмешку при звучании таких высокомерных и горделивых характеристик, как "филантроп" и "гуманист", я продолжал рваться в общество, искал самые массовые события и работал в одной из самых насыщенных людьми сфер. Как психопат стремится доказать свою нормальность, так и я едва ли не одержим идеей опровергнуть всеми возможными способами асоциальность.

Все эти масштабные события с неоправданно дорогими нарядами и намеренно выставленными напоказ украшениями на шее, руках, ушах, груди, тонких и узловатых или распухших пальцах были мне знакомы по оборванным детским воспоминаниям. Конечно, те "семейные" встречи отличались большей скромностью, но их суть была равноценна той, что раз за разом встречалась мне уже в чужой стране среди абсолютно безразличных мне людей. Только в отличие от подростка, прячущегося в своей комнате или под нависающем камнем на прохладном пляже, срывающего удушающую бабочку и корчащего недовольные рожи, предпочитающего общество брата или книги, теперь я знал, как и зачем необходимо себя вести, чтобы сойти за "своего", обмануть с широкой и приветливой улыбкой, выведать необходимую информацию, деликатно подхватывая дамские ладони и оставляя невесомые поцелуи на их, облачённых в перчатки, пальцах или приветствуя мужчин крепким, но сдержанным рукопожатием.

Сейчас я научился играть по правилам чужим и собственным, примеряя одну весёлую маску на другую, вливаться в их жизни, как молодой человек с юмором, лёгкий на подъём, умеющий поддержать беседу и разбавить её шуткой, иногда допускающий простительные ошибки (будто бы это случайность) и признающий их. Эти спектакли приносили особого рода наслаждение и облегчение - снова удалось обойти ловушки собственного сознания, буквально воющего о помиловании и скорейшей капитуляции. Но скалясь дружелюбной улыбкой и продолжая борьбу с самим собой, шёл снова в гущу разыгрывать душу компании.

Оливия Ланг. Эта женщина умела заворожить своим глубоким и таинственным взглядом, будто бы одновременно смотрящим и в самую глубь, и сквозь тебя. Сложно объяснить, какие именно причины, действия или слова заставили нас взглянуть друг на друга, как на интересных собеседников, способных существовать и вне огромного пространства толпы, именуемого "коктейльной вечеринкой". Возможно, ей стало тесно в стенах чужого и переполненного дома, с трудом разносящего эхо пустых помещений и стучащих каблуков, мне - тяжело дышать в бессодержательных беседах с чужаками, слишком открыто претендующих на внимание Сандры Кейн. Иронично, что именно она нас с Оливией и познакомила, очевидно, пожелав избавиться от моего назойливого присутствия поблизости. А ещё наверняка с особым чувством смаковала своё превосходство, уверенная в своей безукоризненности и безупречности среди женщин, преодолевших рубеж за сорок, пускай и новая знакомая тоже отличалась привлекательностью и особым шармом.

Уже не первый раз пересекая громаднейшую территорию владений Ланг, задавался вопросом - зачем людям настолько огораживаться от остального мира, словно впитывая одним своим пространство всё возможное, чтобы не восполнять отсутствующие мелочи за его пределами, лишь нечастыми гостями. Но тут же находил ответ, заложенный и во мне самом. Кто знает, может и эта потребность личного пространства и стала связующей незримой нитью с хозяйкой дома.

Она торопится, но все её действия размеренны и словно наполнены особым смыслом. Ни разу не видел, чтобы Оливия резко опустила блюдце или звонко стукнула чашкой, она всегда была плавной в жестах. В гостиной царил порядок, такой безукоризненный, что невольно складывалось впечатление, что там застыло время и течёт по своим правилам, соблюдаемым всеми оказавшимися здесь гостями. И сейчас женщина под данным руководством неспешно покинула комнату, наградив мягкой улыбкой и обещанием интересной беседы с её сыном. О котором я был наслышан более чем. Он незримо присутствовал в каждой беседе, будь то, казалось бы, совсем отстранённая тема или напрямую с ним связанная.

