В тебе сражаются две личности, и ни одну ты не хочешь принимать. Одна из прошлого...
Вверх Вниз
» внешности » вакансии » хочу к вам » faq » правила » vk » баннеры
RPG TOPForum-top.ru
+40°C

[fuckingirishbastard]

[лс]

[592-643-649]

[eddy_man_utd]

[690-126-650]

[399-264-515]

[tirantofeven]

[panteleimon-]

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Грязь под ногами бродяг.


Грязь под ногами бродяг.

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

http://funkyimg.com/i/24Kau.png

Щенок. Удивительно, но так и есть. Элейн не знает, как он может больше походить на животное, чем на человека, но девушка не видит фальши или притворства в движениях и во взгляде Ноа. Он настоящий. Наверное, единственный настоящий в её окружении.

Познакомились на улице ночью - это идеальное место для ностальгии или сожалений. По соседству с канавами, чёрными мусорными мешками у тротуара и кислым запахом испорченного дня, которому только предстоит переродиться вместе с маячащим впереди рассветом.
КОНЕЦ ФЕВРАЛЯ 2015.

Отредактировано Elaine Ratched (2015-11-26 18:58:16)

+1

2

Проститутки, как и нравственно помешанные, отличаются особенной привязанностью к животным, которая так резко противоречит их обычному равнодушию к окружающим людям. [q]

Это не губы дрожат. От обиды. Это зубы стучат. От злости.
Соприкосновение тонкой подошвы и высокой шпильки отзывается трепещущим эхом по пустынной улице. Редкие вывески освещают путь и то лучше, нежели железные фонари с притуплённым светом. Отсутствующие буквы, съехавшие надписи, разорванные уличными кошками чёрные мешки с мусором, кислый запах, стекающий в канализацию. Тошнотворно. В прямом смысле слова, вовсе не в переносном для драматизации происходящего. Ужасно болит правый глаз, отёкший, уродливый, толком не видящий. Разбита правая же бровь, течёт кровь, от виска и высыхает на уровне подбородка, будучи размазанной. Зато для баланса саднит левую сторону нижней губы, которую при неосторожности сама же и прикусила. Шаг уверенный, но медленный, потому что уставший и измотанный. Меня не шатает, на теле нет ни одного синяка, всё пришлось на лицо. Именно так, по мнению моего последнего клиента, должна выглядеть проститутка из эскорт-агентства. Мысль о том, что это были его последние соображения на счёт проституции в целом, подбадривала, заставляла идти дальше. Нужно было подумать и никого не видеть, да и денег не хватило бы на такси - этот жирный ублюдок отжал всю наличку из кошелька, за мгновение до этого начав обвинять меня в краже баксов из его портмоне. Единственное, что я украла у него, было время, которое тот, судя по золотому кольцу на безымянном толстом пальце левой руки, должен был провести с женой и, наверное, детьми, учитывая зрелый возраст. Но кого это интересовало после половины опустошённой бутылки виски?

Подол тёмно-вишнёвого платья шуршал сзади, собирая с собой всю грязь асфальтовой дорожки. Ничего страшного. Потребую новую. Выкину, не моргнув глазом, или же разрежу на мелкие части и сожгу. А лучше сохраню, как есть, и повешу на вешалку в своей гардеробной комнате. Для наглядности. Когда во рту набирается много слюны с привкусом крови, смачно сплёвываю на тротуар, и вытираю губы запястьем. Меня так не учили, а Декстер несколько раз напоминал о приличиях и клиентах, которые привыкли к роскошным женщинам, умению поддержать разговор в светской беседе, плюс ко всему быть одновременно девственницей и развратницей в постели. Подобные нравоучения улетучиваются в тот момент, как кулак клиента встречается с твоей скулой и мажет по глазу, зато отчётливо пропечатывается одно из условий работы в агентстве для девушек - обещание безопасности. И вся последующая и нарастающая злость предназначена не для глупого и безликого клиента, фамилию которого я забыла где-то спустя час, как его водитель представил нас друг другу, в фойе многоэтажной высотки, оказавшейся зданием с арендуемыми частными апартаментами. На окраине в северной части города, где живут либо очень богатые, либо очень одинокие, либо никому ненужные. Не знаю и не хочу знать, принадлежал ли он к какой-то одной из трёх сюжетных линий или содержал всё и сразу. Я жила где-то между вторым и третим, в нескольких [вроде бы, шести] кварталах от злосчастного здания, где сладко спал мой уже бывший клиент. Прошла уже два или три, навскидку, осталось столько же или немного больше. Трещит голова, тихо звенит в ушах. Завтра [уже сегодня] утром должна появиться у Декстера в кабинете, отдать заработанные три тысячи, которых у меня нет. Остаётся надеяться, что картина маслом на лице сойдёт за неплохое оправдание неудачному рабочему дню. Иначе и быть не может.

Чьи-то шаги впереди, в тени, скрытой от света вывесок и фонарей, вынуждают остановиться и крепче прижать к себе небольшую сумку. Непонятно, по какой причине, средств защиты от маньяков у меня нет, разве что достать ключи от машины и квартиры и превратить их в своего рода кастет. Бред. Да и было ли у меня что-то, что можно отнять? То, по чему я буду сожалеть и лить слёзы? Вряд ли. Посему иду дальше, но медленнее, смотря не в конец улицы, как раньше, а конкретно в тёмную расплывчатую точку, которая с каждым новым шагом приобретала очертания человеческого силуэта. Кожаная куртка [коричневого, красного, кирпичного, всё-таки кирпичного цвета], джинсы [тёмного цвета, чёрные, раз его ноги не различимы в черноте ночи и тени]. Одет нормально, не уличный бродяга. Подросток? Потерялся? Сбежал из дома, проблемы с родителями? Множественные варианты роятся в опустошённой после череды стрессовых ситуаций наедине с клиентов голове, и ни один из них не бил о тревоге, призывая всё бросить и ускорить шаг по направлению к дому. Почему? Неужели жить надоело?

