vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules
Сейчас в игре 2017 год, январь. средняя температура: днём +12; ночью +8. месяц в игре равен месяцу в реальном времени.
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Быть взрослым и вести себя по-взрослому - две разные вещи. Я не могу себя считать ещё взрослой. Я не прошла все те взрослые штуки, с которыми сталкиваются... Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Не обещайте деве юной... (с)


Не обещайте деве юной... (с)

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

http://s3.uploads.ru/qVaN1.gif

Участники: Alana Brennan (княгиня Екатерина Михайловна Воронцова) и Jared Gale (граф Дмитрий Александрович Вересов)
Место: Санкт-Петербург, Российская империя
Время: первая половина XIX века
Погодные условия: по сезону
О флештайме: "- А я знаю, отчего вы зовете меня на бал. Вы ждете много от этого бала, и вам хочется, чтобы все тут были, все принимали участие.
- Почем вы знаете? Да.
- О! как хорошо ваше время, - продолжала Анна. - Помню и знаю этот голубой туман, вроде того, что на горах в Швейцарии. Этот туман, который покрывает все в блаженное то время, когда вот-вот кончится детство, и из этого огромного круга, счастливого, веселого, делается путь все уже и уже, и весело и жутко входить в эту анфиладу, хотя она кажется и светлая и прекрасная… Кто не прошел через это?" (с)

Отредактировано Jared Gale (2016-06-16 08:24:52)

0

2

[NIC]Екатерина Воронцова[/NIC][AVA]http://s3.uploads.ru/qLhCv.png[/AVA]Прелесть молодости сложно переоценить. Столько возможностей и открытых дверей, что перед тобой маячат, и вот-вот готовых открыться, стоит только захотеть. Каждый день несет в себе что-то новое. Новые знакомства, встречи, уроки, поездки. Порой ты не успеваешь осознать, как время летит мимо тебя, не давая к себе прикоснуться, закручивая тебя в круговороте событий. Ох, эти времена великосветских приемов и выходов в свет, к которым готовят с малых лет, которые важней любого другого события. Признаюсь откровенно, не тая ничего на душе, свой выход в свет я ждала с огромной опаской и желанием. Два сильнейших чувства терзали меня изнутри, каждый желая побороть меня себе, взять в рабство и сделать покорной. Это волнительная радость до сих пор посещает меня, когда я собираюсь на прием к какой-нибудь влиятельной княгине, у которой соберется весь свет Петербурга. Ох, знал бы папенька, как много сил мне потребовалось, чтобы заговорить и поддержать беседу с молодыми людьми на том приеме…
Воронцовы. Наверное, нет никого, кто бы ни знал эту фамилию, кто бы ни слышал о заслугах графа Воронцова, близкого к императору человека, служившего ему верой и правдой. Наша семья это многовековая история судеб, которые сплелись в один момент и положили начало прекрасной семье, в которой традиции и честь превыше всего. Я столько раз слышала невероятные истории знакомств своих бабушек и дедушек разных поколений, какие невероятные истории любви был у них и как же я мечтала о подобной, одной и на всю жизнь. но все сложилось немного иначе, судьбою было предначертано иное, более сложное испытание, которое я и моя дорогая семья вынуждены были испытать на себе. Конечно, папенька не показывал, что у нас трудности, что семье необходима какая-то выгодная сделка, но тихие разговоры и шушуканье наших слуг не осталось незамеченным и не прошло мимо меня и моих братьев и сестер. Мое сердце разрывалось от незнания, как помочь ему, как помочь нам, чтобы все те пересуды, что шли за нашими спинами, закончились и развеялись в один момент. Но в чем неведом детский ум, то решаемо родителями, не так ли?
-Катрин, не пора ли тебе замуж, доченька? – в один из вечеров, когда мы сидели у камина и читали книги, задался вопросом отец. В тот миг, что слова сорвались с его уст, мне показалось, что в моей голове взрыв рассыпалось неизмеримое число эмоций, захвативших меня.
-Вы думаете, папенька? – чуть смущенно отвечала ему я, отрываясь от книги, глядя своими карими, горящими интересом и страхом, глазами.
-Уж время пришло, да и жених имеется. Хорошая партия. Чуть старше тебя, но ты будешь с ним счастлива, - заботливо по-отечески проговорил папенька, призывая легким взмахом руки к себе. В тот вечер моя судьба решилась. И все те мечты и фантазии, что я придумывала с детства, развеялись дымкой от огня, согревающего наш зал.

-
Спустя год.
-

-Не было ли письма от Дмитрия? - в который раз зайдя в кабинет отца, поинтересовалась я о муже. Мое терпение было на исходе от незнания судьбы супруга, исчезнувшего без объяснений и причин, оставившего меня на поруке родителям. Я помнила отчетливо его лицо в тот вечер, то волнение, что было в каждом его движении, в каждом слове. И те прикосновения, словно мы прощались навсегда. И хоть уж год прошел, и стал он ближе мне, но чувствовала я себя не на своем месте. Любимый муж? Душа моя? Могла ли так сказать при его виде? Да, трепетало сердце, и нежность пробуждалась все сильней, ведь он тем, с кем я должна всю жизнь прожить, кто умел меня рассмешить, с кем я училась более, чем со всеми своими учителями.
-Нет никаких вестей, которые я бы хотел до тебя донести. От твоего мужа не было писем и никаких иных посланий.
Отец как никогда жестко обрывает нашу беседу и покидает свой кабинет. Сколько раз здесь, в его обители, я слышала  множество историй о войне, о том, как отважно вел себя граф Вересов, о том, какой он замечательный человек, а сейчас, когда мне так необходимо услышать хотя бы одно слово, здоров ли, где он, я слышу лишь скупое молчание и вижу спину отца. Желание спасти и защитить, не хуже ли это любой другой ужасной пытки? Возможно ли томить незнаньем дочь, когда ее растерзанное хворью тело, уж тает с каждым днем сильней, и сын, что радостно хохочет в люльке, приносит слезы и печаль любимой дочери малютке? Я возвращаюсь в комнату свою, где видела его последний раз, когда успела лишь обнять, не зная, что это расставание будет многим больше, чем все другие. На стуле все также ждет его новая рубаха, хранящая его такой знакомы запах. Мой взгляд скользит по комнате, что стала камерой для меня, темницей, из которой так нелегко выбраться, в которой тебя держат до вынесения приговора. Я отдала бы все, чтобы на миг увидеть его, развеять домыслы, сомнения. И как бы не были мы далеки, и как бы мне порой не хотелось сбежать от него, вернуться в ту былую жизнь, где каждый день похож на праздник, сейчас я так тоскую по нему. Страшусь себе признаться, что этот путь от непонимания к иному чувству, мы все-таки прошли. Его отсутствие, столь долгое, взрастило где-то в сердце нечто новое, неведомое и пугающее. Об этом говорила маменька? Как оказалось свадьба может быть и не по любви, но  жизнь поблизости откроет новые грани избранника, покажет то, что не видать при первой встрече, и вот уже сердце замирает только от одной мысли, что он будет рядом.
-Княгиня, - вдруг, разрушая тишину, где-то за спиной раздается голос нянечки, - Простите, что врываюсь..
-Аннушка, что такое? Миша не заспыает?
-Нет-нет, он спит и с ним все хорошо, вот, это вам…- отдав конверт, женщина тут же исчезает и моего вида. Красивый четкий почерк. Его. Я точно знаю, что его, письмо немедленно дрожащими руками пытаюсь вскрыть, но слезы застилают мне глаза. Радость и страх, и снова эти двое не дают мне собраться. Митенька, ты жив... Ликует мое сознание, читая письмо супруга.

Отредактировано Diana Murphy (2015-12-02 22:45:19)

