Луиза откровенно забавлялась, чувствуя податливые мягкие губы незнакомой...
Вверх Вниз
» внешности » вакансии » хочу к вам » faq » правила » vk » баннеры
RPG TOPForum-top.ru
+40°C

[fuckingirishbastard]

[лс]

[592-643-649]

[eddy_man_utd]

[690-126-650]

[399-264-515]

[tirantofeven]

[panteleimon-]

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Слияние двух душ


Слияние двух душ

Сообщений 21 страница 40 из 41

21

Гвидо тихо приложил палец к губами. Он не произносил слова "тюрьма" - для него, как для многих его друзей, это очень сильное слово, и потому ему не хочется как-то приближать её к своему миру... ближе, чем она есть уже сейчас; учитывая, где работала женщина, с которой он тут находится вместе. Даже в собственных мыслях. Мысли, говорят, могут материализоваться, особенно если позволить им превратиться в слова - и Монтанелли, каким бы ни был хирургически-врачебным его прагматизм, в такие вещи верил. Не стоит. Зарекаться не надо - но и кликать незачем.
Сам он никогда не сидел настоящих сроков - были, конечно, аресты, и изоляции, судебные процессы; но до "настоящей" тюрьмы, в какой находился Гийвата, так и не добрался ни разу... может и бывал близок. Но, и слава Богу... Люди их круга боятся тюрьмы; мафия, вообще-то, не является в тюрьме какой-то основополагающей силой, "свои парни" готовы на многое пойти, чтобы избежать сроков - и их способы часто срабатывают. Но Шейенна и так это понимает, верно? Индейцев по тюрьмам тоже не так уж и много. По сравнению с чёрными, коих и больше, и попадают за решётку они чаще, по сравнению с латиносами всех мастей, что ушли от чёрных не так уж далеко во всех смыслах, итальянцев в тюрьме - меньшинство, индейцев и того меньше - да и вопросы свои, насколько Гвидо мог понимать, они решают в своём кругу, в своём племени. Тот кто сунулся нарушать законы белых - оказывается беспомощен пойманным...
- Хорошо... скажу, когда волноваться действительно будет необходимость.
- кивнул, без тени улыбки на лице. Волноваться без конкретной причины тоже не стоит. Гвидо и на себе неплохо знает, что такое паранойя - и как оказалось, с ней тоже необходимо бывает бороться. Быть параноикам хорошо в тех пределах, когда она не выходит за рамки необходимой предусмотрительности... А будет ли повод волноваться всерьёз - вопрос пока ещё открытый, Монтанелли самому надо сделать некоторые выводы; противостояние с полицией - дело далеко непростое и неочевидное.