— Парень! - Кричу на расстоянии, достаточно близком, чтобы мы видели друг друга, и достаточно отдалённом, чтобы быть в безопасности. — Всё нормально? - на неспешном ходу касаюсь ладонью скулы и брови, как будто мои рваные движения закроют ночное уродство. Зато наличие тени в этом отлично помогает. Стараюсь, чтобы моя фигура не попадала под искусственное освещение. — Шёл бы ты отсюда, мальчик. Ночью дома безопаснее.

Отредактировано Elaine Ratched (2015-11-28 12:13:05)

+2

3

Тихий, одинокий переулок Сакраменто, окутанный ночной прохладой, встретил Ноа приглушённой темнотой, нарушаемой лишь блеклым светом из окон. Здесь, притаившись в засаде возле мусорных баков, заунывно выли воспоминания, что ветром проносились мимо и взмывали к крышам, словно хищники, игравшиеся с жертвой. С ним. Цеплялись за одежду острыми зубами, настойчиво ерошили волосы и залезали под куртку, вынуждая ёжиться. Сутулиться. Вспоминать события недельной давности и тяжело вздыхать, мыском ботинка отодвигая в сторону смятую банку. Досадливо морщиться и ощущать себя человеком. С двумя ногами и руками. Человеком, который семь дней назад позволил себе оплошать. Дичью, уже загнанной в тупик скалившими зубы воспоминаниями.

Эйфория после удачной охоты никогда не была продолжительной, сменяясь всепоглощающей апатией, когда Ноа не мог отделаться от вонзавшихся в сознание образов. Образов, когтями вспарывавших хрупкое равновесие, лелеемое игривым щенком. Послушным. Тихо скулящим в своём человеческом заточении, не имея ни сил, ни возможности прогрызть путь наружу. Убийство же вместо плодотворной охоты вызывало отвращение, в очередной раз напоминая, что он не ошибочно родился в шкуре человека. В наказание за никчёмность. За неумение соблюсти простые, понятные даже детям правила.

За оплошность, которая стервятником из воспоминаний кружила над ним, заставляя снова и снова прокручивать нелепое и ненужное убийство. Забыться, спешными шагами меряя переулок, словно восстанавливая подвижную цепочку событий. Встрепенуться только при звуке разносившегося по улице цокота каблуков и вскинуть голову, обнаруживая себя уже не в клетке из стен тёмного переулка, а в тени, где притаился ветер, столь же внимательно наблюдавший за чётким силуэтом. Женским. Хрупким стройным силуэтом, в котором не было грации. Не было стати трепетной лани. Лишь усталость и понятная обреченность.

Он наклонил голову в бок, всматриваясь в незнакомые и застывшие очертания. Очертания насторожившегося человека, почувствовавшего скрытую угрозу. Человека, который не представлял для него никакого очевидного интереса, но манил слабым, едва уловимым запахом, тонким шлейфом стелившимся к ногам. К лапам зашевелившегося щенка, стряхивающего надоевшие оковы недельной сонливости. Апатии, сменившейся детским, искренним любопытством, вернувшим взгляду осмысленность. Живую заинтересованность, с которой Кавендиш сделал несколько осторожных шагов вперёд и выпрямился, больше не обращая никакого внимания на ветер. На скрёбшиеся воспоминания. На хищника, не сумевшего до конца запугать.

Всё нормально, — наконец-то запоздало отозвался он и улыбнулся, охотно ныряя в неверный свет вывесок, словно в укрытие, из которого можно было наблюдать за добычей. Ланью. Его трепетной ланью, которая в фантазиях держалась уверенно. Прямо. Она не сутулилась и не пряталась, гордо вышагивая вперёд. Не кралась, позволяя рассмотреть себя полностью и запомнить мельчайшие детали. Не соблюдала дистанцию, подпуская к себе близко, словно манила дотронуться и почувствовать мягкость лоснившейся шерсти. Биение пульса на тонкой шее…

Только сейчас перед ним была вовсе не лань, простая женская особь, которая двигалась странно. С усилием, с которым тяжёлые каблуки звучали по тротуару, эхом разносясь по застывшей улице. С каждым шагом, с которым сокращалось незначительное и подходящее для удачно броска расстояние.

Безопаснее, — согласился он, застывая на месте с мягкой искренней улыбкой. Любопытством, с которым взгляд скользил по фигуре, выцепляя незначительные детали. Едва различимое в ночи насыщенное платье, бледные растрёпанные волосы, тёмные разводы на лице и настороженность. — Но я могу о себе позаботиться. — Кавендиш улыбнулся шире и приподнял брови, задавая ожидаемый и не имеющий никакого смысла вопрос: — Но почему в такое позднее время здесь вы? В этом районе небезопасно.

Потому что в этом районе убивают.

Это неспокойное место, — чуть тише заметил он, развернувшись вполоборота к переулку, где ещё недавно был заперт в прочную клетку из воспоминаний. — Буквально недавно меня здесь пытались ограбить. — Ограбили, вырвав из лап державшую наплаву уверенность. — С вами могут сделать что-нибудь похуже. — Перерезать глотку, оставив подыхать за мусорным баком.

Потому что в этом районе было мало честных людей. Статных ланей, которые никогда не забредали столь далеко. Не пахли так привлекательно, стараясь спрятать кровавые разводы. Кровь, впитавшуюся в светлые волосы. В кожу. В сознание, где перед ним была обыкновенная женская особь, на которую он не хотел охотиться.

Что-то случилось?

Ведь люди не имеют право охотиться, а Ноа был самым простым человеком.