+1

3

[NIC]Дмитрий Вересов[/NIC][AVA]http://s2.uploads.ru/St84P.jpg[/AVA]«Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему»,  спустя почти полвека напишет граф Толстой, начиная новый роман, а нынче эти слова звучат из уст невысокого и сухощавого молодого человека в придворном мундире и звездах, темноволосого, с лицом тонким и породистым, на котором лежит печать усталости и брезгливости. Это выражение читалось и в его красивых, хотя и тусклых в эту минуту глазах, и в уголках надменно сжатого рта.
- Отчего же, мой дорогой, вы с такой уверенностью говорите это, если  сами еще не женаты? – с лукавой улыбкой обратилась к нему хозяйка.
- Глупцы учатся на собственных ошибках, - ответил ей мундир, откидываясь своей чрезвычайно прямой спиной на диванные подушки. - Остальные же предпочитают учиться на опыте и примере других людей.
Молодой человек носил титул графа Вересова и был, по-видимому, хорошо известен в высшем петербургском обществе: в салоне княгини Абросимовой его ждали с нетерпением и определенными надеждами. Елизавета Александровна Абросимова, статс-дама и вдова князя Абросимова, славилась своим умением сватать, и нынешней зимой к её услугам прибег князь Воронцов, имевший трех дочерей на выданье. Этот старинный дворянский род был ей знаком, в молодости она имела приятельские отношения с супругой князя, и в память о своей милой Лили согласилась помочь её дочерям. Князь приехал к ней днем и упросил принять его наедине. Он говорил открыто, не скрывая бедственного положения, в котором оказалось многочисленное семейство: дела его были сильно расстроены, часть подмосковных имений пришлось заложить, а другую часть продать. Мальчиков он мог еще вывести в люди, но девочкам, лишенным присутствия матери, требовалось женское руководство, и здесь князь сознавал полное свое бессилие. Целый штат гувернанток не мог сделать того, что требовалось: нужно было вывозить всех троих в свет, следить, чтобы никакая тень не пала на безупречную репутацию его дочерей. В деле будущего замужества не могло быть ничего легкого или простого, на балах и ужинах разыгрывались подчас интереснейшие партии.
Итак, князь Воронцов явился к графине искать совета и руководства и был рад найти в ней участливого и доброго друга, готового разрешить его затруднение. Абросимова отнеслась к его словам с живейшим интересом, обещалась взять юных девиц под крыло и оградить от нежелательных поклонников. У нее в уме уже сложилось несколько удачных партий, которые она намеревалась позже представить князю. Но для этого следовало вызвать к себе возможных кандидатов и выбрать из них наиболее достойных такого счастия, каковое, без сомнения, обещают принести своим супругам княжны Воронцовы.
В декабре князь Трубецкой собирался дать большой бал в честь императора, многие семьи уже получили приглашение, и среди них было семейство Воронцовых. Для его дочерей Екатерины, Марии и Анны этот бал должен был стать первым настоящим балом, и потому все члены семьи были охвачены волнением и беспокойством. Следовало так много сделать и успеть! Послали за портнихой, которая одевала княгиню Тверскую, известную своим тонким вкусом. Та незамедлительно явилась и заломила такую цену за свои наряды, что старый князь схватился за голову. При той крайней стесненности в средствах бальные платья троих девиц оказались невозможной роскошью. Затем экипаж: карета графа выглядела потрепанной, не могло быть и речи о том, чтобы отправиться в ней к Трубецким.
Графиня Абросимова, узнав об этом, и тут поспешила на помощь князю и взяла на себя заботы о нарядах, драгоценностях и экипаже. Князь представил ей дочерей. Оглядев этих почти девочек, тоненьких, темноволосых и темноглазых, живой портрет своей почившей матери, графиня безошибочно выделила среди них старшую, Екатерину. Подозвала к себе робеющую девушку, приподняла ей веером подбородок, отметив про себя, как смущенно и гневно вспыхнули её глаза, удлиненные, чуть косящие, как у матери, и слегка сощурилась. Для этой девочки уже имелась блестящая партия, оставалось лишь надеяться, что её очевидная молодость и отсутствие светского лоска не оттолкнут человека, ради которого и затевалась вся эта хитрая игра.
- Ну-ка, улыбнитесь, дорогая моя… - приказала графиня и, видя, как задрожали губы и ресницы княжны, опустила руку и повернулась к князю.
- Очень хороша, - сказала она на том изысканном французском языке, на котором не только говорили, но и думали в высшем обществе. – Но совершенно дика. Впрочем, ему, - она выделила это слово, - это может понравиться. Думаю, он сочтет вашу дочь интересной.
Теперь же он входил в салон графини Абросимовой так, как входят в свою собственную гостиную.   Елизавета Александровна шла к нему через комнату, сияя радушнейшей улыбкой и, не давая молодому человеку уклониться от беседы с нею, взяла под руку и увлекла на кушетку, возле которой уже накрыли чай.
- Мой дорогой, я вынуждена попенять вам на вашу жестокость, - начала графиня, наливая чай в чашку и передавая её Вересову.
Молодой человек молчал, ожидая, очевидно, что она продолжит свою мысль.
- Вы избегаете общества.
- Неужели? Нынче в пятницу я взял ложу в Опере.
- И уступили её князю Барятинскому и его… она поморщилась, - passion!
На бледном лице графа мелькнула улыбка.
- У вас повсюду глаза и уши, графиня.
- Вы раскаиваетесь?
- Я признаю, что виноват.
Его собеседница сдвинула брови, и граф почувствовал прилив тоски, посещавшей его в такие минуты, когда он должен был вести пустой и скучный светский разговор, притворяясь, что ему и впрямь доставляет удовольствие говорить эти и подобные им глупости.
- Князь Трубецкой дает бал, - объявила графиня и устремила на него вопросительный взгляд.
- Это мне известно.
- Я надеюсь видеть вас на бале.
- Если таково ваше желание, графиня… - говоря это, граф с насмешливой почтительностью склонил голову, - то я не смею противиться.
- Прекрасно, мой друг, - просияла та и протянула ему руку для поцелуя. – Не забудьте же свои слова, иначе я очень рассержусь.
- Я не вынесу вашего гнева, графиня, - отозвался Вересов бесцветным голосом и  попросил себе еще чаю.
Этот разговор происходил в салоне графини Абросимовой в первых числах декабря, а спустя неделю весь петербургский придворный свет сошелся в особняке князей Трубецких на самом веселом и пышном бале, какой только можно себе вообразить. С минуты на минуту ожидали появления Императора. В это время музыканты играли вальс, и главный распорядитель танцев расставлял в зале пары и составлял фигуры. Графиня Абросимова со своими протеже находилась в некотором отдалении от танцующих и, как и остальные, ждала приезда императора. Государь вскоре прибыл, и всё в зале тотчас пришло в движение. Заколыхалось, волнуясь и перешептываясь, море батистовых платьев и разноцветных суконных мундиров, затем волны отхлынули, расступаясь пред новым Моисеем, и музыканты заиграли вальс. После первого танца государь еще несколько времени поговорил с хозяином дома, ласково улыбнулся стоявшему тут же Вересову и отбыл, сославшись на неотложные дела. После его отъезда атмосфера неуловимо изменилась; собравшиеся как будто почувствовали себя свободнее, и вновь  волнение и тревога прокатились по сбившимся в стайки прелестным дебютанткам, для которых сегодняшний бал стал первым в их жизни. Для них всё происходящее здесь было внове, они трепетали от каждого брошенного в их сторону взгляда, одобрительной улыбки или замечания, которое, как они могли думать (или надеяться), обращено было к ним. Время от времени кто-то из мужчин подходил к этим испуганным, томящимся ожиданием девочкам, приглашал на танец и уводил краснеющую смущенно счастливицу от подруг, чтобы закружить в долгожданном танце.
Княжны Воронцовы уж долго оставались подле своей покровительницы, когда графиня заметила прислонившегося к колонне графа Вересова. Тот был занят разговором со своим приятелем Пестелем, но, по-видимому, предмет беседы был ему неприятен. Лицо его приобретало упрямое выражение, с него пропала брезгливость, уступив место раздражению и досаде. Пестель горячился, торопливо говорил, схватив Вересова за плечо, и тот сердито сбросил его руку, уронил несколько слов и отвернулся, не желая говорить более. Пестель умолк и, поймав устремленный в его сторону взгляд графини Абросимовой, неловко поклонился и отошел. Улыбаясь, графиня ждала, когда граф подойдет к ней. Тот медленно двигался сквозь толпу, пользуясь возможностью хорошенько рассмотреть сгрудившихся вокруг статс-дамы девиц. При его приближении они ожидаемо покраснели и опустили глаза, впрочем, чутко прислушиваясь к звучавшим словам. После недолгого обмена любезностями графиня указала Вересову на Екатерину.
«Пригласите её», - сказали её глаза, хотя губы оставались безмолвны.
Подчиняясь молчаливому приказу и надеясь этим поступком избавить себя от необходимости и дальше слушать пустую болтовню графини, он повернулся к заалевшей княжне и с поклоном предложил ей руку.
Этот недолгий танец обоим показался странным. Екатерина молчала, потому что молчал он, и она не знала, должна ли помочь ему произнести первые, самые трудные слова. Но вскоре поняла, что он, видя её растерянность, не желает произносить их. И молчала потом из гордости, не желая ни в чем уронить себя. Надменность Вересова доходила уже до грубости.
Пройдя с княжной мазурку, он отвел её обратно и, оставив подле графини, не удостоив никого из них ни полусловом, растворился в волнующемся человеческом море. Графиня была раздосадована и полагала виноватой Екатерину. Её неотесанность, должно быть, испортила дело. Развернувшись к бледной как полотно девушке, она попыталась расспросить её о том, что случилось во время танца, но наткнулась на решительный отказ и, рассердившись еще больше, не заговаривала с невоспитанной девицей вплоть до той минуты, когда нужно было садиться в экипаж.
На улице, дожидаясь, пока подъедет их карета, графиня разглядела знакомую фигуру Вересова. Но прежде чем она успела придумать слова, которые скажет ему, он подошел сам и, вглядываясь в закутанные фигуры за её спиной, спросил, где остановились княжны и может ли он рассчитывать увидеть их вновь. Скрыв ликование, графиня Абросимова ответила, что пока князь Воронцов находится в своем подмосковном имении, его дочери остаются на её попечении.
- Вы знаете, я принимаю по вторникам и четвергам, - сказала она мягко, разрешая ему помочь ей сесть в подкативший экипаж.
Он наклонил голову, благодаря её за любезность, и отступил в сторону, давая возможность лакеям подсадить княжон. Они уехали, а Вересов еще с минуту глядел им вслед и очнулся, услыхав сбоку голос старого приятеля Антона Арбузова, служившего в Гвардейском экипаже. Он увидел его еще раньше, собираясь покинуть бал, и теперь Арбузов ждал его, чтобы вместе отправиться к Вересову, а  на следующий день, во вторник, граф, памятуя о высказанном накануне желании, поехал отдать визит графине Абросимовой и гостившим у нее княжнам Воронцовым.

Спустя год.

Еще год назад, спроси его кто, счастлив ли он, женившись по искренней и сильной любви, Дмитрий Александрович Вересов не ответил бы вслух ничего, но устало поморщился как человек, измученный давней зубной болью. Он уже привык к ней, притерпелся, и она уж не кажется ему невыносимой, но от того ему не становится ни спокойнее, ни легче.
Отношения его с женою были холодноватыми, но ровными. Пройдя жесткую выучку у графини, Екатерина приобрела те самые манеры, отличавшие девушку из хорошей семьи от светской гранд-дамы, и научилась скрывать свои чувства. Дмитрий Александрович был вполне доволен женой, но он не был доволен своим браком. Он, конечно, понимал, что жена не любит его и не может любить, потому что не знает. Любить же человека незнакомого, а потому непонятного было попросту невозможно. За время ухаживанья они не бывали наедине, после свадьбы отправились в Италию, а вернувшись, поселились в петербургском доме графов Вересовых.
С рождением сына Михаила отношения между ними как будто стали теплее, но тут подступила другая беда. Давние и близкие друзья его – Антон Арбузов и Саша Барятинский оказались членами тайного общества, какого-то «Союза благоденствия». Помимо них членами Союза были и Пестель,  и князь Сергей Трубецкой, написавший для общества устав. Обо всем этом рассказал Вересову Барятинский. Патриот до мозга гостей, всей душой преданный России, он пламенно, со слезами на глазах, описывал тяжелое, даже невыносимое положение крестьянства, называл крепостное право позором для любого мыслящего человека, убеждал Дмитрия в необходимости немедленных и радикальных перемен.
- Ломать всю эту гнилую древность, снять кандалы с русского народа! – говорил он, опираясь двумя руками о столешницу и перегибаясь через нее к сидящему в кресле Вересову. – Гнать этих разжиревших от чужой крови слепней, гнать их к чертовой матери… в Сибирь! Ты подумай, пойми: неограниченная власть развращает. Хоть она государю и Богом дадена, как наши попы уверяют, посмотреть еще надо, во благо ли эта власть употребляется? Народ стонет, мрет сотнями от голода по деревням, а хозяева, бары эти отъевшиеся, трюфелей да устриц по утрам жрущие – на кон их ставят заместо червонцев.
Он говорил, всё более распаляясь, глаза налились кровью, как у быка, черный, начинающий седеть чуб упрямо нависал надо лбом. 
- Что ж они, не люди разве? Этот же русский народ против французов с нами бок о бок дрался, Отечество защищал, себя не жалел. А мы с ним – как со скотом! Ну?!
Видя, что Вересов молчит, Барятинский распрямился, зашагал по комнате.
- Судят у нас как? Кто больше дал, тот и прав. Это разве честно, по-божески, ну? Говори, коли считаешь, что я неправ!
Говорили они тогда долго, целую ночь, и тогда уже граф понял, сколь глубоко увяз его старый друг в этой своей… освободительной деятельности. На словах всё выходило вроде хорошо и правильно, да только договориться эдак можно было разве что до Сибири. Чем дольше Вересов слушал, чем глубже вникал и больше узнавал о членах Союза, его уставе и деятельности, тем холоднее становилось на сердце и крепче сжимала его невидимая безжалостная рука.
Барятинский был патриотом, пылким мечтателем, идеалистом, но вот остальные – Трубецкой, Муравьев, Пестель – эти господа готовились идти до конца и, если потребуется, убивать и умирать за свои цели, за свои идеалы.
Барятинский взывал к его совести и чести русского офицера, уверял, что лучшие умы России, да и просто честные, неравнодушные люди должны помочь им установить царство добра и справедливости на земле. Вересов только слабо усмехался в ответ на такие сентенции, но Барятинский не умолкал, уговаривал вступить в Союз, познакомиться с братьями и попробовать  себя в настоящем, живом деле. Вересов согласился – не потому, чтобы разделял его убеждения и мысли, а желая понять, во что ввязался непримиримый борец со всяческой несправедливостью Сашка Барятинский. А узнав – ужаснулся. Речи в Союзе велись не только об отмене крепостного праве, о необходимости назначать суды присяжных и выбирать чиновников, эти люди готовились покуситься на священную и неприкосновенную особу царя. От этого кровь стыла в жилах и дикой болью разламывало голову. Даже помыслить о таком – уже страшный грех и тяжелейшее преступление, за которое лишь одно наказание: смерть.
Но люди, сидевшие рядом, были фанатично преданы захватившим их идеям и не собирались отступать. Более того, они не видели, почему бы их планам не суждено сбыться.
Некоторое время назад отец Екатерины Михайловны, князь Воронцов, намекнул зятю, что ему известно об его участии в деятельности некоей тайной организации и что он никоим образом этого не одобряет. Неудовольствие тестя давало понять, что о Союзе может быть известно тем, от кого его существование скрывали в первую очередь. Тревога за жену и новорожденного сына вынудила графа оставить их на попечение родственников княгини, тогда как сам он спешно выехал в Москву, где готовились провести совещание заговорщики.
Он жил в Москве уже второй месяц, и за это время многое увидел и узнал. Члены Союза уже знали, что об их существовании стало известно властям, и приняли решение объявить о своем роспуске. На деле же заговорщики разбились на две отдельные ячейки: «Северную»  и «Южную». Руководство первой взял на себя Сергей Трубецкой, которому помогали Муравьев и Рылеев, а «Южное» сообщество возглавил всё тот же полковник Пестель. Связующим звеном между ними стал Барятинский.
Графу Вересову следовало бы уже вернуться в Петербург, но он всё медлил, чувствуя неясную пока тревогу, дуновение беды, которое, казалось, ощущал он один. Прочие были воодушевлены переменами в Союзе и активно прорабатывали план восстания.
Все вечера он проводил с Трубецким и Барятинским, вплоть до отъезда последнего из Москвы. Накануне Дмитрий Александрович  взялся написать к жене…
«Милый друг мой, здравствуй…» вывел он и остановился, глядя, как чернила повисают на кончике очиненного пера и, помедлив, срываются с него, расползаясь уродливой кляксой. Он не знал, что думает жена об его неожиданном исчезновении из Петербурга, ждет ли его возвращения и будет ли рада, (если) когда он приедет. Отношения с женою были одновременно и просты и чрезвычайно запутанны. Живя в одном доме, разделяя постель, выезжая вместе в свет, наконец, зачав и родив сына, они по-прежнему оставались чужими друг другу. Так стоило ли сейчас лгать этой  незнакомой и непонятной ему женщине, которой он даже наедине говорил «мадам» и «вы»?
Разорвав листок, он взял другой и быстро написал следующее французское письмо: «Сударыня, сообщаю вам, что нахожусь в добром здравии и намерен вернуться в Петербург через четыре дня».
Письмо вышло коротким и сухим, но Дмитрий Александрович постарался не думать о том, какие чувства вызовет оно у жены и, запечатав толстый конверт, вручил лакею. Сегодня он, как и в прошедшие дни, ждал к себе членов Союза. Они собирались ужинать и обсуждать план переустройства российской судебной системы.