- Ты всегда можешь с ними увидеться... - и очень немногим людям в своей жизни он может такое сказать, пожалуй. Но Шейенне благодарен хотя бы за то, что может доверять ей своих детей, самое дорогое, что есть у него... есть очень много вещей, за которые он может и должен сказать ей "спасибо". Уже сейчас. В будущем - их наверняка станет только больше, во много раз... Кажется, они чуть было не бросились в этот же омут снова; перетерпевшие, передержавшие свои отношения чуть дольше, чем требовалось бы, пожалуй... может быть, даже не чуть. И оба сходили с ума теперь, словно двое подростков, хотя давным-давно уже вышли из школьного возраста. Но вот только Монтанелли это нравилось!.. И пусть сил у него, может, и не так много, как двадцать лет... Зато сердце способно любить только сильнее. И сам он может заниматься любовью, а не сексом... можете называть это "опытом", но сам Монтанелли не очень любит такое слово; секс для него никогда не был спортом, и уж тем более - соревнованием. 
Он лишь качает головой в ответ на её вопрос, немного сбивчиво дыша, глядя ей в глаза, чувствуя каждое движение её пальцев, как размыкается их касание ладоней... так и вправду нельзя. И не потому, что она всё ещё в песке, а он уже был в ванной, но и потому, что на нём, как минимум, одежда её отца... Чужая шкура, которую желательно бы вернуть в том же состоянии, в котором она была дана - иначе это будет неуважением. Они принадлежат не только друг другу. Нельзя забывать об этом слишком часто. И не только его детям; а Гвидо столько имел знакомств с сиротами, что может чуть ли не начать и забывать о том, что у кого-то существуют и родители... Так что в нём? Он не знал. Но был уверен, что это есть в Шей - или же в ней просто есть то же самое.
Словно почувствовав, что его мысленно помянули... отец Шейенны постучал в дверь; а Гвидо, растерявшись даже, не придумал ничего лучше, как наклонить голову вперёд в знак приветствия - почтительно, но немного... спонтанно. Он и сам чуть было не подпрыгнул. Господи, насколько же он моложе её отца? На пять лет, десять?.. Только сейчас вдруг подумал о том, как нелепо он смотрится в роли "жениха", в свои-то годы... впрочем, то же самое он думал и пару лет назад на собственной свадьбе, что не всё же не мешало быть женихом. Нет. Жених - всё-таки слишком сильные слово. И недостаточно сильное, одновременно...
Пока Шей была в ванной, Гвидо, глядя на дверь, за которой так скрылась, решил выполнить её распоряжение - попробовав пирог, что она предложила ему; тоже пытаясь отвлечь себя от мыслей таким образом, через вкусовые ощущения... но выходило с трудом, учитывая, что Шей рассказала о том, что начинка пирога - это её рук дело. Она не только рыбу поймала; Шейенна поймала его разум, взяв его в плен. И всё - теперь все мысли были только о ней... Монтанелли закашлялся - чуть не поперхнувшись пирогом, увидев её в одном только полотенце, стыдливо отвёл взгляд... снова приковал его к ножкам Шей, снова отвёл, и снова посмотрел на неё, не способный себе отказать в удовольствии любоваться её фигуркой, блеском влажной кожи, волос... Пальцы сжались так, что едва не погнули вилку. Притвориться ребёнком иногда бывает очень-очень непросто.