— Оливия знает, что у тебя особые отношения с другом?

Шаги хозяйки давно смолкли, оставив меня наедине с Янне и их семейными тайнами, далёкими от нормальных, но тем привлекательнее для таких стервятников, как я, особенно заприметивших схожесть в подгнивающем мясе в их доме и в своём. Медленно развернувшись и уперев локоть о какую-то прохладную полку, покручивая в пальцах дорогой бокал с тонкой гравюрной каёмкой, смотрю на парня. Болезненно бледный и сутулый, с зачёсанными волосами - он до ужаса кого-то мне напоминал, но в голову шли неподходящие ассоциации, поэтому картину из эпитетов придётся оставить напоследок. А пока мой взгляд пристально ожидает живых эмоций в глазах уличённого во лжи.

— Или он догадывается о ваших отношениях с матерью?

На губах медленно возникает ухмылка, неприятная, ядовитая. Мне не пришлось копаться в грязном белье или намеренно вытягивать секреты - они все сами оказывались перед глазами или проникали по слуховым каналам в сознание. Несколько мелочей, пронизавших от и до речь Оливии, крошечные нюансы, не будь я с которыми знаком лично, не заметил бы, пересчитанные по пальцам моменты, раскрывающие происходящее под этой крышей в полном цвете. И лишь раз неприкрытая дверь во время очередного визита и самоличного изучения огромных владений. Без особых усилий в моих пальцах, как и тонкое стекло, оказалась чья-то жизнь. Может быть, и не настолько серьёзно, но ощущения были именно такими.

— Оливия говорила, ты - приятный собеседник, а на деле - молчун.

Ухмыльнувшись, отпиваю из стакана, медленно прохожу по гостиной, касаясь вещей, и застываю за спиной у парня. Молча выжидаю, изучаю и жду реакции, хоть какой-то. Забавно, в этот раз я не преследую особых целей, лишь понять суть подобных мне людей. Ещё глоток. С неизменным изгибом линии между губ обхожу сына гостьи с другой стороны т опускаюсь в кресло напротив.

— Янне - верно же запомнил? Шейн. Будем знакомы.

+4

4

Янне отмер не сразу. Медленно. Лишь продолжая осознавать происходящее, что тонкими прутьями сужавшейся клетки окружало со всех сторон. С завидной лёгкостью сдавливало лёгкие. Реальность, раскрасившуюся в желтоватые круги и потонувшую в нарастающем шуме пульса. Он зажмурился на мгновение и опасливо скосил взгляд через плечо, стараясь разглядеть едва различимые расплывчатые очертания заговорившей псины, возвышавшейся над его ссутуленной немощной фигурой. Улыбавшейся хищной псины, чей приветливый оскал вынудил молчаливо сглотнуть. Заполнить повисшую неуютную тишину хоть какими-то действиями и посмотреть под ноги, возле которых стелилось самообладание, изорванное чьими-то идеально чистыми клыками. Столь запросто растерзанное несколькими намеренно брошенными фразами, эхом разносящимися по вакууму. Идеальной пустоте, где роились обрывки воспоминаний. Холод, явственно ощущавшийся на кончиках пальцев. Нехватка воздуха, цепко впившаяся в горящие лёгкие.

Ланг сухо кашлянул и громко, с усилием сглотнул, поднимая взгляд на вальяжно развалившуюся в хозяйском кресле псину. В его кресле. Постарался сфокусировать взгляд, не обращая внимания на блеклость окружающего мира, в котором разносились отголоски беспокойно бившегося сердца. В его доме. Попытался не придавать значения пошатнувшемуся блеклому миру, в котором пол утратил прочность, прогибаясь под неуверенными мелкими шагами в сторону кресла.

Псина пренебрегала его гостеприимством.     