Отредактировано Jared Gale (2016-01-09 16:17:44)

+1

4

[NIC]Екатерина Воронцова[/NIC][AVA]http://s3.uploads.ru/qLhCv.png[/AVA]Тихая небольшая комната почти в самом углу имения графини Абросимовой. Ничего лишнего: кровать, платяной шкаф, столик и большой камин, занимающий всю стену напротив кровати. На столике среди множества коробочек с украшениями и мелочами, стоят письменные принадлежности, которые девушка выпросила у тетушки, решительно настроенной в отношении нее, особенно после происшествия на балу. Экран закрывающий огонь, равномерно распределяющий тепло по комнате, едва ли помогал избежать запаха гари, который постепенно заполнял комнату. Еще чуточку можно было уловить аромат духов, которыми ее надушили сестры, готовящие младшую из Воронцовых к новой встрече с предполагаемым женихом. Конечно, Мария и Анна уже знали, что именно тот граф, что вчера пригласил их сестру на танец, тот, что вернул ее к ним так холодно и даже не извинился за свое поведение, словно Катрин была залежалым товаром, именно его выбрал батюшка на роль супруга Катюши, опечаленной исходом бала, да и встречи в целом. Весь вечер они пытались отвлечь юную красавицу с крутым нравом, что все не так плохо, что его появление у кареты значит куда больше, нежели все то, что видели гости. Но разве можно успокоить распалившееся сердце словом? Разве можно заставить поверить в то, что шло вразрез с тем, что видели ее глаза, слышали ее уши. А ведь досталось ей будь здоров! Графиня Абросимова поначалу ругала девушку за ее холодность и высокомерность, которая девицам в ее положении совсем уж не к лицу, но эти слова только распылили огонь негодования и юношеского максимализма, вызывая в бедной взволнованной Китти ураган эмоций. Она едва успела скрыть те слезы, что так и норовили политься из глаз градом, выдавая тонкую душевную натуру и ранимое девичье сердце. Но смогла, приложила миллион усилий, чтобы не показать, как поведение тетушки обидело ее, как молчание графа Вересова обжигало ее, оставляя неприятные шрамы, отпечатки в памяти, называемые всеми первым впечатлением. Закрывшись в своей комнате по возвращению, она дрожащей рукой тут же села писать письмо своей наставнице, к чьим советам особенно внимательно прислушивалась, у кого всегда находила приют, будучи в растрепанных чувствах. Но так и не успела поведать все то, о чем хотелось рассказать. Усталость взяла свое и не более чем через два часа после возвращения, вечернего туалета, юная особа уже спала и видела тридесятый сон.

Здравствуй, мой прелестный и добрый друг! Так давно мы не обменивались новостями, что я уже и забыла о всех тех важных событиях, что нагрянули в мою жизнь, о которых так хотела Вам поведать. А может все это лишь мелочи? Обыденность, которую так сильно ругает матушка, но любит батюшка… Моя жизнь переменилась. В один миг все то, что было, окрасилось в неописуемое количество красок… Ох, мой друг, Софи, знали бы Вы, что я пишу это письмо, едва успокоив свои руки, которые тряслись весь вечер, а мое сердце настолько взволнованно, что ни чай с домашними травами, ни уговоры сестер, ни что не может успокоить меня, вселить надежду, что вчерашний провал, и сегодняшняя попытка загладить вину, возымеет свое действие…. Ох, Софи, это было ужасно… Но! Я молю небеса, чтобы это все списали на волнение молоденькой девицы, вышедшей в свет, не зная ничего! Пусть буду в глазах всех глупышкой, лишь бы в Его глазах иметь оправдание своему поведению… Я не могу подвести папеньку. Моего дорогого и так сильно волнующегося за мое будущее. Помните, я говорила, что мои любимые родители подумывают выдать меня замуж? Так вот, сей миг настал. Вы помните, как с трепетом мечтала я об этом? Как жаждала этого момента, считая, что все будет как в тех романах, что Вы читали мне, будучи у нас в гостях, как в тех историях, что помню еще с детства… Но все совсем иначе, все прозаичней и сложней. Не хочется верить в это, но, кажется, я самая неудачная партия из всей семьи Воронцовых, тетушка точно так считает. Она недовольна мной, в порыве выговора назвала простолюдинкой голубых кровей. Странно, но мне не было даже обидно! Софи, должна ли я злиться на подобное? Ведь я такая, какая есть, разве должна я быть иной, той, что как товар, который на рынке выбирают за красивый вид… Я так боюсь, боюсь, и сил уж нет… Я снова и снова вижу его взгляд. Обжигающий, касающийся каждой клеточки моей кожи… Это было так странно, учитывая, что мы не обмолвились ни словом. Уверена, что это было лишь в угоду тетушке, да папеньке. Как же из Такого, получаются семьи?

На утро же к ней вихрем в комнату вошла графиня. Ее лицо сияло в красках, а голос был настолько громким, что бедная Катрин не сразу поняла, случилось что, или опять не то она вчера когда-то сотворила.
-Не время спать, молодая особа, ты должна быть готова к встрече с графом, давай-давай, - взмахнув веером вверх, направив на испуганную девчушку, проговорила графиня. – Живее поднимайся и ступай завтракать, у нас мало времени, чтобы привить тебе хоть какие-то манеры и не отпугнуть уважаемого графа Вересова.
-Да-да, конечно! – едва понимая, что происходит, но не смея больше перечить, промолвила Катрин, смотря испуганными темными, как шоколад глазами, в чьем омуте сейчас плясали искры. После вчерашних приготовлений, выборе нарядов и драгоценностей к ним, девушка ясно понимала, что если тетушка говорит, что нет времени, значит его действительно нет. Вчера на сборы ушло чуть больше двух часов, и эти сборы в сравнение не шли с их обычным туалетом. Милая Катрин, на удивление самой себе, проснулась в радостном расположении духа. Ей снился сон, где она гуляет по их саду в подмосковном имении вместе с графом, где только-только зацвели яблони, а трава настолько яркая и зеленая, что даже не верится. Но больше всего ей запомнился его взгляд. Его лицо. Она еще не видела никого такого. Вчера, смущенно отведя глаза, только стоило им взглянуть друг на друга, она боялась снова посмотреть на него. Было в этом мужчине что-то такое, что заставляло ее сердце ускоряться, а щеки тут же заливались румянцем. И уж как не любила Катрин все эти неизведанные состояния, но сегодня ей хотелось снова испытать это на себе, снова пережить потрясение.
платье
Подготовка к приему гостей, о котором обмолвилась вчера графиня, действительно занял достаточно времени, не говоря уже о всех дополнительных уроках и наставлениях, попытках вбить в эту своенравную головушку хоть толику правильного поведения, которое обязательно должно привести к желаемому результату. В итоге Катрин спустилась в гостиную едва ли не самая последняя. Графиня держала девушку при себе, знакомя ее с влиятельными дамами городского общества, о коих Воронцова и знать не знала, но улыбалась и радовалась новому знакомству очень даже искренне. Вскоре объявили о прибытии и графа Вересова. И так волнующаяся Катрин, сейчас и вовсе не находила себе места. Стараясь скрыть свое волнение за улыбкой и беседой с графиней Гончаровой, очаровательной особой, столь увлекательно рассказывающей о новых веяниях светского общества, до сей поры такого далекого для Екатерины, она следила взглядом за входом, ожидая появления мужчины. Она совсем позабыла все наставления графини Абросимовой, не желая прощать сударя за столь холодное поведение, потому решила изображать ровно такой же интерес, какой будет со стороны графа Вересова.
Но стоило ему показать в поле ее зрения, как юная особа вспыхнула румянцем и крепче сжала веер, следя за ним в полглаза. Но как бы она не пыталась это сделать, их взгляды все же встретились.
Как же быть? Что мне делать? Нужно перестать смотреть, нужно отвернуться, нельзя, нельзя так долго на него смотреть! Но… Он же тоже смотрит….
Осторожный, робкий взгляд, прерывистое дыхание, о котором она вскоре позабыла. В тот миг, где-то в глубине ее сердечка, и поселилось то нежное чувство к графу, спокойному, порой чересчур отстраненному и далекому, веруя в которое она будет подле него все последующие годы жизни.
-Катрин, Катрин, - вырвала ее из забвения графиня Гончарова, беря под руку и отводя в сторону. – Дышите, милая леди, обмороки нынче не в моде.
На ее губах мелькнула улыбка, на которую милая Катрин не смогла не ответить, и последовала совету новой знакомой. Ее взгляд бегло скользил по комнате, но всегда останавливался на Нем. Замечал ли он, можно ли было так себя вести, юная Воронцова не знала, она слишком была погружена в пучину своих эмоций и переживаний, которые все больше и больше захватывали ее.