Отредактировано Nóe Edmund Cavendish (2015-12-20 07:04:11)

+1

4

Где же пресловутый инстинкт самосохранения? Жидкий холод, растекающийся по конечностям; трепыхающееся сердце, подобно загнанной колибри, не знавшей доселе ограничений своему свободному полёту; потеря необходимости и возможности говорить, шевелиться, разумно мыслить; красный сигнал STOP в визуальной или вербальной подаче. Хоть что-нибудь должно было быть. Однако моё состояние говорило об обратном. Защищать нет смысла то, что цены из себя не представляет. Существенность моей оболочки состояла только в дороговизне платья, которое только утром было доставлено из магазина прямиком в мою гардеробную комнату, да позвякивающем браслете Cartier, крепко-накрепко закрытом на тонком запястье с проступающими костяшками. Беречь собственную шкуру ради всех эти внешних атрибутов не было обязательно, а то, что внутри, можно было купить за тридцать серебренников. У меня не было ни девственности, ни высокопарной морали и устойчивых устоев, не было ничего такого, что могло бы пасть под натиском суровой реальности. А зачем, в таком случае, призраку на высоких каблуках и потерявшим намёк на первоначальную ценность платье, переживать относительно своей безопасности? Опыт показывает, что таких не убивают. Лишить жизни хочется того, кто за неё цепляется; кому есть, что терять. Это не крик о помощи в сторону случайного прохожего, парня, то ли заблудившегося, то ли поссорившегося с родителями. И не попытка привлечь внимание. Меньше всего мне хочется сейчас получить брошенный с барского плеча спасательный круг. Человек, заплывший далеко за буйки и игнорирующий крики с берега, прекрасно осознаёт весь риск, на который пошёл. Осознал его ещё тогда, когда ноги грелись в тёплом песке. Если одни любят плавать в обозримом пространстве, зная, что в любой момент, стоит им закричать, прибегут/приплывут/примчатся на помощь, то другие не верят ни в Бога, ни в человеческие способности кого-то другого. И вторые обязательно станут изгоями. Мыслящие иначе, живущие по своим, неписаным правилам, любящие чистую воду, не загрязнённую обилием однородной серой массы. Может быть, таких не стоит звать обратно, к безопасным берегам? И спасательный круг, брошенный ранее, возвращается обратно. Понадобится кому-то нужному системе. Кому-то из своих.

Короткий кивок - я услышала, он сказал, что всё нормально. Судя по наспех приклеенной улыбке так и было. Действительно, он был молод. Однако, не настолько, насколько мне показалось при первом неразборчивом и расфокусированном из-за посторонних мыслей взгляде. Может быть, мой ровесник, но навряд ли старше. Да и какая разница, сколько лет этому парню? При других обстоятельствах мне было бы абсолютно плевать - стар тот или млад. Но когда события прошедшего вечера и начала ночи для меня окрасились пятном мерзкого лица взрослого мужчины, любой сверстник казался априори безопасным и не представляющим угрозы. Тем более он явно бродит тут между домами и уличными фонарями бесцельно, словно раздумывая или что-то вспоминая, планируя, анализируя.

Парень всё улыбается, простодушно пожимая плечами, чувствуя себя, очевидно, как рыба в воде среди этого мрака и дешёвого света, падающего на асфальт от вывесок магазинов. И всё равно не покидало стойкое ощущение, что он - неправильный персонаж для этой сцены. Словно героя одной пьесы вырезали по неровному контуру и поставили в сторонний кадр, чуждый и пейзажем, и тематикой. Его присутствие резало глаза куда больше, чем второсортное искусственное освещение, оплачиваемое городскими службами. — Засиделась, - помедлив, добавляет, — в гостях. - Усмехается, словно бы над самой собой. Оплошностью, неудачей, шуткой. Всё вместе. — Везде небезопасно. Особенно - в домах, за чужими дверьми. Звуконепроницаемыми. Безразличными. Наблюдающими со стороны и вместе с тем в непосредственной близости. Закрытыми на замок. Смотрящими сверху вниз.

Смотрю в ту же сторону, куда поворачивается незнакомец. Переулок, тихий, мрачный, притаившийся и наблюдающий исподтишка за нашим диалогом. Манящий подойти поближе и заглянуть в кроличью нору. Чтобы никогда больше не увидеть свет. Взглядом обратно фокусирую всё своё внимание на парне. Недавно ограбили, вернулся обратно к этому же месту. Говорят, убийцы рано или поздно, но практически всегда возвращаются к месту убийства, краткосрочному алтарю, где была принесена жертва. Во славу Бога, самого себя, политике, моральным устоям. — Зачем же вернулся? - Мне не хочется домысливать. В рабочее время девушки из эскорт услуг отвечают на вопросы, а не задают их. В свободное же от обязательств агентства время мне хочется вести кардинально противоположный образ жизни. Хочется проявлять любопытство, обращаться к странным парням в переулках; плыть дальше и дальше, пока не онемеет какая-нибудь из конечностей. — Либо изнасилуют, либо убьют. Велика оригинальность. - Безразлично махнув рукой в сторону переулка, из которого, могу поклясться, донеслось недовольное шипение обиженного хищного зверя, чьи возможности не оценила какая-то там проститутка, решаю всё-таки сдвинуться с места и продолжить свой путь. Делаю шаг в изначальном направлении, косо смотрю на паренька. Покусываю кожу нижней губы изнутри, несильно, не желая сделать больно. Думая. Чувствуя особенно ярко, как болит всё тело и саднят ушибы. — Неудачный день. Один из тех, когда понимаешь, насколько ты мелок, жалок и глуп. - Видно ли, что я улыбаюсь? — Считай, что меня сегодня ограбили. - Только вряд ли я вернусь к дому этого мудака. Разве что с парочкой верзил, чьи толстые пальцы будут втиснуты в кастеты. — Составишь компанию?

Он идёт, рядом, сохраняя дистанцию. Я иду, не подавая вид, что болят ноги и хочется лечь прямо здесь, на асфальте по середине дороги, которая, к сожалению, пустынна и мертва, напоминает тонкую тропку между склепами на кладбище, только вместо крестов и могил - закрытые на ночь магазины. Понимая, что станет совсем хреново без хотя бы поверхностной обработки ссадин, открытых для любой инфекции и заразы, немного меняю курс в сторону парка, возле которого располагалась круглосуточная аптека. Запомнила очень даже хорошо - водитель клиента останавливал машину возле неё, дабы купить для босса пачку презервативов.

Тебя когда-нибудь били?

Отредактировано Elaine Ratched (2015-12-25 17:31:55)

+1

5

Ноа молчал, с ласковой, нежной улыбкой внимательно разглядывая свою уставшую несуразную лань, которая постепенно, с каждым новым оброненным словом сокращала разделявшее их расстояние, будто бы забыв об осторожности. О призрачном понимании, что охотнику не требуется много времени для смертельного броска. Убийства. Пальцы сомкнулись на прохладном воздухе, захватывая пустоту, и Кавендиш повёл плечами, соглашаясь на прозвучавшее предложение. Неожиданное, ведь смышленой жертве не было свойственно идти на уступки своему хищнику. Закономерное, ведь сегодня Ноа не ощущал себя хищником. Всего лишь простым, обыкновенным человеком, который послушным зверем последовал за ней.