Янне сел в другое свободное кресло, ладонями упираясь в подлокотники, словно в поводок, который можно было накинуть на шею непослушной собаке, решившей показать норов. Зубы. Предупредить, что намордник было слишком поздно покупать. Пальцы соскользнули с обработанной кожи, и Ланг чуть сполз вниз, надеясь, что Оливии не вздумается вернуться сейчас. Подслушать. Узнать, что у маминого ангела были неприглядные тайны. Вместительный и переполненный шкаф, забитый костями скелетов прошлого. Петера Терье Ланга и его друга Майкла. Настоящего, что угрожающе скалило пасть, пустыми, мёртвыми глазницами смотря на ангела. Маминого ангела, которому никогда не простили бы Ивера.

Верно, — прохрипел Ланг, едва узнавая сквозь навязчивое биение пульса собственный голос, лишённый эмоций. Полный усталости. Обречённости. Далёкий голос запертого в клетку человека, который, упёршись виском в согнутые дрожащие пальцы, старался уловить происходящее и сделать необходимые выводы. Не поддаться всепоглощающей поджидающей его панике. Вспомнить о старом сценарии плохо забытых событий и убедительно сыграть роль, отведённую ему уже в четвёртый раз.

Он опустил безжизненный взгляд на паркет, больше ни разу не посмотрев на незваного гостя, который столь нагло вторгнулся на закрытую ото всех территорию. Спрятанную за дверьми. За воротами псарни, откуда доносился призрачный вой почуявших неладное псов. Псов, что нежно, любяще ластились к ногам, оставляя на выглаженных брюках несуществующую шерсть. Тепло. Ошмётки Петера Терье Ланга, что вываливались из распахнутых пастей вместе с высунутыми языками. И Янне испуганно вздрогнул, вжавшись в ледяную спинку кресла.

Псин всегда нужно было правильно тренировать.

Рад… — Он прочистил горло и сел прямо, приобретая слепую и столь необходимую уверенность, возвращавшуюся к нему вместе с красками. Звуками. Чётким изображением человека, расположившегося напротив него. Терпеливого человека, на которого Ланг посмотрел исподлобья. — Рад знакомству. — Формальность, брошенная наглой псине, словно заветная, желаемая кость. Приманка, после которой той уготован не столь гостеприимный капкан. — Оливия не предупреждала, что у нас будут гости. — Ложь, не имевшая под собой оснований. Ничего не значащее начало разговора, облечённое в лишённые смысла слова. Верёвочка, способная привести псину к ловушке.

Янне облизал губы и сделал глубокий вдох, в котором потонул шум пульса и стихло биение сердца. Схлынула порождавшая ужас паника, позорно поджавшая хвост. Уступив место отчуждению, верными собаками усевшемуся у ног. Мирно скулившему у его кресла. В его доме.

Доме, где были определённые правила, установленные отнюдь не безродными псинами. Не незваными гостями, на которых Ланг смотрел отрешённо. Спокойно.

Что вы хотите?

Безразлично. Потому что Янне уже всё решил.

+3

5

Чужие дома, жёны, жизни, тайны - ничто не носило для меня запрещающий характер, даже если будет висеть огромная табличка с алеющими свежей краской буквами "private property", даже с наличием цепей и замков, возможно, и присутствие силуэта черепа с костями не станет препятствием, а лишь подстегнёт интерес, граничащий с абсурдом. Рамки и границы приличия созданы для таки, как я, чтобы их нарушать с особым упоением, разрывать огораживающие ленты, лезть грязной обувью прямо в начищенную гостиную, а лучше сразу - спальню, где на виду больше испорченного белья, топтаться, оставлять отметины следов и одним словом вытаскивать людей из их зоны комфорта и обдавать ледяным потоком, увы, не воды, которая быстро просохнет, а их собственного дерьма.

Да-да, сейчас у этого бледного парня именно такой вид. Не так долго, как хотелось, но достаточно для самодовольной ухмылки и подтверждения догадок, служивших не самой прочной почвой озвученным вопросам. Самое интересное, что в хозяйском сыне сходились в одной точке чрезмерная замкнутость, сдержанность и немая паника. Мне доставляет отдельное и особо удовольствие быть зрителем в первом ряду на подобном представлении, имея возможность в повисшем молчании пристально изучить парня напротив.