Год спустя.
Шестнадцать слов, восемьдесят шесть букв. Шестнадцать слов, в которых легкое непринужденное приветствие, известие о том, что жив и скоро возвратится. Сколько раз я перечитала эти шестнадцать слов? Сколько раз пыталась в них углядеть что-то иное, отличное от того, что написано ровным каллиграфическим почерком моего дражайшего мужа? Я сбилась со счету. Сударыня… Так ли в семьях приветствуют супругу, мать наследника и женщину, с которой ты поклялся разделить свою жизнь? Нет, конечно. Далеко не так. Но мы не были обычной семьей. Мы сами были не теми, о ком судят о поколении, о ком будут вспоминать, как о ярких представителях своего общества. Мы слишком другие, настолько, что вряд ли кто-то вообще вспомнит о нас. Мои надежды на то, что мы будем той семьей, о которых я столько слышала, развеялись в первые месяцы после венчания. Ох, как же я была влюблена в моего Дмитрия Александровича. Таинственного, как и все прекрасные принцы из тех сказок, что рассказывала мне Софи, красивого и статного, но отчего-то непонятного и порой абсолютно чужого.
Шестнадцать слов, как напоминание о том, что это больше данность, нежели желание, предупреждение о скором визите, дабы не сочли его неожиданным. Как мало, и как много после нескольких недель молчания. Я плачу и смеюсь. И слышу его голос, тихонько повторяющий мне все эти слова, лаская слух, успокаивая растерзанную душу.
Скорей услышать, увидать, обнять. Долой друзей, как нужен ты мне тут, как мы истосковались…
Накрыв лицо листком, закрыв глаза, я вижу нас, гуляющих по улочкам далекой Италии, куда уехали уж вскоре после свадьбы. Мы никогда не беседовали долго, но в те прогулки я с упоением слушала его голос, тихий, ровный, увлекательно рассказывающий о местах, о которых едва ли слышала от кого-то, но о которых грезила заочно, мечтая побывать в далеких странах, увидеть тех других людей, что восхищали меня своими взглядами, мышлением. Изучая творчество зарубежных ученых и философов, я почерпнула много интересного, но не нашла главного, как и не дала мне этого графиня Абросимова – умение хранить семью, быть опорой для мужа. Порой мне казалось, что даже будучи вместе, мы плывем в разных лодках, хоть и рядом. Дмитрий много времени проводил один, а мне нужно было заниматься домом, познавать семейную науку. Тем самым разошлись наши пути. Влюбленность первой встречи, осталось теплым уважением в душе, разбившись обо все формальности и невозможность узнать его истинного. Это было всего лишь года назад, а может больше, но кажется, что целый век прошел с тех дней, с того момента прощания и разлуки, в которой я смогла наконец-то осознать, что нужно мне, как быть, что делать. Смотря на Мишеньку, я видела знакомые черты, его глаза, тонкие губы, а когда мой малыш улыбался, то не было ничего важней и желанней, возможности разделить это с ним, поделиться радостью произнесенных звуков, в которых все услышали слова и даже болтают с ним без умолку. Так много всего мне хочется поведать, так много всего нужно сказать, открыться, но не на бумаге быть этим словам, не в переписке признавать свои ошибки, а лишь смотря в лицо судье, способному рассудить и принять, поверить или отвергнуть. Мой злейший враг и мой спаситель, как же тебя мне не хватает. Хочу быть преданной лишь твоему суду, и быть заложницей в твоей темнице, лишь вызволи меня отсюда, забери в  наш дом, где все хранит Наши воспоминания.
Я осторожно отнимаю лист бумаги от лица и с улыбкой полной надежды на встречу, оглядываю комнату. Мою обитель долгие лета. Поднявшись со стула, где просидела неведомое мне количество минут, я прохожу к столу, где раньше так любила читать, писать заметки. Сейчас же нужно написать ответ, нельзя тянуть и ждать чего-то. Поставив свечу на край стола, я достала из небольшого ящичка лист чистой бумаги. Макнув перо в чернила, я несколько секунд смотрела на эту белоснежную гладь, где должны были появиться слова радости, нежности, что так и переполняли меня, которые я тихо проговаривала вслух.

Мой милый, сердечный друг! Нет слов, чтобы описать мою несказанную радость из-за весточки от Вас! Долгие дни ожидания вознаградились главной новостью, что согревает меня лучше любого огня в печи. Вы здоровы! Вы возвращаетесь! Ах, если бы не позднее время и не то, что Мишенька спит, мы бы радовались вдвоем, но сейчас я одна и безумно рада слышать эту новость. Ждем Вас, любим и скучаем!
Ваши Катрин и Мишель.
П.С. Прошу Вас быть поаккуратней, который день волнение за Вас одолевает меня с неистовой силой. Легкой дороги, ждем с нетерпением.

Запечатывая лист в конверт, выводя имя Дмитрия, испытываю приятное волнение, как в тот день, когда мы встретились впервые. Треск поленьев в печи напоминает гомон разговоров в гостиной уважаемой и близкой сердцу графини Абросимовой. Легкое завывание ветра за окном, напоминает музыку, в тот наш первый танец. Я их не слышала, не замечала. Отчетливо припоминаю только сердца стук, оглушающий меня, сбивающий порой даже с ритма, а тот румянец… Я была как помидор. Даже смешно вспомнить! Не смогла удержать тихий смешок, возвращаясь в те дни и припоминая себя глупышку, не осознающую, что происходит, как себя вести, куда деть свою гордость и уверенность. Покорность и уважение сменили все эти ненужные ребяческие чувства, а Мишель открыл для меня совсем иной мир, мир, в котором можно радоваться другому. Когда улыбка этого малыша может сделать меня радостной на весь день, когда желание проводить время с сынишкой куда больше, нежели выходить в свет и быть куклой, на которую смотрят не одна пара глаз. Все изменилось, я чувствовала каждой клеточкой своего тела грядущие перемены, представляла, как встречу Митеньку, как он увезет меня из отчего дома к нам в усадьбу, где мы снова станем как тогда, в первые месяцы появления Мишеньки в нашей семье.
Не дожидаясь утра, спешно покидаю комнату и прохожу буквально на цыпочках в спальню сына, где должна за ним присматривать Аннушка. Осторожно, боясь разбудить, заглядываю в комнату и сразу натыкаюсь на испуганный взгляд женщины, сменяющийся удивлением.
-Все ли с Вами хорошо, сударыня? – тихо спрашивает она меня, на что я киваю головой с довольной улыбкой и зову ее к себе рукой.
-Срочно передай Стешке, вели ему отвезти это письмо как можно скорей, не задерживаясь нигде и никому не передавая. А если я узнаю, что так было…
-Сударыня, ну так ночь на дворе…
-С утра! – громким шепотом добавляю я, ткнув конвертом в грудь бабехи, вырастившей не только меня, но и всю нашу семью, мою верную заговорщицу и помощницу. Кивнув мне в ответ, она скрылась в коридоре, а я зашла в детскую, где мирно посапывал Михаил Дмитриевич, моя отдушина и радость, тот, ради кого я встану и со смертного одра, но не допущу, чтобы с его румяных щечек капнула хотя бы одна слезинка. –Скоро папенька вернется, скоро мы снова будем вместе.
Тихо прошептала я, наклоняясь и осторожно целя лобик моего кудрявого чернявого ангелочка.

Отредактировано Diana Murphy (2015-12-02 22:45:45)