+1

22

Вв

http://static.ngs.ru/news/preview/e340e89155be65baba58a48840d9b4a307f0e684_500.jpg

Не помогло! Шейенна лишь сильнее задыхалась, смотря на Гвидо «голодным» взглядом, а он отвечал ей тем же, будто бросая вызов. Подойди итальянец к ней сейчас, она бы не устояла. Это буквально как наваждение – ты видишь, и желание переполняет тебя, не видишь, и от мыслей тело наливается чугуном. Разрушив стену, что была между ними, которая не давала обоим сделать первый шаг к тому, чтобы выразить все, что есть в отношении друг друга, они как шампанское – нагрели, и оно потекло на свободу, выстрелив пробкой.
Шейенна едва смогла заставить себя оторваться от глаз Гвидо, которые так и манили ее сделать шаг навстречу, отпустить полотенце, что так судорожно сжимали ее пальцы, бегом бросилась наверх, перепрыгивая через ступеньку. Грохот стоял такой, будто слон мчался на всех парах. Ухватившись за столбик, что ограничивал лестницу, развернулась, влипая в стену спиной. Дыши! Шей дыши. Не сходи с ума! Попытка успокоить себя была такая призрачная, что поверить в нее индеанка не могла, не давали мысли, что орали в ее голове Монтанелли! Шаг, второй, и вот она падает на кровать ничком, тихо простонав, касаясь прохладного белья лицом. Шейенна могла не ждать, итальянец не поднимется, понимая, что тогда они оба вряд ли выберутся на приглашение ее отца. Встрепенувшись от мысли, что их ждут, стала быстро вытираться. Второй этаж ее дома был небольшим, большую часть которого занимала большая кровать с встроенными шкафчиками как под низом, так и в стенах по бокам, к которым примыкало само ее ложе.
Одевшись, женщина спустилась в низ, уже более уверенная в себе, что успокоилась и не сорвется от прикосновения Гвидо к ней.
- Не наедайся, сейчас будут пичкать так, что ты едва сможешь выйти оттуда. Но я бы не советовала тебе много есть. Просто послушай меня. Не хочу открывать секретов, - суетилась по кухне, то к маленькому холодильнику, удачно спрятанному под столешницей, то к раковине, моя посуду. Закончив, протянула руку Гвидо. – пойдем. Пока посидим, а там и ночь придет.
До дома родителей было шагов нет ничего, и, взяв итальянца под руку, Шейенна молча шла, смотря под ноги. Ее родители мудрые люди. А дед и вовсе все знал, и не удивится его внучка, что давно. Сама она не любила все эти «показания» звезд, предпочитая набивать шишки и радоваться в неожиданности, чем живя как по навигатору «Через три шага будет лужа». Свернув за угол, остановилась. Дед сидел на пороге, куря трубку.
- Нашел значит. Это хорошо. Это правильно, - поднялся. – Ольянта Вагош, по совместительству ее дед.
Мужчины пожали друг другу руки, и они втроем вошли в дом. За столом уже сидел Ольянта младший, сверкая как отполированная монета, похлопывая по стулу, что стоял рядом ладонью.
- Не забыла, - слабая, уставшая улыбка выдавала его состояние. А в дверь скреблась волчица.
- Я успокою, - оставив Гвидо на «растерзание» родственников, скрылась в комнате брата. – Ну что ты, все свои. Не могу я рисковать и выпустить тебя, - пальцы поглаживала приятную шерсть Йовланты. – Но обещаю, мы погуляем с тобой.
Заставила нажимом руки отойти от двери волчицу, что та послушно легла на пол посредине комнаты, Шейенна выйдя, оказалась в кругу родных. Она знала, что Гвидо примут. Хотя кто-то бы и не понял ее выбора. Разница в возрасте у них приличная, и Монтанелли вполне мог быть ее отцом. Вот только индеанке было все равно на мнение других. Это ее выбор и права его ее никто не мог лишить. Тейпа с детства была независимой, порой отхватывая ремня. Кашлянув, привлекая к себе внимание, встала позади сидевшего Гвидо, положила руки на его плечи:
- Мам, пап, дед и Ольянта, хочу вас познакомить с Гвидо Монтанелли, моим… - она запнулась. Каков его статус рядом с ней? А ее с ним? И имеет ли она право решить за них двоих, сказав то, что собирается? Молчание повисло как паук на паутинке, - настоящим и надеюсь, моим будущим.
Выдохнула. Дед и отец понимающе кивнули, а мама…. На то она и мама, чтобы всхлипнуть, привлекая к себе внимание всех, готовая расплакаться, видя своего ребенка счастливым. Хотя Шейенну слабо можно было назвать ребенком. Но как говорят «Для своих родителей мы всегда останемся детьми».
- Гвидо, а можно мне познакомиться с вашим сыном? Мне Шейенна рассказывала о нем. А ещё у вас есть маленькая принцесса, и дети старше. А они как Куан и Гийвата?
Руки матери вздрогнули. За столом не хватало Куана и Гийваты. Если второй никак не может быть рядом с ними, то Куан мог. Как бы не пришлось ехать и вытаскивать его из передряги. Ей не хотелось, чтобы Гвидо в это вмешался. А он не останется в стороне.