Забавляет тот факт, что в собственном доме он зажат в тиски, прикован к собственным секретам и гостю обещанием матери составить ему компанию, повязан растерянностью и внезапно скользнувшей на поверхность правдой. Он в родном доме чувствует себя не комфортно, ограниченно и вовсе не хозяином положением. По крайней мере, в этом я уверен именно сейчас, находясь на лидерской позиции происходящего, вальяжно и свободно перемещаясь, расслабляясь и произнося любые слова в стена чужого дома. Говорил же - для меня нет этих пресловутых границ.

— Давай без никому не нужных формальностей, — губы растягивает ядовитая улыбка. — Никто не станет радоваться нагло сующим нос не в свои дела, — нахально продолжаю издеваться, закидывая щиколотку левой ноги на правое колено и вертя в пальцах толстое стекло с плещущейся жидкостью. — Или боишься, что неосторожное слово станет провокацией для откровений с Оливией? — губы искажает хищная ухмылка.

До сих пор он не произнёс ни слова в ответ на поставленные вопросы, но и не опроверг их. Правда известна нам обоим, но я хочу откровений, признаний, пояснений, вероятно, способных обличить и мою сущность, и, может быть, мне удастся докопаться до истины. В идеале было бы вывести на разговор и хозяйку дома, но здесь было чрезмерно много подводных камней, обходить которые я ещё не научился. С Янне проще. Он напуган.

— Странно, — отзываюсь на комментарий, — не замечал за ней забывчивости, — стараюсь осторожно идти по краю проложенной беседы, не имея  представления ни о возможном поведении спутника, ни о методах побега загнанного в ловушку. Откинувшись в кресле и покачивая повисшим в воздухе коленом, медленно продолжаю опустошать стакан и, судя  по всему, словарный запас парня .

В его голосе звучит новая интонация , более живая , чем предшествующие, и занимательно то, что теперь эмоциональной окраской звучит именно безразличие. Руки покоятся  на подлокотниках, стакан продолжает медленно вращаться  в пальцах, периодически позвякивая в тишине подтаявшими кубиками льда, взгляд устремлён прямо в глаза собеседника.

— Мы, полагаю, почти ровесники - обойдёмся без надменного "вы", — опустошаю ёмкость и с характерным звуком ставлю на стол. — Что же мне нужно... — задумчиво стучу указательным пальцем по подбородку, теперь уже обеими ступнями упираюсь в пол и подаюсь телом вперёд, продолжая смотреть на Янне. — Информация, детали, — короткая пауза, — ди-а-лог, краткий экскурс в прошлое и по настоящему. У меня много вопросов. В твоих интересах на них давать ответы.

Глаза медленно сужаются в лукавой улыбке.

— Давно ты для мамочки больше, чем сын?

+3

6

Янне никогда не считал «вы» надменным или же излишним — именно так с детства его учила Оливия, именно такого обращения жаждал Петер, оставаясь с сыном наедине, вдали от пытливого взора заботливой и любящей матери. Он видел в этом покорность. Она настоятельно советовала выстраивать тонкую, но крепкую стену, способную помочь установить необходимую дистанцию и уберечь от необдуманных последствий. Поэтому надменным Ланг считал только сидящего напротив собеседника, возомнившего себя хозяином положения. Владельцем молчаливой и покорной псины, недовольно поджавшей губы и невольно мотнувшей головой, когда в комнате раздалась хозяйская команда: «Тявкай». Так собак никогда не приручали. Так собаки никогда не признавали человека хозяином.