+1

5

[NIC]Дмитрий Вересов[/NIC][AVA]http://s2.uploads.ru/St84P.jpg[/AVA]Вересов никогда не знал семейной жизни. Отца своего он почти не знал и рос и воспитывался в Пажеском корпусе. Мать он помнил плохо: в молодости она была блестящей светской дамой и имела множество романов; в его воспоминаниях мать представала размытым виденьем в ореоле шелков и живых цветов, которыми были украшены её платье и прическа. Во время нечастых посещений её повсюду сопровождал шлейф тяжелых восточных ароматов, до которых графиня Вересова была весьма охоча. Не задерживаясь надолго, она исчезала, оставив подарки, и появлялась вновь уже накануне Рождества или в день рождения Дмитрия.
Отец наезжал к сыну и того реже; граф Александр Савельевич занимал высокую должность в министерстве и всего себя отдавал службе. Государь весьма ценил Вересова и не раз удостаивал личных аудиенций и даже внимательно прочитывал сочиненные графом записки, коих тот написал великое множество, затронув почти все области общественных, экономических, политических и религиозных отношений. Преданность Александра Савельевича царствующей фамилии вызывала всеобщее уважение, хоть над ним и посмеивались и упрекали порой за излишнее раболепство.
Молодой граф Вересов вышел в свет блестящим молодым офицером, подающим большие надежды, и сразу попал в общество богатых петербургских военных. Карьера его развивалась стремительно, он был на хорошем счету у начальства и мог проводить время, как ему вздумается. Вихрь балов и светских развлечений, обычных для молодого человека из хорошей семьи и располагающего огромным состоянием, захватил его с головой. Однако вскоре Вересов ощутил пресыщение той грубой и роскошной жизнью и начал отдаляться от прежних своих друзей. Говорили, что он хандрит, увлекается чтением романов и даже собирается стать монахом. Матери, у которых имелись дочери на выданье, считали графа очень интересным. Вересов являлся на балы эдаким Чайльд-Гарольдом, и его надменный скучающий вид производил на чувствительных барышень неизгладимое впечатление. Поняв, что в намерения светских дам входит как можно скорее женить его, он взял за правило ни с кем не танцевать более одного танца и уезжать вслед за особой императорской семьи, бывшей на бале. 
Мать его к тому времени умерла, а отец не торопил сына с женитьбой, полагая, что мужчине его возраста и положения не следует спешить в таком серьезном деле. Однако же он нашел время, чтобы вызвать к себе отпрыска и изложить ему свой взгляд на понятие семьи с точки зрения общественного мнения и религии и указать на необходимость соблюдения приличий. Он объяснил сыну, какая опасность таилась в знаках внимания, оказываемых светской незамужней девушке, что это есть заманиванье девиц без намерения жениться, могущее стать огромным несчастьем для обеих сторон. Следовательно, сказал он, подытоживая и будто отчеркивая ногтем невидимую черту под своими рассуждениями, круг ваших любовных интересов должен лежать вне света. Александр Савельевич полагал, что молодому человеку необходимо иметь подле себя чистоплотную покладистую женщину не дворянского звания, находя это полезным для здоровья.
Дмитрий Александрович принял близко к сердцу родительские наставления и с тех пор имел дело лишь с Кларами, успех у которых оценивался истраченной на них суммой, а не достоинствами кавалера.
И потому сближение с девушкой чистой и невинной явилось для него откровением. К нему подталкивали прелестное, милое существо, так непохожее на прежних женщин, с которыми он знался всю свою молодость, и эта девушка глядела на него так доверчиво и просто, что он начинал думать и даже верить, что и в нем есть еще что-то хорошее, доброе и незапятнанное светской жизнью.
После той первой встречи на бале у Трубецких, во время которого графиня Абросимова играла столь привычную для нее низкую роль сводни, Дмитрий Александрович нарочно грубо повел себя с её воспитанницей и протеже. Но прелестное создание, к его удивлению, проявило характер, коего в ней нельзя было подозревать. Молодая княжна, очевидно не меньше него тяготясь навязанной ей ролью, танцевала, поджав губы и блестя сухими глазами, и этот взгляд заставил графа устыдиться скорее, нежели любые упреки, которые могла обрушить на его голову графиня Абросимова. 
Вернув оскорбленную княжну в кружок подруг, Вересов поторопился покинуть залу. Его жёг нестерпимый стыд, мешавший вести уточенные бессмысленные разговоры. Но, сбежав по лестнице, он попал в объятия старинного школьного приятеля. Это несколько его отрезвило. Разговор зашел об армейских друзьях, выяснилось, что Арбузов накоротке с Трубецким и Пестелем и готов уладить недоразумения, могущие возникнуть между ними и Вересовым.
- Это такие люди, матёрые! Колоссы! – говорил Арбузов, обхватив графа за плечи и не давая ему идти. – Да я тебе расскажу. Вели подать карту и тотчас поедем к тебе. Ты ужинал? Нет? Что же, поужинаем и я расскажу тебе…  Веришь ли, опротивело всё: клуб, куплеты, канкан. Думаю податься к Перфильеву, он звал, а тут ты! Вот удача! Шампанское есть у тебя? Выпьем, у хозяев не вино – вода.
Скорчив недовольную гримасу, Арбузов неожиданно захохотал, откинув назад круглую, поросшую курчавыми волосами, голову и открыв худую, по-детски тонкую и нежную шею в вороте мундира.
В эту минуту на лестнице показалась графиня Абросимова в окружении своих протеже. Они прошли мимо, не заметив говоривших, и Вересов ощутил прилив уже знакомого неприятного чувства, как если бы он сделал что-то ужасно подлое и стыдное, и следовало немедленно это исправить, дабы не уронить себя еще больше.
Извинившись перед приятелем, он последовал за графиней на улицу и подошел к ней, когда лакей выкликал графского кучера. Против всех ожиданий, Елизавета Александровна держалась с ним чрезвычайно любезно и ласково, закутанные в теплые накидки девицы сбились позади нее, и граф, как ни старался, не мог разглядеть среди них ту, что встала с ним в пару на бале.
Едва он успел выговорить себе позволение нанести графине визит, подали карету, а на него снова напал Арбузов, требуя везти его к Вересову.
Сбираясь к графине Абросимовой, Вересов испытывал непривычное волнение, которое было верно истолковано его камердинером Игнатом. Старик, служивший еще отцу молодого графа, смахнул щеткой невидимые глазу пылинки с хозяйского мундира и, не сдержав горячих чувств, схватил Дмитрия Александровича за руку и приложился к ней щетинистым ртом.
- Батюшка Дмитрий Лександрыч… - забормотал старик, заглядывая барину в глаза, как верный пес.
Тот еле заметно поморщился и отнял руку, вытер платком.
- Ну, будет тебе, Игнат. Заболел, что ли?
- Никак нет, ваше сиятельство, - камердинер отер выступившие слезы и отступил на шаг, любуясь стоящим перед зеркалом барином.
- Батюшка ваш, Лександр Савельич, тоже, бывало, просили, чтобы я им платье приготовил… Оченно они не любили по гостям разъезжать. Матушка-то ваша, царствие им небесное, супротив того, чуть не каждый день выезжали и возвращались поздно, а их сиятельство одни обедали. Оченно, говорили, неловко бывает одному кушать.
Дмитрий Александрович нахмурился и беспричинно одернул мундир: тот сидел как влитой, ни одной лишней морщинки. А Игнат продолжал разглагольствовать, вспоминая подробности семейной жизни графов Вересовых.
- Мы люди маленькие, необразованные, а и то понимаем: нехорошо человеку в ваших-то летах одному быти. Жениться вам, барин, надо!
- И обедать уж не одному? – против воли улыбнулся граф.
Но старик не заметил насмешки и с готовностью отвечал:
- А то как же. Всё веселее будет. Скучный вы ходите, барин, аж глядеть тошно. С женой-то всё иначе, она и обнимет и приголубит, детишки, опять же, пойдут… то-то хорошо станет. А, ваше сиятельство? Подумали б… За вас-то всякая с радостью пойдет…
- Будет тебе, Игнат, право, будет… - повторил Дмитрий Александрович, и старый камердинер замолчал, любовно оглядывая крепкую ладную фигуру своего барина.
Выйдя из дому и велев кучеру везти себя к Абросимовой, граф всё думал о словах старого Игната. Семейная жизнь никогда не представлялась ему чем-то желанным, а потому возможным. Наоборот, он находил в холостой жизни много такого, чего был бы лишен, обзаведясь законной женою. И хотя Дмитрий Александрович избегал любовных связей с замужними женщинами, он был немало о них наслышан и даже знал тех, кто состоял в подобных отношениях. Подобного рода скандалы были нередки и в самом высшем обществе, хотя Государь и в особенности вдовствующая Императрица крайне неодобрительно к ним относились. Целомудрие Императора, несмотря на приписываемые ему романы с Марией Нарышкиной и иностранкой Софи Вельо, было столь велико, что узнав об очередной скандале, пятнавшем честь кого-то из его приближенных, он принимал несчастье, случившееся с известным ему лицом, чрезвычайно близко к сердцу.
Именно неверность жён и мужей, ставшая повсеместной, сдерживала молодого человека в стремлении найти себе супругу. Измены бы он не потерпел, но было что-то ужасно пошлое в том, чтобы после стреляться с обидчиком и соблазнителем жены, возможно, убить его или погибнуть самому на дуэли, как будто это могло вернуть утраченное доверие или удержать его рядом с преступной женой. Но какое-то неясное чувство тревожило его, побуждая к действиям, которых он прежде старался избегать.   
Та непостижимая и таинственная связь, установившаяся между ним и этой прелестной наивной девочкой, которую сватала ему графиня Абросимова, не давала Вересову покоя. Он вспоминал, как она глядела на него на балу, и под воздействием её магического взгляда осыпалась короста с его души.
Граф не мог припомнить ни слова из той короткой беседы во время мазурки, да кажется, они и не говорили вовсе. Верно, он обидел её нарочитым молчанием, но она готова была простить эту вину – и еще большую, он это чувствовал и убедился в том, когда снова увидел её в салоне графини. Окунувшись в теплый ласкающий взгляд, Вересов в растерянности задержался на пороге. Он видел, что его появление не осталось незамеченным: румянец, озаривший лицо княжны, сообщил ему, что его ждали и, может быть, с трепетом и волнением. Хозяйка салона поднялась со своего места и поспешила к входившему, протянув ему обе руки.
- Mon cher, наконец-то… Я боялась, что вы не приедете.
- Я бы не смог… - ответил граф и смутился, поняв, что выдал себя с головой.
Графиня спрятала улыбку и повлекла его за собой к креслам.
- Я распоряжусь подать нам чаю. Но сначала пообещайте, что останетесь ужинать, Dmitri.
Гость рассеяно кивнул и оглянулся, отыскивая глазами ту, ради которой приехал. Графиня, улыбаясь, созерцала свой успех, и готовилась пойти дальше.
- Признаюсь вам, моя прелестная protégé – ведь я отчасти ей покровительствую, - пребывала в отчаянии весь день.
- Отчего? – повернулся к ней граф, на миг вынырнув из омута сияющих карих глаз.
- Отчего? – переспросила Елизавета Александровна, делая вид, будто пьет чай.
- Да, отчего? – произнес Вересов нетерпеливо.
- Да оттого, что бедняжка думает, будто оскорбила вас своими несветскими манерами на прошедшем бале.
- Право, это я виноват, - ответил граф, чувствуя давешнюю растерянность и вновь оглядываясь на княжну. А та, поймав его взгляд, мгновенно вспыхнула и отвернулась.
«Ох уж эта игра в гляделки между влюбленными…» - с усмешкой подумала графиня, наслаждаясь ролью свахи. – «А ты, мой милый, попался. Увяз коготок – всей птичке пропасть».
- Думаю, вам следует объясниться с княжной, - добавила хозяйка, давая понять, что сделать это следует немедленно.
На лице Вересова отразилось смятение: объясниться, теперь же? Но как?
Догадавшись, что её слова были истолкованы не совсем верно, Абросимова рассмеялась и обмахнулась веером.
- Мой дорогой, вы на себя не похожи. Что с вами? Откуда эта робость, свойственная разве что влюбленным? Ведь ваше сердце еще свободно и в нем не царит образ какой-нибудь прелестной барышни. Не так ли, Dmitri? Ступайте же, ступайте…
Поклонившись графине, Вересов поднялся и, направившись к дамам, устроившимся подле камина, остановился рядом с княжной Воронцовой.
- Екатерина Михайловна, разрешите
Она молча встала и прошла за ним в угол комнаты, и лишь два ярких пятна у нее на щеках свидетельствовали о том, что княжна взволнована.
- Я знаю, что оскорбил вас на бале, - начал он, убирая за спину руки. – И прошу вас принять мои извинения. Если вы откажетесь, поверьте, я это пойму и не побеспокою вас вновь. Княжна… Екатерина Михайловна…

Спустя год.