На таких не охотились. На сломленных и даже не собирающих отстаивать теплящиеся крупицы жизни, готовые померкнуть в безразличном к своей участи взгляде в любое мгновение. Ведь дичь, лишённая страха, никогда не была желанной добычей. Неинтересной особью, которую отличал от остальных практически выветрившийся запах запёкшейся крови. Дразнящий и пьянящий запах, из-за которого любопытный щенок неизменно и покорно шёл за безымянной дичью, не отставая ни на шаг. Принюхивался, украдкой поглядывая на прямую спину, стянутую тёмно-вишнёвой грязной тканью. Прислушивался, отсчитывая тяжёлые, вымученные шаги, казалось, гордой особи с потухшим, лишённым смысла взглядом. Полным усталости и безысходности, сковывающими каждое даже малозначимое движение. Неслышимые вздохи и стенания, которые его гордая лань себе не позволяла. Дичь. Забавная дичь, сумевшая вдохнуть интерес в потерянного и разочарованного щенка.

Хищную гиену, неизменной тенью заскользившей в парк, где под сенью укрытых мраком деревьев безмятежно спала природа, убаюкивая тихим и мелодичным шелестом. Призывая угомониться и послушно прижать уши к голове, исподлобья наблюдая за каждым жестом, каждым взглядом. Каждым драгоценным вздохом неправильной лани. Статные, ухоженные, они никогда не говорили о подобных вещах. Не спрашивали. Лишь дарили внимание и позволяли себя касаться. Такие тёплые и нежные. Неподвижные. В их красивых плавных изгибах не было напряжения. Боли. С их аккуратных ярких губ никогда не слетали подобные вопросы. Ноа наклонил голову вбок и приподнял брови, с детским, наивным интересом рассматривая безымянную особь. Говорящую.

Били, — послушно ответил он, с немым восторгом разглядывая собранную фигуру. С безотчётным обожанием, скрытым от посторонних глаз. Укутанным ночью и готовым исчезнуть в любую секунду. В краткое мгновение, за которое всё изменилось, липкой мелкой тревогой путаясь под ногами, — Кавендиш среагировал быстро, аккуратно, бережно подхватывая свою несуразную лань, наконец-то лишившуюся ненужной бравады. Израненную. Уставшую. Такую забавную и столь насильно храбрившуюся, что он невольно улыбнулся. — Но сегодня — нет, — тихо, скрывая непроизвольный смех, заметил Ноа, помогая устроиться на скамье, и присел на корточки, пальцами растирая холодные ладони. Несильно массируя кожу между большими и указательными пальцами. Помогая.

Красивые, гордые, они никогда не позволяли себе блажи. Сломленные, распростёртые перед ногами душившей их опасности, они забывали о собственном шарме. Чарующей красоте. Маске. Столь человечные, они никогда ему не попадались.

Кавендиш выпрямился и огляделся, прищурившись. Этот район он посещал часто и знал мелкие улочки, сонными артериями сплетавшиеся в широкие дороги. Безмолвные дома, глухие к чужим крикам о помощи, опоясывали пустующий парк, и закрытыми магазинами окружали хлипкие, недавно отремонтированные ограждения. Одинокими ночными кафе и аптекой обступали с некоторых сторон, маня блеклым, приглушённым светом, что пробирался сквозь густую листву спокойных деревьев. Немых крон, с укором смотревших на одинокие фигуры.

Посиди здесь, — тихо, доверительно произнёс Ноа, поборов в себе нелепое детское желание притронуться к своей лани. Посмотрел ободряюще, вынудив запрокинуть голову, и кивнул, больше не задерживаясь на месте. Он не был убийцей. Он не любил смотреть на раненых. Немощных. Лишённых сил особей, которым никто не хотел помочь, сторонясь возможных проблем. Хозяев, после которых гости уходили окровавленные. Гордые, но совершенно бессильные.

Кавендиш любил эти улочки. Безлюдные. Спокойные. Украшенные лишь бившим из окон светом, в которых теплилась жизнь. Ходила ничего не подозревающая дичь, даже не догадываясь, что где-то поблизости такая же безликая лань умирала. Хрипела, стараясь позвать на помощь. Боялась. Дверь в аптеку открылась бесшумно, пропуская Ноа внутрь. Встречая едким больничным запахом, в котором растворилось всё очарование вечера, сменившись сосредоточенностью. Ничего не значащими словами и любезностями. Нелепым обменом реплик, потерявшим краски, ведь неподалёку сидела его забавная лань, перетягивая на себя всё внимание. Щенка. Игривого и жаждущего быстрее прибежать назад щенка, напрочь забывшего о глупой оплошности недельной давности, об апатии, капканом сомкнувшейся на горле, когда дышать было неимоверно сложно.

Щенка, который чуть ли не поскуливал радостно, когда Кавендиш вернулся, заботливо укладывая рядом пакет с бинтами и перекисью. Ставя простую воду и два стакана с какао. Украдкой поглядывая на бледную безымянную дичь, к чьей коленке осторожно прикоснулся, несильно сжимая пальцами. Подбадривая. Ощущая под кожей выступающую коленную чашечку, обтянутую человеческой кожей. Потому что перед ним сидела человеческая особь. Простая человеческая особь, на которую он смотрел с тихим трепетом, нежно и заботливо улыбаясь.

Я подумал, что сладкое не помешает, хотя не знаю, любишь ли ты его. — Он присел рядом и достал из пакета покупки, устраивая их у себя на коленях. Ощущая, как спящая, апатичная гиена недовольно косилась на активного и взволнованного щенка, впервые в жизни заботящегося о ком-то незнакомом.

О забавной и несуразной лани. Его собственной безымянной лани, которую угораздило появиться в жизни Ноа именно в этот день. Глухую беззвёздную ночь, в которой в свете фонарей на лавке сидели двое. Любопытный ретивый щенок и измученная забавная лань.