Янне провёл костяшками по сомкнутым губам и выдохнул, чуть прикрывая глаза: его не торопили и даже не поторапливали, играя в доброго и мягкого владельца, у которого наверняка была припрятана плётка. Давали возможность собраться с мыслями, чтобы выдавить из себя застревавшие, ранившие глотку слова, при этом столь жизненно необходимые, чтобы выиграть время и убедить, будто поводок уверенно лёг в ладонь. В его, Шейна, руку, чьи пальцы сомкнулись на грубой полоске из кожи, заканчивающейся прикреплённым к ошейнику карабином. Костяшки коснулись шеи, и Ланг провёл подушечками пальцев по коже, ощущая неприятное и несуществующее жжение, вызванное таким же несуществующим, неудобным ошейником. Янне не считал себя псиной, но МакНамара ждал и постепенно натягивал поводок, лишая самостоятельности и уверяя в обратном.

Вынуждая сдаться и самолично обойти выстроенную стену, оставшуюся возвышаться монолитом позади и подталкивать вперёд. Он заговорил тихо, нехотя разлепляя губы:

Два года.

Если Шейн считал, что лживая мягкость, сквозившая в голосе и плавных жестах, сможет запутать и подтолкнуть Янне к откровениям, то жестоко ошибался, оказавшись слишком самоуверенным. Необученная собака никак не отреагирует на команду, занявшись собственными, значимыми для неё делами, но Ланг считал себя старательным кобелём, который внимал звучавшим словам. Однако даже обученная псина не станет делать больше, чем от неё требуется: прыгнет, если потребуется, но не принесёт палку; принесёт палку, но не побежит за куропаткой. Не вонзит клыки в чью-то глотку, если ей не отдадут чёткий приказ. Конкретную команду. Янне наклонил голову немного вбок и приподнял брови, предлагая или продолжить, или убираться восвояси и случайно не свернуть себе шею. Он провёл языком по губам, представляя столь нелепую картину, и разочарованно вздохнул, вновь отдавая всё своё внимание мистеру МакНамара. Назойливому. Надменному. Вызывающему желание сбежать или же укусить как минимум за пятку, чтобы ходить потом было проблематично. Неудобно. Как и неудобно задавать свои глупые личные вопросы, от которых всё чесалось. Пальцы взметнулись вверх, а Янне облокотился на кресло, поддевая пальцами ворот и оттягивая. Никакой псине не будет комфортно без чётких инструкций. Даже спокойной. Даже уверенной, что достаточно скоро перегрызёт насильно надетый ошейник.

Янне покорно тявкал, но не лаял, даже не думая произносить лишнего звука: пусть временный хозяин научится давать чёткие команды, не лишённые смысла, и тогда ласковый кобель будет податливым и ручным зверем, затаившим обиду. Ланг прочистил горло и упёрся костяшками в висок, предлагая продолжить.

+2

7

Первое, чему стоит научиться в журналистике - люди разные. Они настолько отличаются друг от друга, что запросто можно поддаться искушению посчитать их слишком похожими, классифицировать по типажам, а потом ты попадаешь в западню, созданную своими же руками, и если вовремя не сумеешь различить одного интроверта от другого, можешь ставить крест на своей карьере. Некомпетентных в своём деле никто не любит, все любят сенсации, которые без элементарного базиса не выудишь.

Второе, что необходимо уметь - читать между строк и эмоций. Либо ты прирождённый, интуитивный знаток физиогномики и психологии, либо с головой уходишь в книги, и зубришь-зубришь-зубришь, учась отличать одну микроэмоцию от другой. Можно обойтись и без этого, но повторюсь - все любят сенсации, даже если они не станут мелькать крупными заголовками на первых страницах газет и популярны журналов.

Мы сидим друг напротив друга, буквально как четверть часа назад с его матерью, только в отличии от той расслабленной и дружеской беседы не осталось ничего, сейчас мы походим на чуткого до малейших перепадов стервятника-журналиста и попавшегося в его когти щенка, забившегося в единственный угол, считаемый им, наивно, безопасным, и дающего короткие ответы ради продления жизни. Эта картина особенно забавляет, когда пальцы парня выдают его больше, чем плотно сомкнутые бледные губы - гуляют неровными жестами по лицу и шее, пытаются ослабить удавку, но ровным счётом ничего не выходит. Должно быть, его отчасти веселит то, как дотошно он следует указаниям, давая чёткий ответ на поставленный вопрос. И тут каким бы открытыми не были вопросы, он ответит максимально сжато.