Две беды в России: дураки и дороги. Дорожная карета, запряженная шестеркой лошадей, качалась и подпрыгивала на обледенелых ухабах, колеса проваливались в наезженные колеи, из-под них и копыт разлетались комья мерзлой земли. Зимой путешествовать еще ничего, дороги крепки, а вот осенью или зимой они что кисель – завязнут колеса в грязи, кучер матерится, знай, нахлестывает себе лошадей, да толку? Те из последних сил стараются вытащить застрявший экипаж на сухое место, и коли путешественник ездит не один, а с лакеем или камердинером, придется им лезть в вязкую грязь и помогать кучеру. А так приходится забыть о чинах и титулах да самому засучивать рукава, иначе и не выбраться.
Дмитрий Александрович закутал озябшие ноги в пушистый плед и подышал на оледеневшие пальцы – перчатки не спасали в тридцатиградусный мороз, снаружи карету затянуло инеем, рессоры громко потрескивали, грозя рассыпаться в пыль. До Петербурга, божился возница, оставалось часа полтора ходу.
- К ночи, ваше сиятельство, уж точно доедем, не извольте беспокоиться.
Сев в Москве в экипаж, граф поежился, но не от холода – камердинер Игнат, его неизменный спутник, захватил из московского дома несколько грелок и походную жаровню, – а потому, что испытал прилив необъяснимой тоски. Захотелось тотчас обнять Катеньку, взять на руки Мишу и вдохнуть теплый младенческий запах. Жена вызвалась кормить ребенка сама, хоть он и предлагал ей взять в дом кормилицу. Нет, отказалась, как всегда решительно, но с мягкой, виноватой улыбкой. Дотронулась до локтя, лаская пальцами шитье мундира, привстала на цыпочки – маленькая, худенькая, девочка совсем, хоть и мать, - клюнула в щеку холодными губами: прости, Митенька, я так хочу.
«Митенька, Митя…» - страстный, горячечный шепот наполнил сознание, разжигая знакомый огонь в грудь. В первые месяцы их супружества Екатерина Михайловна рабски подчинялась мужу, глядела на него, как на высшее существо, намного превосходившее обычного человека. Отрезвление не заставило себя долго ждать, и Вересов умом понимал, что в браке не могло быть иначе. Разумом, но не сердцем. Охлаждение наступало медленно, причиняя обоим невыносимые мучения. Слова Богу, почти сразу обнаружилось, что графиня в положении: беременность и ожидание родов заняли все мысли молодой женщины и остальных домочадцев. Дмитрий Александрович находился как будто в стороне от всеобщих хлопот, выполняя, однако, малейшую прихоть супруги.
Он не оставил военную службу и всё чаще бывал вне дома и семейного круга, посещая тайные собрания Союза. Во время одного из таких собраний его и застало известие о рождении сына.
Правду говорят в народе: увяз коготок, так всей птичке пропасть. Антиправительственная деятельность членов Союза с течением времени приобретала угрожающие масштабы. Присутствуя на совещаниях и слушая выступления других членов, особенно Барятинского, Вересов увидел со всей отчетливостью, что покинуть Общество и вырвать из его рядов школьного товарища никак невозможно. Их речи и призывы были пронизаны желанием облегчить участь народа и в корне изменить систему государственного управления, покончить с взяточничеством, казнокрадством и кумовством, но способы, которыми они намеревались этого достигнуть, не имели ничего общего с подлинным патриотизмом.
- Гляди-ка, барин, приехали! А ну, тпру-у-у, стоять, родимые…
Карета остановилась напротив петербургского дома князей Воронцовых, возле парадного подъезда. Первым наружу выбрался Игнат и, покряхтывая, пошел будить лакеев. Следом из кареты вышел граф. Закутавшись в плащ, он ходил взад и вперед, дожидаясь, когда лакей отопрет дверь и впустит приехавшего посреди ночи барина. Одинокий фонарь под деревянной крышей мерно раскачивался и мигал в такт налетавшему порывами ветру. Мело; Дмитрий Александрович надвинул на глаза треуголку и начал ходить быстрее, увязая по колено в снегу. Утром дворовые расчистят дорогу к подъезду, но к вечеру, если снова будет метель, сугробы вырастут на прежнем месте.
Наконец дверь со скрипом приоткрылась, и на улицу выскочил Игнат, а следом за ним выглянул заспанный лакей.
- С приездом, Александр Дмитриевич, оченно рады, - бормотал тот, принимая от барина плащ и треуголку. – Что ж не предупредили заранее, а то барыня спать легли, и хозяин тоже почивают
- Екатерина Михайловна у себя? – спросил граф, не повернув головы.
- В детской остались, велели, значит, там постелить.
- Дверь запри. Метет, - проговорил Вересов, глядя на темную, уходившую наверх, лестницу.
- Не буди никого и сам ложись. Игнату только водки дай согреться и у себя оставь.
- Как прикажете, ваше сиятельство, - лакей засуетился, косясь на сопровождавшего барина камердинера, а тот в ответ только гордо выставил вперед седую и жесткую как веник бороду.
Поднявшись на второй этаж и пройдя мимо запертых спален, Дмитрий Александрович остановился возле двери детской. Из-под порога пробивалась тонкая полоска света и, взявшись за ручку, он  распахнул дверь и вошел в комнату. Свет шел от единственной свечи, стоявшей на столе по правую руку от кровати. Рядом было постелено еще одно ложе, но оно пустовало. Судя по нетронутому одеялу, на нем никто не спал.
Жена сидела в глубоком кресле, перегнувшись через деревянные перила кроватки, и сладко спала, касаясь рукой маленькой ручки сына. Вересов вспомнил письмо, полученное им накануне отъезда в Петербург и дышавшее такое невообразимой нежностью, что пробежав его глазами впервые, он почувствовал, как спирает в груди дыхание. Сейчас аккуратно сложенный листок бумаги покоился у него на груди, согревая в пути.
Осторожно и тихо ступая, он остановился за плечом у жены и тронул развившийся черный локон, покойно лежавший на обнаженном плече.
- Катенька… - беззвучно вымолвили губы, а затем граф повторил чуть громче: - Катя, друг мой

Отредактировано Jared Gale (2016-01-09 20:41:29)

+1

6

[NIC]Екатерина Воронцова[/NIC][AVA]http://s3.uploads.ru/qLhCv.png[/AVA][SGN]-[/SGN]- Вы посмотрите, кто приехал! – восторженно, хихикая и что-то обсуждая, веселая компания девушек устремила свои взоры на порог, разглядывая прибывшего гостя. Они шептались, прикрывая лица, стараясь скрыть свое веселое настроение по поводу мужчины, что замер в шаге от компании знакомых, смотря в их сторону, но замечающего лишь одну особу, что выделялась своим кротким тихим нравом, на фоне хохотушек.  Она не сразу поняла о ком шла речь, и лишь услышав имя прибывшего гостя, взглянула в сторону двери, смутившись, но, не отрывая взора от него. В уголках ее немного пухлых губ закралась тень улыбки и ликования. Он приехал. Тот, кого она с трепетом ожидала с самой первой минуты появления в салоне. Кого искала среди всех гостей, надеясь, что эта встреча будет иной, что все волнения, одолевавшие ее весь прошлый вечер, рассеются, стоит только ему появиться рядом. Ее мучитель, столь же ненавистный, сколько желанный истязатель, чей лик не покидал ее мысли ни на секунду, стоило только вернуться домой. Ее взгляд, наполненный надеждой и желанием, нашел его среди всех прочих моментально. В тот миг, когда сквозь всех гостей, бродящих весело болтая по залу, она разглядело его, сердце юной особы, не привыкшее таким потрясениям, готово было выпрыгнуть из груди, будь оно способно прорваться сквозь грудную клетку. Она чувствовала, как горят ее щеки от одного лишь его взгляда, как руки немеют от крепкого сжимания в них веера, как мало воздуха и места в этом зале, где гости продолжали прибывать. С невероятной силой, да умением графини Гончаровой подмечать то, что не сразу бросается в глаза, юная княжна была отвлечена от разглядывания долгожданного гостя.
- Да-да, простите, - улыбнулась прелестная особа, робко извиняясь, теряя из виду графа, пытаясь выследить, куда же он делся.
- Милая, да ты дрожишь! Замерзла? Заболела?
- Что вы? Что вы! Все в порядке, немного переволновалась. Никак не могу привыкнуть к таким приемам и гостям, смотрящим на меня как на этакую диковинку, - смущенно улыбается девушка, стараясь выглядеть бодро, хотя все ее тело сейчас желало отдыха и покоя. Графиня не стала утруждать юную особу великосветскими беседами о темах, что положены в таких компаниях, а отвела Екатерину к камину и усадила рядом, чтобы та немного пришла в себя. И это помогло. Дамы иногда лишь отвлекались на молодых офицеров, обсуждавших что-то настолько живо, что порой все гости оборачивались на пылких молодых людей.
- Право, милая, разве это много? Ох, обязательно свожу тебя на прием к княжне Голицыной, вот там ты удивишься, - задорно успокаивала девушку графиня, хотя больше выходило у нее пугать. Придвинувшись поближе к камину, Катрин почувствовала, как его тепло окутывает ее, успокаивая и внушая умиротворение. На некоторые мгновения, вовлеченная в обсуждение вчерашнего бала, она и позабыла обо всех проблемах, волнениях, что одолевали ее. Что человек, чье присутствие ввергало ее в панику, находился совсем близко. Наверное, от того она чуть ли не подпрыгнула, выдав удивление лишь выпрямленной резко спиной и беглым взглядом, стоило только графу Вересову появиться поблизости. От того, как он произнес ее имя, Катрин почувствовала какое-то странное чувство, сдавливающее грудь и вызывающие одновременно и страх и радость. Она молча поднялась с кресла, лишь кроток улыбнувшись графине, и проследовала за Дмитрием Александровичем, теряясь в догадках, что же ему потребовалось от нее, особенно после вчерашнего, когда она так опозорила и себя и тетушку, старавшуюся показать в хорошем свете.
Она молча следовала за мужчиной, смотря на его спину, широкие плечи и наблюдая за уверенным шагом, ведущим их куда-то подальше от толпы. Катя отчаянно пыталась вспомнить все советы, что тетушка давала ей с утра, веселясь, глядя на измученную протеже, но в голове было настолько пусто, что единственное, о чем она могла думать, это молитвы, в которых просила всевышнего, чтобы только этот разговор не был плохим. Ей отчаянно, неведомо почему, хотелось, чтобы этот тет-а-тет был о чем-то хорошем, хоть такое практически было невозможным. Как бы граф Вересов не пугал ее своей холодность, черствостью и надменностью, которые она получила вчера сполна, не заставлял теряться и чувствовать себя разрываемой на части от бушующих страстей, ей снова хотелось этого, хотелось испытать еще раз на себе его пронзительный взгляд и побыть хотя бы минуту в его компании. Она не понимала себя, не находила объяснения происходящему с собой, но никак не могла противиться тому, что полностью поглощало ее, затягивая в зыбучие пески грядущей неизвестности. Ох, тетушка бы поругала за такие мысли! Катрин очнись! Пыталась она воззвать к себе, но было уже поздно. Остановившись так, чтобы была возможность скрыться от любопытных глаз, молодая особа встала рядом с графом, потупив взгляд, едва скрывая дрожь от волнения и смущение, что полыхало ярким румянцем на ее щеках. Но стоило только раздаться мелодичному тихому голосу графа рядом, как Катрин недоумевающее устремила взгляд своих золотистых глаз на мужчину, пытаясь осознать услышанное.
… прошу вас принять мои извинения…..пойму и не побеспокою вас вновь... не побеспокою вновь…
Повторяла она слова мужчины про себя. От волнения перехватывало дыхание, а внутри все скручивало в тугой узел. На ее лице мелькало удивление, непонимание, но главное читалось в ее взгляде, полном нежности и устремленном только на графа.
- Но мне по нраву это беспокойство… - выпалила Катрин и замолчала, поняв, что кажется, сказала больше, чем должна была. Взволнованная, она отвела взгляд и отвернулась от мужчины, чувствуя, как волнение снова возвращается с большей силой, охватывая ее беспокойством. Она не знала, правильно ли говорить то, что вертится на языке вслух, оживляя мысли звуками, которые уже не вернуть назад, но она чувствовала всем сердцем, что сейчас произошло что-то особенное. Еще никто не беспокоился о том, обидел ли он ее своим поведением, не хочет ли она его больше не видеть. Никто не вызывал в ней столько трепета и волнения. Никто. –  Вы были весьма холодны вчера. Мне показалось, что Вам неприятна моя компания… - чуть тише добавила молодая особа, делая несколько шагов в другую комнату, что находилась рядом, бросая неуверенные взгляды в сторону графа. Катрин осознавала, что это опасное чувство, которое ее пугало, но при этом делало смелей, вело ее своей тропой, совсем иной, нежели была выстлана тетушкой и наставлениями учителей. Она старалась быть чуть строже и собранней, но в голосе и обеспокоенном взгляде читалась надежда на то, что он убедит ее в обратном. Зачем, она сама того не очень понимала.