Не человек. Почувствовавшая вкус жизни гиена.

+2

6

Усмешкой, захлебнувшейся в сгустке из крови и слюны, можно было бы выразить и сочувствие, и понимание, и безысходность этой ситуации. Били. Парень сказал это так спокойно и буднично. Несущественно. Словно не стоило оно внимания, его и чьего-либо. Было и прошло, давно или недавно, какая разница. Не оставило достаточно глубокого следа. Лишь так, перхоть на плечах. Смахнуть и забыть, пускай и заметить изначально. Даже задержала на его лице внимание. Долгое и внимательное. Сумасшедший? Или привыкший? Посмеялся, добавив про «не сегодня». Необычный. Услужливый. Заботливый. Придерживал за руку, помогая сесть на скамью. Больно, отупляюще. Мерзко. Что своим, видимо, откровенным выражением лица и вообще видом даю понять, что нужна помощь или содействие. Отпихнуть бы, убрать его руку, держать дистанцию, отсесть. Не знаешь наверняка, что в голове чужого человека; не можешь даже угадать и попасть в сердцевину, раз не уверена, что происходит в своей собственной. Способной на обман. Чистой воды надувательство. Как иначе назвать отсутствие инстинкта самосохранения? Человеческой глупостью? Недальновидностью? КАК НАЗВАТЬ ТО, К ЧЕМУ МЕНЯ ПРИВЕЛИ ЭТИ СИНЯКИ, УШИБЫ И ССАДИНЫ?! Отпихнуть и закричать. Вернуться. И убить. Отобрать жизнь за искалеченную красоту, которая стала для меня культом, ибо надо верить хотя бы во что-то. Если не в Бога или Дьявола, так в себя. Культ личности. Нелюбимой. Просто потому, что второстепенные персонажи сказок тоже выходят на передний план и ласкаются в лучах прожекторов. Те, что колоритнее главных героев. Те, кто заставляют, вынуждают их оступиться.

Так и я буду сосредоточением всего мерзкого и противного. Моей матери. Если она получила свою славу голосом и необыкновенной харизме, то я возведу работу проститутки на пьедестал, равный по высоте тому, где восседает она. Говорят, у неё есть талант, с ним надо родиться. Что ж, а я его создам своим телом и высоким болевым порогом. Кто чем горазд, мамуля. Ты думаешь, нельзя добраться до твоего уровня - слишком уж недосягаемо сидишь? Давай посмотрим. Пройдёт время, хорошо, мама? Не дели шкуру, не убив. А я слишком далеко, чтобы твои аристократичные руки дотянулись до моей шеи. Вместо них ощущаю другие, как и эмоции, мама, совсем другие. Забота, бережное отношение - от постороннего человека, ставшего по своему желанию соучастным.

Что? - Переспрашиваю парня в каком-то полудрёме. Не отталкивая - желая схватить за его рукав. Не нарываясь. Испугавшись одиночества после краткосрочного человеческого сближения. — Мне ничего не надо. - Отрицательно качаю головой. Первая же и единственная попытка схватиться не удалось - рука мажет по воздуху, а молодой человек ловко уворачивается и куда-то всё-таки уходит. Вправо, влево, не знаю - растворяется. Злость вперемешку с испугом. И почему-то знаю, что не обидит. Это читалось в его если не глазах, то манере. Держаться самому и держать её. Бережно. Даже не ощутила, что приходилось опираться. Словно шла сама. Ведь не настолько ушиблась головой, чтобы придумывать себе воображаемых друзей и ангелов-хранителей. Полуживая насмешка - над самой собой. И закинутая голова, чтобы дышалось как-нибудь полегче. И, возможно, помогло, оставило тупую заевшую слабым писком боль в висках. Опоясывающую. Не уснуть. Не закрывать глаза. Держаться. Он сказал, что вернётся. Я верю. Пускай никто не узнает об этом, ни одна живая душа, кроме меня. Я верю. Другому человеку.

Долгие минуты растянулись в короткий миг. Щелчок - и рядом оказывается этот же парень. Я его запомнила, хоть и видела расплывчато. Стоит проверить завтра зрение, всё ли в порядке с глазами. Перестраховаться. Опустить голову. Посмотреть на юношу, не заглянуть, а войти с головой в его взгляд и глубину зрачка. Ощутить касание. Не бережное. Очень аккуратно. Чтобы не испугаться самому и не испугать другого. Меня. Поворот головы, потому что приходится, взглядом не получается, не перевести. Покупки, бинты, баночка с прозрачной жидкостью, следом вода и что-то в стакане. Тёмное. Пахнущее шоколадом. Нет, чем-то другим. Детством. К-какао?

Зажмуриться и открыть глаза, хоть и больно - теперь не боль важна. Подсознание сыграло шутку? Откуда этот мальчик такой? Сидящий на корточках, разложивший покупки на коленях. Добрый. Сдержавший обещание.