— Информативно, — мне не хватает ручки из коллекции, чтобы в толстенном ежедневнике (отсутствующем у меня напрочь) быстро строчить описание моего подопытного и характеризовать его слова витиеватыми и обличительными эпитетами. — Согласен, не самый удачный вопрос, — пожимаю плечами и сильнее упираюсь локтями в колени, выставленный указательный палец толкает стакан по столу, один кубик льда трескается и распадается на части, одна звонко падает на его дно. Ухмыльнувшись, вновь смотрю на Янне, утопающего в кресле, задыхающегося, но даже не пытающегося вырваться, только раз за разом дёргающего воротник, будто это позволит ему дышать.

— Как впервые понял, что тебя влечёт к Оливии? — вкрадчиво и медленно, чтобы каждый произнесённый звук был усвоен, услышан, воспринят. — Что ты испытал, когда осознал свои эмоции к матери? Не мучила совесть за антиморальные действия?

Сейчас мы походим на сытого кота и мышь. Кот лениво следит за жертвой, придерживает лапой, позволяет бегать, но сбежать не даёт, настигая в один большой прыжок, оглушая ударом лапы, толкая из стороны в сторону, и вновь давая передышку и надежду на то, что именно сейчас всё завершится.

— Может быть, Оливия тебя использовала, воспользовалась твоим положением и покорностью? Расскажи, как вообще между вами что-то произошло? — каждый вопрос обособлен от другого продолжительной паузой, выдержанной, дающей время взвесить всё и сформировать ответ.

— Скажи, — медленно поднимаюсь с места, цепляю пальцами стакан, — твои чувства к другу, — сложно не уловить едкий акцент на последнем слове, неспешно прохожу по комнате, из графина льётся янтарная жидкость, теперь в ёмкости в моих пальцах плещется тонкая полоска алкоголя, — такие же, как к матери? — огибаю кресло, в котором рыжий парень старается оставаться "маминым ангелом". — Ты любишь Оливию? Как женщину, конечно же. А главное, — с нахальной улыбкой присаживаюсь на подлокотник и опускаю руку на спинку, нагибаюсь к Лангу, прежде сделав глоток, — это всё было бы между вами, если бы Петер был здесь? — шепчу ему на ухо. — Что бы он сказал?

Люди разные, но нужно уметь быть такой иглой, которая насквозь прошьёт любой материал, в том числе и человеческую кожу вместе с мышцами, костями и самыми глубинными чувствами, чтобы через крошечное отверстие ринулись наружу, непроизвольно приводя в движение все мышцы лица, выдавая правду. И мне нравится в такие моменты находиться поблизости.

+1

8

Кончик языка размеренно заскользил по кромке верхних зубов и плавно переместился к щеке, а Янне приподнял бровь, молчаливо соглашаясь с высказанной мыслью: нелепый вопрос. Молчаливо и сосредоточенно продолжая смотреть на временного хозяина, который так и не позволил свободно тявкать, предоставив лишь мнимую свободу. Он расслабил пальцы и переместил кисть ниже, касаясь фаланг пересохшими губами. Размыкая потрескавшиеся губы и слегка опуская голову, вновь устремляя пытливый взгляд на спокойного и непоколебимого Шейна, ни сколько не опечалившегося столь скудным результатом. Непослушанием послушной и старательной псины, в точности выполнившей данный ей приказ, чтобы её наконец-то оставили в покое, позволив флегматично улечься в будке и никого не тревожить. Отдохнуть от звучавших неточных команд, за которыми крылось значительно больше требований, нежели подразумевали слова. Пустая оболочка, что с противным хрустом разошлась по швам, как и лёд в расположенном на столе стакане, о который она глухо ударилась, загнанным эхом разносясь в черепной коробке: достало. Как же его это всё достало. Ланг с нажимом провёл пальцами по подбородку и непроизвольно опустил их ниже, не замечая, как подушечки пальцев заскользили по вороту, оттягивая удушливую ткань. Поддевая поводок, который Янне добровольно, безропотно помог надеть, потому что уже окончательно решил, чем именно закончится такое неприятное и ненавистное знакомство.