- год спустя -

- Ты не передумала? – раздался тихий голос отца, когда я занесла книгу в его в кабинет после возвращения из детской. Мишеньку наверху к купанию готовила Стеша, отчаянно пытавшаяся взять хлопоты о Мише на себя, но я с трудом могла пережить и несколько часов без своего мальчугана, потому не особо загружала нашу помощницу работой. Но сегодня, после долгих сборов вещей и подготовки к отъезду, я была измотана и сдалась перед жесткими уговорами женщины отдохнуть и лечь пораньше спать, пока она занимается своим делом. Потому, как только я дочитала сказки сыночку, она появилась из ниоткуда и унесла его задорно смеющегося купаться. Мне ничего не оставалось, как вернуть книгу в шкаф и дождаться Мишу, чтобы лечь отдохнуть. Однако весь план, как и всегда, был порушен возникшим разговором по самому неприятному поводу для беседы.
Папенька был в курсе о моих тайных посланиях Дмитрию Александровичу и был не рад подобной вольности. После долгих недель моего нахождения в отчем доме, мой дражайший батюшка не хотел меня отпускать в Петербург, ругаясь и приводя какие-то смешные доводы. Признаюсь честно, я уже было подумала, что о чем-то не знаю, как отец припомнил все наши ссоры и мое желание уйти от Мити, возвращая меня к не самому лучшему периоду нашей семейной жизни.
- Ты не передумала? – снова раздался недовольный голос папеньки.
- Нет, не передумала, - тихо ответила я, подходя к нему и обнимая за плечи. – Мы семья, я мужняя жена, а не папина дочка. Что люди скажут? - мягкой улыбкой встретила я скептицизм отца, поцеловала его в щеку, надеясь смягчить его настроение.  – Я должна быть рядом с ним, а не вдали, лишая его семейного очага и возможности видеть сына… Мы скучаем по нему.
Нежно добавила я, гладя папу по плечу и прижимаясь к нему. Я понимала его чувства, его переживания, я любила его настолько сильно, что наверняка бы поддалась его уговорам, если бы не Митя, которого любила тоже, по которому тосковала, стараясь перетерпеть это, ведь он был далеко и не всегда был открыт и тем письмам, что я писала попервости.
- Давно тебе есть дело до людских пересудов? Ты понимаешь, что останешься там одна, снова? – вновь пытался подавить мою решительность папа, отчетливо давая понять, что не той судьбы он мне желал, не это он хотел видеть на закате своих лет.
- Я не останусь одна. Со мной Миша, ты будешь приезжать чаще, да? – не оставляла я попыток приободрить отца.
- Ты же ничего не понимаешь… В кого такая пошла? – усмехнулся он, положив ладонь поверх моей. Его рука даже сейчас была больше моей, испещренная морщинами и шрамами из детства, когда он, будучи мальчишкой, познавал плотническое дело, в итоге чуть не раздробил все правую руку.
- В тебя, - целую его снова, улыбаясь довольно, достигнув своей цели. – Я пойду наверх, Миша уже, наверное, искупался. Спокойной ночи, папенька.
- Не балуй ты его, уже без мамки никуда. Давай. Иди. – отмахнулся от меня папа, пытаясь вернуть былую серьезность, но то и дело улыбался, провожая меня взглядом,  кивая головой из стороны в сторону.
Остаток вечера я провела в детской, решив, что сегодня хочу поспать рядом с моим карапузом, не желавшим никак засыпать со Стешей и капризничавшим почти еще час. Уложить его удалось только после укачиваний на руках, когда его маленькие ручонки обнимали меня, а на лице у сыночка время от времени появлялась довольная улыбка, что мама рядом. Я даже не представляла, что могу быть такой счастливой, что даже отсутствие Мити можно пережить, потому что у меня есть сын, почти копия отца, и такой крохотный, но до невозможности обожаемый мной. Я не поняла, как уснула, качая кроватку и поглаживая спинку Мишеньки. Однако из небытия, где мне было хорошо, меня вытаскивали какие-то прикосновения, а потом и чей-то голос. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что это не Мишенька проснулся, или кто-то разговаривает за дверью. Я осторожно поднялась, взглянув на сына, мирно сопящего под одеялом и пуховой шалью, что набросила на него, дабы он не простудился, а потом огляделась и не поверила своим глазам. Митя, мой Митенька стоял в шаге от меня, наблюдая за мной.
- Митя…? – я тихо поднялась с кресла, сложив руки на груди, не веря своим глазам. Затем протянула руку к его плечу, проверяя, не мерещится ли мне, почувствовала грубую ткань мундира и сделала шаг к мужу. – Ты приехал. Ты вернулся. Митя… - тихо бормотала я, проводя ладонью по его лицу, касаясь подушечками пальцев его бровей, проводя по скулам, губам. – Ты вернулся… - продолжала я повторять, обнимая мужа крепко, не замечая холода, который остался легкой дымкою на его мундире и был попросту незаметен в порыве радости, с которой я смотрела на него, с которой целовала его руки и лицо, не веря, что он здесь, со мной.
– Ты верно голоден? Пойдем, я накрою тебе поесть? Или принесу сюда, чтобы ты поел и лег отдыхать, как тебе будет удобно? – я крепко держала Митю за руку, переживая за него и желая сделать все, чтобы ему было хорошо в этом доме.  – Я так тосковала по тебе, - всхлипывая, не удержав эмоции, шептала я ему, боясь, что это все временно. Он всегда был для меня светом, ярким, слепящим, но таким, к которому я тянулась, рядом с которым хотела быть, обжигаясь, зализывая раны и снова пытаясь покорить его. Он сделал меня самой счастливой и несчастной одновременно, но что бы ни происходило, он был мне нужен, мы были нужны друг другу, как бы ни сопротивлялись этому. Я уже давно привыкла к его холодности и отстраненности, молчаливости и любви к уединению. Именно по этой причине минуты, когда мы находились вместе, я ценила дороже любой драгоценности, которую он дарил мне. Мне ничего не нужно было. Я была другим человеком. Не той светской дамой, которой нужны светские рауты и салоны влиятельных дам, я все это нашла в нем, еще тогда год назад, и большего мне не нужно было. – Я была такой глупой, соглашаясь на переезд сюда. Зачем ты мне разрешил это сделать?

+1

7

[NIC]Дмитрий Вересов[/NIC][AVA]http://s2.uploads.ru/St84P.jpg[/AVA]Ах, кто не помнит то тревожное, волшебное время, когда всё вокруг окутано чарующим голубым туманом? В него погружены и вещи и люди; каждый миг проходит в ожидании, предвкушении счастья – и какого счастья! Всё вокруг – волшебство и источник самых радостных, светлых надежд. Но разве одни только женщины проходят сквозь это, разве им одним ведомо то веселое и жуткое чувство, словно входишь впервые в бальную залу, проходя бесконечную анфиладу комнат, трепеща от восторга?  И мужчинам бывает знаком этот трепет, если, конечно, они еще не потеряли способности испытывать стыд и краснеть.
Дмитрий Александрович был влюблен, пожалуй, впервые в жизни, но он не только не понимал этого, но даже и не догадывался, что за чувство разгоралось теперь в нем, бросая из холода в жар, заставляло путаться в словах и покорно следовать за Екатериной Михайловной. Княжна выглядела еще более растерянной и смущенной, чем он, но женским своим чутьем понимала, кажется, гораздо более своего неожиданного кавалера. Вересов смотрел на нее нынче не так, как давеча на балу. У Трубецких он чувствовал себя вполне свободным от романтических чувств, был холоден и самодовлеющ. Словно какая-то неведомая, необъяснимая сила и жившая в нем гордость однажды вознесли его над толпой, и с тех пор он глядел на свое окружение свысока, к немалой досаде и раздражению некоторых лиц. Эти лица за глаза называли его гордецом и мальчишкой, офицериком, всю войну прослужившим у на посылках у светлейшего князя Кутузова. В те поры адъютантов развелось как вшей, только успевай вычесывать: петербургские дамы одолевали командующего просьбами оказать протекцию их сыновьям и взять под крыло на время военной кампании. Вот и приходилось Кутузову разъезжать по войскам с целой свитой, словно он – второй Государь. И то уж отказывал, да ведь и московские барыни не отставали, чуть ли не с подарками в ноги кланялись, только бы увидеть чадушко свое  на теплом месте.
Граф Александр Савельевич за сына не просил, с визитами ни к кому не ездил и писем к вершителям судеб не писал. Ввечеру зашел в храм, где имел долгую беседу с тамошним настоятелем отцом Филаретом, а наутро вызвал к себе сына и велел ему ехать в действующую армию. Молодой граф ничего не сказал, лишь поклонился, облобызал отцовскую руку и вышел вон.
Несмотря на молодость, граф Дмитрий не испытывал того волнения, каковое можно было ожидать от юноши его возраста и воспитания. Его, как и остальных, воодушевляли слова, сказанные Государем, когда тому сообщили о переходе французских войск через Неман: услышав о поступке императора Наполеона, Александр поклялся, что не сложит оружия до тех пор, пока хоть один французский солдат остается на земле русской.
Он ехал теперь не для того, чтоб покрыть себя славой и снискать почести, он ехал, желая исполнить священный долг сына перед единственной своей и горячо любимой матерью – Отчизной, которую топтали иноземные захватчики, заставляя корчиться в муках, плевали на нее, насиловали, жгли живьем. Но прибыв на стоянку к Кутузову, молодой граф даже не успел заглянуть на будущую квартиру, как был тотчас вызван к главнокомандующему. Светлейший, увидав его, пустил слезу из единственного глаза и, сдавив в медвежьей хватке, сказал, что знает и крепко любит его отца, и рад, ужасно рад, обнять теперь и сына.
- Останешься подле меня, моим личным адъютантом, - сказал Кутузов, отходя к накрытому столу и жестом приглашая графа садиться. – Что ж, батюшка, адъютантов-то много у меня, да толковых не найдешь. За всех маменьки просят, а у меня что, двор тут, что ли, собственный? Солить мне их прикажете как огурцы? Ну а с тобой мы  хоть из топора, а кашу недурную сварим… - и подмигнул, опрокинул в луженую глотку чарку смородиновой водки.
И хоть светлейший и держал его поблизости, чтоб, как говорится, всегда был под рукой, а все же довелось и Дмитрию побывать в живом, горячем деле. И хотя наград и славы граф Вересов по-прежнему не искал, но единственным своим глазом главнокомандующий глядел на три аршина вглубь, взглядом аж до печенок доставал, и потому, когда Дмитрий Александрович явился к нему после отъезда из Бородина, держа на перевязи простреленную руку, в присутствии генерала, у которого принимал доклад, обнял его, надолго прижал к жирной груди и шепнул на ухо, что на днях-де выйдет орден за мужество и храбрость, проявленные в бою.
До окончания войны Дмитрий Вересов оставался в ближайшем окружении Светлейшего, а выйдя в отставку, вернулся в Петербург, где был еще жив отец.