Сладкое всегда не помешает. Особенно сейчас. - Трещит подсохшая на коже кровавая корка - улыбаюсь. — Спасибо. Как тебя зовут? - И мне очень важно это узнать. Сейчас. Чтобы понять - жестокая шутка поехавшей и всё-таки повреждённой от серии косых пьяных ударов головы или факт, реальное наличие чудо-парня в непосредственной близости от моей согнутой фигуры, предлагающего распить сладкое? Не жду ничего более - беру бинты, перекись, вытираю кровь с лица. Сжав зубы. Не пикнув. Здесь уже не боль и сетование на жестокую судьбу и равноценных ей мужчин. Здесь злость на недостаточную охрану. Полученные ни за что раны и ссадины. Декстеру придётся раскошелиться на новых наёмных охранников. Иначе. Иначе? — Давно ко мне не были так добры. - Говорю после того, как две прямоугольные тряпки были испачканы кровью и худо-бедно оторваны от основного куска бинтов. Не без труда, но посильно. Видимо, хороший товар. Не дешёвый. — Держи, - руки тянутся к клатчу, цепляют замок, пачкают ткань. Ищу деньги. Свои, чужие, какие-нибудь. Ничего. Вспоминаю, что их нет. Он всё забрал. Иначе зачем я шла пешком к дому? Только ключи от квартиры одиноко брякнули на самом дне обшитой чёрным шёлком миниатюрной сумочки. Стыдно. Никакой неловкости - всепоглощающий стыд, причмокивающий, облизывающий жирные губы. Меня с головой. Не подавившийся. — Я... Верну, понял? Всё верну. - Деньги, деньги, деньги. Пахну ими, провоняла ими, испорчена ими. Верну. И эти проклятые деньги, и эту непривычную доброту. Сколько она стоила? Назови цену, парень, я отдам должную цену и добавлю сверх. Я не жертва. Никогда её не строила. И не буду ей. Меня не надо спасать от маньяков. Не надо прятать за спину правоохранительным органам. Не надо жалеть. Не надо. — Ты... такой... добрый, - последнее говорю, повторяю, уже сказав про «добры». Заговариваюсь со скрежетом. Пальцев по его рукаву - клатч лежит, ненужный, на моих плотно сведённых вместе коленях. Голова опущена. Волосы, местами слипшиеся, испачканные, закрывают глаза, лицо. Со стороны, но ему, наверное, видно. Что плачу. И никаких красивых оборотов: покатившихся градом слёз по красивым скулам, влажных дорожек. Ничего красивого. Разве красиво окончательно ломается ваза, перекосившаяся из-за паутины трещин? Разрушение, хоть и ради возрождения, никогда не бывает красивым. Вот и я. Не красивая. Плачущая, не дрожащая, но чувствующая холод, который ощущаешь, только когда сильно обожжёшься.

н е о б х о д и м о с т ь
н е и з б е ж н о с т ь

Правая рука, крепко держащая стакан с почти выпитым какао, свисает к земле. Дно почти касается дна. На несколько миллиметров выше. Смотрю в небо. Никакого потолка. Голова покоится на коленях. Его. Позволил. Негласно. Не оттолкнул. И не открыто согласился.
Левая рука, доселе покоящаяся на животе, поднимается к лицу парня, целенаправленно, касается коротких волос за ухом. Словно желая поблагодарить, а слов и не хватит. Или это будут обязательно не те, что надо, что он поймёт именно так, как мне надо. Этой ночью выступил защитником, своего рода подарком, целебным и необходимым. Благодарность? Какой она может быть, чтобы покрыть всё это? Подстриженные ногти, не длинные, но и не короткие, плавно, аккуратно чешут ушную раковину, тёплую кожу, по волосам, вдоль роста. И могло быть, наверное, в этом что-то интимное, если посмотреть со стороны и не знать предыстории, что привела нас двоих к этой скамье, и не понимать, почему от моего лица и его пальцев отдаёт специфическим запахом медикаментов. Для меня было всё иначе. Всё предельно понятно и ясно. Он будет особенным. На отдельной полке, чистой и ухоженной, не покрытой пылью или паутиной. Если захочет.
Пойдёшь до моего дома? Пожалуйста.

Отредактировано Elaine Ratched (2016-01-09 00:48:22)

+1

7

Ноа молчал, с ласковой, нежной улыбкой наблюдая за своей забавной ланью, тщательно, скрупулёзно пытавшейся смыть запёкшуюся кровь со светлых волос. С бледной, потревоженной кровоподтёками кожи, казавшейся сейчас неестественно жёлтой в свете окруживших их со всех сторон фонарей. В капкане из ярких рассеянных лучей, согнавших абсолютно все тени, способные спрятать следы недавнего преступления. Плохого самочувствия, что проскальзывало в поддёрнутом болью взгляде, цеплялось непослушными пальцами за спутанные пряди, безуспешно стараясь избавиться от лишних улик. Как же часто он представлял, что его трепетная изящная лань, распростёртая перед ним на полу, очнётся, будто бы от глубоко сна, стряхнёт с себя уличную пыль и естественно, непринуждённо сядет, столь же слабая. Искренняя. Удивлённо посмотрит на пропитавшиеся кровью руки и постарается придать себе первозданный вид. Трепетной лани. Глупой дичи, перемазанной в собственной крови. Неуклюже встанет, поправляя платье, чтобы… повторить всё сначала, с ужасом глядя на приближающегося неудовлетворённого хищника.

Его забавная неуклюжая лань была не такой. Она казалась естественной и растерянной. Неподдельно морщилась, стирая алевшую на потерявшей краски коже кровь, очертившую плавный изгиб скулы. Подчеркнувшую хрупкость. Незащищённость. Обречённость, разлагающуюся и разлагающую внутри, служившую зеркальным отражением бродившего недавно в переулке Кавендиша.     

Ноа, — просто ответил тот, с тихим, умеренным любопытством следя за каждым новым действием, складывающимся в цепочку хаотичного поведения загнанной в тупик жертвы. Утратившей веру дичи, потерявшей стремление к жизни. К навязанной хищником борьбе, и Ноа наклонил голову в бок, чуть хмурясь от проскользнувших в голосе печальных нот, едва различимых в тихом завывании гулявшего по парку ветра. Он чуть приподнял брови, когда безымянная особь засуетилась, выискивая что-то у себя в сумочке, и кивнул, серьёзно наблюдая, стараясь не обидеть. Не задеть и без того израненные чувства, слёзами проступившие на исказившемся печалью лице, скрытом волосами. Не от обеспокоенного щенка, пожелавшего доверительно придвинуться ближе и игриво потереться щекой о коленку, привлекая к себе внимание. От посторонних.

В огороженном деревьями парке стояла усыпляющая тишина, тревожимая лишь шелестом говорливых крон, шептавшихся над их головами. Над недвижимой, но столь полной жизни несуразной ланью, которая молча смотрела в пол, крепко держа стакан с какао. Держась за возможность ускользнуть от болезненных воспоминаний и ухватиться за настоящее, скрытое под разбавленным электрическим светом пологом из ночи, где на небе мелькали блеклые звёзды, кутавшиеся в медленные перины облаков. В спокойствие, приносимое тёплым и настойчивым ветром, который пытался стереть слёзы с лица.   