Он меланхолично поднял взгляд от стакана, заслышав, как в комнате начала зарождаться новая невнятная команда, от которой у любого пса встала бы шерсть дыбом, и резко прочистил горло, позволяя пальцам удивленно замереть возле ушной раковины, едва соприкасаясь с горячей кожей. Поднял взгляд от кубиков льда, что постепенно таяли с самого начала их разговора, как и призрачная, но не менее желанная надежда быстрее выбраться из неумелых рук, не способных грамотно, продуктивно направить в нужное русло. Лишь загнать глубже в будку, в приятный и сглаживающий все детали полумрак, откуда доносилось бы предостерегающее и злобное рычание, — вопросы были в корне неверны. Абсурдны. Совершенно нелепы, и Янне облизал губы, впервые за долгое время по-настоящему ожив вместе с разворошённым интересом. Преобразившись от не имеющих под собой правдивой основы вопросов, которые размеренно заполняли помещение и грудой бесполезных костей ложились на пол, под ноги. Ланг приоткрыл губы и, сам того не замечая, выпрямился в кресле, нетерпеливо заёрзав на месте: пускай у них были разные представления о ситуации, но мистер МакНамара оказался далёк от открывавшейся истины, что с лязгом захлопнула пасть. Оказался не столь опасен, слепо идя по проторенному пути и лишь прощупывая возможные ходы, отчего даже не замечая, как мягкая податливая почва сменилась хрустом обглоданных временем костей. Смертей, частью которых Шейн вскоре должен был стать.

Жертв, что имели действенные рычаги давления, и Янне недовольно поджал губы, ненамеренно показывая звучавшие в голове невысказанные эмоции. Демонстрируя явное и обжигающее недовольство, от которого пересохло во рту, а желание играть в «кошки-мышки» сменилось холодящей апатией. Брезгливостью. Непритворным отвращением, поглотившим с головой. Ланг упёрся лопатками в кресло и замер с чуть приподнятым подбородком, цепляясь взглядом за пальцы, что подхватили стакан, а сам хозяин поднялся с места, всё ещё не позволяя собственной псине вволю тявкнуть. Вцепиться в глотку и наконец-то обрести свободу, мысли о которой надоедливым речитативом звучали в сознании, вновь и вновь возвращая к опостылевшим образам. Уголки губ дёрнулись вниз, и Янне шумно выдохнул через нос, раздражённо мотнув головой и потеряв из виду Шейна. Их отношения никогда не походили на чувства к Оливии, что змеиным клубком копошились внизу живота и каждый раз жалили, вынуждая тихо и обречённо скулить. Покорно идти на поводке во властных пальцах, мёртвой хваткой вцепившихся в прочную материю, которую Ланг так и не смог перегрызть за годы совместного проживания. За два года невысказанных и похороненных мучений, сдавливавших горло сильней, чем глупые вопросы из праздного любопытства. Сейчас он мог свободно лаять, с ней же  — покорно хрипеть и лишь убеждать себя, что когда-нибудь мучения закончатся. Захлебнутся в чьей-нибудь отвратительной крови и…