Волнение, утихнувшее было, всколыхнулось в нем с новой силой, стоило княжне взглянуть на него своими прекрасными глазами. Она смотрела так доверчиво и открыто, и при  виде её у Вересова заходилось непонятным страхом сердце. Он бы и сам не мог сейчас хорошенько объяснить, что порождает в его душе тот благоговейным трепет, какой испытывают, столкнувшись с чем-то столь же прекрасным, сколь невыразимым. Такова была сила, великая сила любви, перед которой покорно склоняются и самые сильные, отважные и доселе непобедимые.
Вересов, как и княжна, испытывал неловкость, принужденный говорить о том, что было так дорого ему, в присутствии третьих лиц. Светская болтовня в эти минуты, когда (он это чувствовал) решается его  судьба, оскорбляла то прекрасное, что совершалось в его душе, сокрытой под бесстрастной внешне оболочкой. И княжна, будто угадав его мысли, а может, думая и беспокоясь о том же, мелкими шажками направилась в соседнюю комнату, проскользнула под аркой в античном стиле и замерла возле дивана. Не замечая любопытных, жадных взглядов, которыми преследовали его, граф пошел за нею.
- Екатерина Михайловна… Catherine, - начал он снова, останавливаясь в двух шагах от девушки.
О чем говорить дальше, он не знал. О том ли, как прелестна она была на бале в длинном батистовом платье или о том, как хороша сейчас, когда стояла перед ним, низко опустив пылающее лицо? Вчера он заметил гирлянду из подснежников, искусно вплетенную в её густые черные волосы; нынче она украсила их лентой, но и тогда и сейчас наряд и прическа были для нее как изысканная рама для картины. Картиной это являлась она сама; черты её прелестного лица, шеи, плеч и груди выступали из этой  рамы во всей своей пленительной красоте. Да, платья, которые она носила, украшения, которые выбирала для нее графиня Абросимова, очень шли к ней, но все же это была только рама, без которой шедевр оставался шедевром, а не становился им.
- Я вел себя… непозволительно, это так. Но смею надеяться, вы позволите мне загладить вину. – Он говорил ровно и тихо, глядя в одну точку и выбрав для этого крошечную родинку у нее на плече.
- Вы разрешите… пригласить вас завтра в Оперу? Разумеется, если графиня станет вас сопровождать.
- О чем это вы, дети?
В комнату вплыла хозяйка вечера, шурша шелками и принеся с собой суету и любопытство гостиной, где уже начали переставлять столы для партии в карты, покамест в столовой звенели посудой, накрывая ужин. Обмахиваясь веером, словно ей и впрямь было жарко, Елизавета Александровна переводила взгляд с одного смущенного лица на другое. Со своего места она видела, как молодые люди покинули комнату и перешли в более уединенное место. Это её не встревожило, поскольку она слишком хорошо знала графа и не сомневалась в его порядочности, к тому же, она умела отличить мимолетное увлечение, мелкую страсть, даже страстишку, от глубокого сильного чувства, которое одно доводит мужчину до алтаря. Её подопечная так же не позволит себе ничего лишнего, рискуя запятнать репутацию и честь семьи, но что важнее – боясь ненароком упасть с пьедестала, на который её вознес Вересов.
Поэтому графиня продолжала беседовать с гостями, время от времени поглядывая на широкую спину графа Вересова, закрывшего собой княжну, словно надеялась угадать по ней, как продвигается дело. Наконец она решила  разузнать всё сама, чувствуя, что эдак они еще долго не ухватят быка за рога.
Она застала влюбленных врасплох, но ничуть в том не раскаивалась и ждала, забавляясь обоюдным смущением молодых людей.
- Я попросил Екатерину Михайловну оказать мне честь и посетить завтра Оперу
- Отличная мысль, mon cher, - обрадовано воскликнула графиня и повернулась к пунцовой как пион protégé. – Ты непременно должна услышать Berthe. Она великолепна в роли шекспировской Корделии. Разумеется, мы поедем, граф.
- В таком случае, пришлю за вами карету, - сказал Вересов, глядя на княжну.
Она так ничего и не ответила, но ему почудилось, что он увидел улыбку, мелькнувшую на её лице.

Спустя год.

Ему было жаль будить её; когда жена подняла голову, Вересов увидел следы усталости и тревоги на бледном измятом лице. Видно, она задремала недавно, и спросонья немедленно потянулась к сыну – проверить, всё ли в порядке, не нужно ли ему чего. Убедившись, что мальчик крепко и безмятежно спит, Екатерина приподнялась из кресла и оглянулась на мужа. Радость, вспыхнувшая в ту же минуту в её усталых глазах, обожгла его, заставив оторвать ноги от пола и шагнуть ей навстречу. Но жена, опередив его, уже стояла рядом и, положив на плечи исхудавшие руки, гладила его, словно не веря. А потом обхватила за шею, стиснула изо всех сил, что у неё еще были, прижалась к нему, всхлипывая и неразборчиво бормоча.
Граф снял треуголку и бросил её на стул, а следом за ним положил и плащ; снег, налипший на сапогах, начал таять, и на полу собрались грязные лужи. Заметив это, Вересов отстранил от себя жену. Та от волнения ничего не замечала и не желала выпускать мужа из объятий даже на мгновение.
- Ничего не нужно, Catherine, вот, присядь.
Он почти силой усадил жену обратно в кресло и, пододвинув табурет, сел напротив. Она тут же опять схватила его за руку и принялась истово целовать.
- Я послал тебе письмо, ты получала?
Жена, казалось, не слышала. Она прижимала его руку к груди и, как видно, с трудом боролась со слезами.
Вересов был потрясен, обнаружив непогасшие искры под слоем холодного пепла, тогда как сам уже не сомневался, что живет на пепелище.
- Катя… - позвал он негромко, и когда жена подняла заплаканное лицо, ответил: - Я много думал о нас...
Он помедлил, всматриваясь в глаза той, кого любил когда-то со всей силой первого чистого чувства. Смотрел, стараясь отыскать в сидящей напротив измученной, на целую жизнь постаревшей, но все еще красивой женщине ту хрупкую робкую девочку, тоненькую, в длинном батистовом платье, которая сердито хмурила брови в ответ на его надменное молчание на балу у князей Трубецких. И которую, как он почему-то думал, он хорошо знал и понимал… Он оставил её в церкви, у алтаря, где она стояла в белом платье с померанцевыми цветами в волосах и держала в руках толстую желтую свечу. И свел по ступенькам на улицу к ожидавшей карете уже другую… Эта другая вошла в его дом, стыдливо опустив голову, и потом еще долго прятала от него лицо… С ней он жил, от нее имел сына. И вот теперь эта непонятная, незнакомая женщина призналась ему, что тосковала всё время, пока его не было. Тосковала по нему и ждала, когда он вернется к ней.
- Ты ведь несчастлива со мной, Катя? – уронил он раздумчиво, а потом резко встал, не дожидаясь ответа. - Ты прости, что я так… Мы после поговорим. Ложись, я схожу к князю.
Что-то в выражении её глаз удержало его, но он поборол себя и вышел из комнаты, плотно прикрыв дверь.
Старый князь ожидал его в своем кабинете, покойно устроившись в глубоком, в двух-трех местах продавленном кресле. В комнате горело только несколько свечей, и лицо князя почти все время оставалось в тени.
- Вернулся, значит? – хрипло произнес старик, глядя на вошедшего.
Граф молча поставил себе стул и сел.
- За Катенькой явился или так, проездом, в гости заглянул?
Воронцов говорил как будто с насмешкой, но Вересов догадывался, что тестю известно куда больше, чем он хочет показать. И в самом деле, покашляв, князь привстал и, положив обе ладони на стол, перегнулся через него, дыша в лицо Вересову табаком и хересом.
- Слыхал я кой-чего о тебе, милый друг. Не в тех кругах вращаешься, не с теми людьми дружбу водишь. От кого Россию-то спасать собрались, орлы? А?
- Я приехал просить, чтобы вы оставили у себя Екатерину Михайловну и моего сына, - негромко произнес Дмитрий Александрович, не отвечая на предыдущие слова тестя.
Тот усмехнулся и наклонил вбок плешивую голову, словно говоря: ну-ка, ну-ка…
- По закону, наш сын Михаил наследует мой титул и состояние. Я уже подписал необходимые бумаги и передал их своему поверенному.
- Отец-то, граф, знает, во что сынок ввязался?
- Это только мое дело, - тихо, но твердо отвечал ему граф.
- Твое? Это с какой стороны посмотреть… Вот как вздернут вас, голубчиков, на Сенатской-то площади, тогда и узнаем кто при чем да по чем. Только Катьку трогать не дам, понял меня?! – крикнул старик и пристукнул ладонью по столу.
Огонек, освещавший снизу его лицо, дернулся, тени на стенах испуганно заметались.
По лицу графа Вересова прокатились желваки.
- Мало она от тебя натерпелась? Шутка ли – в обществе каком-то член! Ты дурачок совсем али как? На виселицу захотелось? Ладно ты, девку-то пошто губить? И малец у тебя, об нем бы подумал… Эх ты…
Махнув рукой, князь тяжело осел обратно в кресло.
- Порядки они менять вздумали, ишь ты… И без вас умные люди есть, об государстве день и ночь думают. Тебе-то чего не сидится, спокойно не живется? Ну да Бог с тобой, не об этом я хотел… Катерину, значит, не позволю за собой в могилу утянуть. Она тебя хоть и любит и сынок у вас, а не дам ей жизнь свою погубить.
- Я желаю того же, - сказал Вересов, поднимаясь.
Князь долго молчал, потирая сухонькой рукой щетинистый подбородок, и подслеповато моргал глубоко вдавленными в череп глазами. 
- Держите её возле себя, не отпускайте ни на шаг. Как только появится возможность – уезжайте. В Италию, Англию… куда угодно. Подальше от России.
- Уж не беспокойся, глаз с нее не спущу. Об отце-то подумал? – добавил он через минуту, когда Вересов стоял уже возле дверей.
- Нет? Ты мне скажи, о ком вы там думаете, в этом своем обществе? О ком?
- О России думаем, - тихо ответил тот, так и не обернувшись.
- Да нет, об России вы и не думали… - вздохнул старик, провожая зятя-заговорщика тоскующим взглядом. – Прости нам, Господи, грехи наши тяжкие… Ибо не ведаем, что творим…

Отредактировано Jared Gale (2016-05-09 21:07:30)

0

8

Нет игры больше месяца. В архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Не обещайте деве юной... (с)