Она успокоилась быстро, и Ноа, преданно смотревший на застывшую бесцветную маску горя, едва заметно улыбнулся, аккуратно погладив свою несуразную лань по коленке. По смятой ткани. Тёплой коже женской особи, к которой он осторожно присел рядом на скамью, безмолвно позволяя устроить голову на коленях. Мёртвая неинтересная дичь никогда не была тёплой — от неё веяло неприятным холодом, вынуждавшим сторониться и отступать назад. Его идеальная дичь существовала лишь в фантазиях и столь же легко позволяла себя касаться, не испытывая смертельного страха. Ненависти.

Ноа замер, выныривая из охвативших его воспоминаний, где обезображенная дичь наблюдала за ним стеклянными тупыми глазами, лишёнными эмоций, но лежавшая перед ним сейчас женская особь смотрела осмысленно, позволяя желаниям взять над собой верх. Податься искушению, наконец-то замечая притаившегося и терпеливого щенка, столь заинтересованного в ответной ласке. Дана никогда не была нежна. Сурова. Сердита. Справедлива. Она была настоящей матерью, которая дала прекрасное воспитание и подготовила к серьёзно жизни, но забыла о материнской заботе, в которой тот столь отчаянно нуждался. Которой поделилась практически незнакомая безымянная особь, которая без промедления подняла руку, чтобы пальцами пройтись по чувствительной коже и заставить замереть. Бесшумно сглотнуть, расширенными от удивлении глазами смотря на сосредоточенное лицо, лишённое былой безысходности, затаившейся в тени лёгшей безмолвной обречённости. Выдохнуть, чувствуя, как кожа покрывается мурашками, и прикрыть глаза, желая в этот момент, чтобы время остановилось, а далёкий лай дворовой собаки не исказил образовавшуюся идиллию, в которой щенок наконец-то получил своё. Желанное. Потаённое. Настоящую ласку, неведомую ни щенку, ни хищной гиене, притихшим одновременно.

Не было ни трупов, ни охоты — даже мира, потонувшего в приятных ощущениях, сравнимых лишь с эйфорией в навязанных воображением фантазиях. Лишь тихий голос, преисполненный мольбы. Лишь отчаянная мольба, вызвавшая грустную улыбку.

Ноа держался чуть позади, не спуская глаз со своей несуразной лани, медленно и мелодично шедшей по дороге под аккомпанемент цоканья каблуков, разносившихся по практически пустой улице, устланной грязью и мусором, что сбивались к ногам по велению разыгравшегося ветра. Прилипали к подошве, оставляя въедливые отпечатки на асфальте. На тяжелой душе, стенавшей у каждого из-за своего. Из-за тишины, что мягким шлейфом стелилась за ними и забегала вперёд, отгораживая от привычной суеты сонного города, погрузившегося в дрёму. Потонувшего в тревожном сне, способном рассыпаться при любом неверном звуке.

Мы с родителями жили в Дублине, — едва слышно начал Ноа, поравнявшись с безымянной дичью, обтянутой печалью и опустошённостью, в которой затерялись все эмоции, как и понравившаяся ранее инициатива. Кавендиш задумчиво прикусил губу, вспоминая, как минутами назад короткие ногти чувствительно скользили по тёплой коже, а сейчас — впивались в украшенные лунками ногтей ладони. — Когда мы выбирались с отцом на природу и ночевали там, то я видел звёзды, в городе они редко появлялись на небе. Здесь я впервые узнал, что и в городе можно увидеть звёзды, а ещё загадать желание.

Тишина никогда не тяготила Ноа, преданным зверем ластясь к ногам, но сейчас, влекомый состраданием, он хотел говорить, нарушая безмолвие ненужным, но такими нужными каждому человеку словами. Его несуразная забавная лань была обыкновенным человеком. С гордо поднятой головой, прямой осанкой и уверенностью, которые та показывала всему миру, пряча в темноте, недоступной для фонарей, свои настоящие эмоции. Искренность. Усталость. Нежелание казаться самостоятельной женской особью, нуждавшейся в посильной поддержке. Сейчас — словесной.           

Когда я был маленьким ребёнком, то часто просил у звёзд возможности жить на природе, где можно абстрагироваться от шума и суеты города. Меня устраивала жизнь в лесу и необходимость заботиться о себе самостоятельно. Только вот судьба подарила мне Сакраменто с его возможностью видеть падающие звёзды. Не такая уж плохая перспектива, когда неправильно исполненные желания можешь подстроить под себя.

Ноа улыбнулся уголками губ, серьёзно смотря на укрытое облаками небо, в которых проскальзывали отблески далёких и блеклых звёзд, безразличных к чужим желаниям. Они подарили ему Сакраменто, в котором Кавендиш научился выживать и умудрялся заводить новые знакомства, отличные от обычных. И всё начиналось с подворотен, оставшихся позади.

Я так и не узнал… Как тебя зовут? — Ноа наклонил голову в бок, чуть оживившись и развернувшись вполоборота, чтобы наблюдать за изменчивыми эмоциями, мелькавшими на открытом лице. Лице человека, не испытавшего при встрече с ним никакого страха. Лани, которой не было суждено стать очередным витком неудавшейся фантазии.

+2

8

Ноа. Имя, как будто созданное для этой слабо освещённой улицы. Как последний выдох, как первый вздох, как отчаяние вкупе с надеждой. Молодой человек представился просто, со спокойной интонацией, не желая выделиться или вычурно выделиться. Он просто ответил на поставленный вопрос, а мне казался здесь и сейчас даром свыше, каким-то библейским знаком. Учитывая саму специфику имени, которая ассоциировалась с еврейскими корнями, мудростью поколений и смиренностью бытия. Когда пик истерии сошёл на нет, нервы переставали шалить, а бешенство и вовсе испарялось с каждым новым шагом, становящимся всё увереннее и безразличнее к испытанному унижению, уменьшался и уровень врождённого недоверия. Я не ожидала очередной подножки и удара плашмя об асфальт. Этот парень, побежавший за бинтами и перекисью, позволивший положить голову себе на колени, зажмурившийся от удовольствия [или показалось, почудилось, привиделось?] от спонтанного жеста и секундной благодарственной ласки - разве мог он причинить мне вред? Если бы даже смог и сделал, лучше бы добил, ибо нет ничего хуже удара после того, как приласкаешь. Лучше сразу убить. Человечнее. Было ли в этом мальчике, Ноа, что-то подозрительное, странное, отпугивающее, настораживающее? Было. Его собственная внимательность, разглядывание, дистанция, которой было достаточно как для убийства, так и для спасения. И что он делал в одиночестве ночью на том месте, где, по его же словам, пытались ограбить? Говорят, только убийцы возвращаются к подобным местам - пропитанным от и до незримыми бурыми кровавыми следами. Или же сумасшедшие, ставшие жертвами. Снова и снова, по кругу, к тому месту, где у цепи самое слабое звено - чудом не треснуло под напором. Вернусь ли я когда-нибудь к этому отелю или улице, от которых сейчас уносили ноги? Не говорила категоричное «нет». Оттерев кровь, открыв взор, расправив плечи, выпрямив спину не загадывала, ибо хотелось мести. Сжечь дотла, уничтожить репутацию. Заставить ползать на коленях, давясь мелкой крошкой от раздробленных передних зубов, и жалобно скулить слова прощения, которые будут не столько важны, сколько красочны в качестве дополнения открывшейся картине.