Ланг отстранился, интуитивно стараясь увеличить забранное личное пространство, с утратой которого вернулась неприятная и снедающая нервозность, что заворочалась, как и он в кресле, разворачиваясь вполоборота, ведь псы были привычны смотреть в лицо своего хозяина. Нелепого. Янне не пошевелился и лишь бросил взгляд на руку, вскоре возвращая неприязнь намеренному обидчику. Непутёвому. Он плотней сомкнул губы, с каждым новым словом с силой сжимая зубы, пока челюсть не стало сводить. От ненависти, что заполняла лёгкие с каждым новым вдохом, дававшимся столь тяжело. Пока в глазах не поплыло. От напряжения, что разрасталось с холодом, забравшимся под одежду и отступившим от жара, когда губы прошептали ненавистные слова, и Ланг отклонился, злобно, затравленно смотря Шейну прямо в глаза, а пальцами упираясь в казавшийся вязким подлокотник. Чтобы свободно смотреть в лицо человеку, чьё существование казалось насмешкой над похороненными тайнами. Над пустым гробом, в котором тосковала пустота. Он свёл брови к переносице и прикусил нижнюю губу, с силой удерживая себя на месте. Решаясь на слова, что пропали, оставив после себя лишь разбитые черепки. Осколки, о которые Янне не хотел резаться, ступая по хрупким костям босиком. Добровольно.

Он ничего не сказал бы. — Превозмогая боль и подступавшее отчаяние, тянувшее свои костлявые пальцы. — Он мало говорит… Говорил, — Ланг сглотнул и нерешительно провёл языком по нижней губе, отклоняясь назад и упираясь локтем в подлокотник. Увеличивая ничтожно малое расстояние, от которого сердце беспокойно трепыхалось в груди, а кислорода не хватало. — Он любит действовать и наказывать. Он… просто наконец-то убил бы меня. — Губы тронуло блеклое подобие усмешки, что исчезла тоже, а Ланг нервно повёл плечом, напрочь забыв все вопросы. Изощрённую пытку, на которую откликнулось воображение, рисуя опостылевшие образы, — от них чесалось всё тело, переходя в нестерпимое жжение. Янне дотронулся до кончика носа и убрал руку, чувствуя, что из него не получилась бы старательная псина, жаждущая угодить хозяину. — Он даже из гроба вылез бы, — если бы там был, — чтобы на нём меня и придушить. На похоронах не предусмотрены собаки, — растерянно пробормотал Ланг и сменил позу, ссутулившись. Сев прямо и боком к собеседнику, который терпеливо внимал невнятному рассказу без хронологии. — На гробу… Да, это было на гробу… — Невидящий взгляд заскользил по полу, уткнувшись в мыски ботинок. — Петер меня и так не любил никогда.

Бесцветно. Безжизненно. Последние глухие слова звучали безэмоционально, обагрённые его же кровью. От костей, которыми был усеян пол. От воспоминаний, что утащили в прошлое, оставив там на произвол судьбы. Ланг провёл ладонями по лицу и вдавил пальцы в переносицу, прекрасно осознавая, что нервная система и не думала выдерживать давления, ломаясь в чужих грубых руках. Раскалываясь, как кубики льда. Как звонкий цокот каблуков, от которого Янне встрепенулся, живо разворачиваясь к двери. К улыбчивой Оливии, успевшей замаскировать недовольство вежливой и ласковой улыбкой. Нежным взглядом. К спасению, в словах которого не было ни капли насмешки или желания выпотрошить тайны:

Как посмотрю, вы смогли найти общий язык.

Янне ничего не ответил, резко и с усилием вставая с места и с тихим, нескрываемым злорадством задевая мистера МакНамара плечом, которому ничего больше не сказал и направился к матери, мысленно желая самой гадкой и мучительной смерти, обеспеченной его же псами. Минуя мать и бросая на неё затравленный взгляд исподлобья. Поднимаясь по лестнице и наконец-то позволяя себе проявление эмоций: стул полетел с места, не вовремя оказавшись на пути.

Янне иногда бывает очень застенчивым, но уверена, что вы с ним поладите, — нараспев произнесла Оливия, изящной и неспешной походкой направляясь к противоположному креслу. Улыбаясь и одновременно недоумевая, что именно так всполошило её сына. — К себе он мало кого подпускает, но вам позволил… многое. Ах, молодость, молодость… — Она мечтательно вздохнула. — Не останетесь на ужин?

Она обворожительно улыбнулась.

Отредактировано Janne Kristoffer Lang (2016-06-10 18:57:46)

+2

9

Нет игры больше месяца. В архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Недетские тайны, или Чрезмерная заинтересованность