Но это всё потом. Это всё после долгого сна, ванны и цикличного повтора плейлиста.

Поворачиваю голову к Ноа, внимательно слушаю, замечая, что слишком тороплюсь. Куда? Позади осталось всё, что и должно. Впереди нет ничего такого, к чему стоит так бежать. Общество молодого человека мне приятнее всего, посему замедляю шаг и скрещиваю руки на груди - так незримо, морально теплее. Говорить самой не хотелось, слишком затратно. Лучше слушать, благо действительно доставляло успокоение и даже в какой-то степени удовольствие. Был повод посмотреть на парня внимательнее в свете близстоящих фонарей. Ошибочно приписала его к подростковому возрасту, ибо Ноа был явно старше - может быть, мой ровесник, может быть младше. Видимо, всё дело было в подаче. Он с таким неподдельной ностальгией и откликом делился трогательной подробностью про отца и звёзды, что автоматически представлялся в моих глазах юношей. Его желание, обращение к звёздам, отношение к природе - всё это создавало впечатление, будто бы Ноа существует не в своём времени, не в своих рамках, не в своём желаемом мире. Или это я давно не общалась с по-настоящему открытыми, честными и немного наивными людьми молодого возраста, привыкнув видеть в них [или в каждом втором] озабоченных, ограниченных и узколобых представителей своего поколения? Он смотрел на небо, едва заметно улыбался, продолжая идти рядом. Понимая, что в ближайшие секунды Ноа точно не посмотрит в мою сторону и не сменит тему, поднимаю голову и, нахмурившись с непривычки и ощущения неловкости, цепляюсь взглядом за несколько звёзд, проступающих на ночном небе чуть ярче остальных. Далёкие, холодные, мёртвые, запоздало доносящий свой ослепительный свет. Почему их считают прекрасными? Не потому ли, что они всегда останутся такими недостижимыми? Что их можно идеализировать, придумывать легенды, а после их же слагать? Тихо усмехнувшись, опускаю взгляд намного раньше, нежели Ноа, смотрю под ноги, на испачканные мыски ботинок, подол платья, безвозвратно испорченного. Наверное, мысли о звёздах делают человеческие проблемы мелочными, пустяковыми и несущественными, однако меня это не совсем устраивает. Какое дело до того, что никогда не станет частью моей жизни. Мне не понять, нет стремления и потребности. Есть у других - даже интереснее. Из меня всегда был хороший слушатель.

[float=left]http://savepic.su/7032892.gif[/float] Я редко когда произношу своё имя с улыбкой. Настоящей, конечно же, количество фальшивых и отработанных перед зеркалом у меня достаточное количество, аккуратно разложенных по карманам, полкам и открытым для взора местам. Не то, чтобы мне жалко раздавать качественный товар, просто надобности-то в нём не особо прослеживалось. А если нет разницы, точнее, её не видят, зачем тратиться? На этот раз я достаю хороший кусок, отрываю от остатков души, которой за ночь предстоит подвергнуться реставрации и восстановлению. — Элейн. - Хочется сказать больше, как, наверное, общаются нормальные люди, которым есть что сказать, пусть уже и повторно. Например, ещё раз спасибо. Пожать руку, не побояться обнять, словно этот человек спас тебе жизнь. Что, конечно, не совсем правда, но разве не к месту преувеличение в такой мелочной мне? Действительно, не к месту. Это будет некрасиво и too much. В клатче нет даже денег, чтобы... Чтобы что? При мысли о долларах крутит живот, напоминая о количестве ссадин, синяков и отёков, с которыми предстоит столкнуться завтра перед зеркалом. Уже сегодня. Лучше бы никогда.

Запомни дорогу, - слабым кивком головы в сторону дома, к которому мы подошли и остановились у бордюра, — и приходи в любой момент. Когда захочешь побыть один или, наоборот, поделиться мыслями. - Улыбаюсь, убрав спавшую на левую сторону лица волосы из-за слабого ветра в спину. — У меня с последнего этажа можно выйти на крышу и увидеть звёзды чуть ближе, чем с земли. - Заминаюсь, не зная, что ещё добавить. Если Ноа всё же придёт, то квартиру ему не составит труда найти - в этой многоэтажке на этаже только одни апартаменты. Моё предложение могло бы прозвучать двусмысленно, но по какой-то причине понимаю и, что важнее, вижу в глазах парня - понял именно тот смысл, что был вложен. Без нелепых унизительных уточнений, ненужных деталей, которые так необходимы статистическому большинству. Всем тем, кто очень редко смотрит наверх, на звёзды, и никогда не мечтал отдать предпочтение природе, а не серому городу. Например, мне, ибо я сделана из совершенно другого материала, нежели этот парень. Не в этом смысл.

Может быть, смысла и нет. Не должно быть.
Есть свет последнего этажа, который на земле будет служить ему маяком. Мне бы хотелось, чтобы это было так.
До встречи, Ноа.

Будь аккуратен и осторожен в подворотнях. Кто знает, в какой из них притаился зверь, жаждущий отнять твою возможность лицезреть звёзды?

to be continued ...

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Грязь под ногами бродяг.