Отредактировано Sheyena Teipa (2015-12-18 09:54:37)

+1

23

Это было бы даже смешно... глядя они на это со стороны. Если бы это происходило с кем-нибудь другим, или по телевизору в дурацком кино, и в будущем, быть может, они ещё посмеются над тем, как сходят с ума друг по другу, не имея возможности шагнуть безумию навстречу, но не сейчас. Они не одни здесь; и Гвидо это не только даже понимал, но и чувствовал это присутствие родных Шейенны, её племени, в её жизни и конкретно в этом доме, словно что-то мифическое или мистическое находилось здесь, в каждом уголке жилища, в каждом предмете, даже в пище, которую он ел сейчас, пытаясь отвлечь свои мысли от тела Шейенны и задуматься о... её душе. Их душах. Пожалуй, это даже оскорбительно в таком виде - думать о физическом удовольствии в такой момент, когда её родители ждут их за общим столом. В мире белых людей, по крайней мере... и заставлять ждать их уж точно было бы невежливо. Так что придётся поиграть в юных жениха и невесту; странно ни сколько даже это, столько то, насколько тяжело давалась такая роль - словно он на самом деле вжился в неё. И не только он... судя по тому, как блеснули глаза Шей, как она понеслась наверх, как шумела на втором этаже, куда Гвидо пока ещё даже не добрался, она это тоже ощущала. А может быть, ощущала даже и острее его... слышимость в доме была прекрасная. Чувство такое, что и снаружи это было бы слышно... отчего становилось и ещё более неловко.
Воткнув вилку в кусок пирога, Гвидо сложил ладони перед собой, прикрыл глаза, уткнувшись лбом в большие пальцы, и замер ненадолго, просто вслушиваясь в собственное тяжёлое дыхание. Здесь, в этом доме, в этой деревне - ему было хорошо, но было... всё же не по себе. Он не верил в такие сказки, но здесь словно и впрямь присутствовало... что-то. Хотя - это не назвать присутствием, это он тут присутствует; дело как будто в самом месте. Как сами индейцы сказали бы - это земля священная. Он не знал, считается ли таковой территория резервации, но как минимум, по ней разгуливали волки, хотя, казалось бы, что здесь вообще не среда их обитания. "Остыв" немного, Монтанелли слова взял вилку в руку, заедая собственные мысли - ко всем прочему, пирог действительно был очень вкусным. За этим занятием его Шей и застала, одевшись и спускаясь вниз.
- Распробовать-то я его должен был... - улыбнулся Шейенне, отхватывая ещё один кусок и начиная его пережёвывать, наблюдая за передвижениями индеанки по дому. Наслаждаясь - и пищей, и её обтянутой в кожаную куртку фигурку тоже. Но уже безо всяких провокаций ни с чьей стороны, переключаясь на удовольствие чисто эстетическое... Совет он принял, но на самом деле не думал, что стоит переживать из-за того, сколько в него может влезть: может, с виду это и не так заметно, но его желудок способен принять довольно много пищи. Итальянский желудок. И на индейскую пищу это тоже должно бы сработать, как на итальянскую.
Дело не в пище, впрочем, а в общении...
- Гвидо Монтанелли. - улыбнулся, пожав старику ладонь. Её дед... Значит, он ему на самом деле не привиделся. А выглядит старик очень бодрым для того, у кого внучке перевалило за тридцать пять в этом году, в таком возрасте у кого-то и правнуки могли бы быть довольно большими; сколько же ему лет?.. Белый человек в таком положении и возрасте, наверное, был бы связан одним из величайших достижений белых - медициной. Так или иначе... благодаря медицине люди стали жить дольше, но сколько среди них осталось настоящих долгожителей? - Здравствуйте. - улыбнулся Гвидо сидящим за столом людям; если отца он успел тоже увидеть краем глаза, как и младшего брата, когда тот позвал волчицу, то маму Шей видел сейчас впервые... Волнение? Присутствовало немного, но, впрочем, здесь он куда меньше напоминал клише потенциального жениха... это клише, впрочем, тоже было из мира белых, а не краснокожих. Оглянулся на Шей, пошедшую успокоить волчицу... может, стоило бы пустить её ближе, чтобы она изучила запах не только его куртки?.. Впрочем, ей виднее. Не хотелось бы встретиться с Йовлантой один на один, лицом к лицу, впрочем. Едва ли она будет к нему так же лояльна, как дед - в том числе и потому, что он в какой-то степени разлучает Шейенну с её культурой. Для волка он - чужой; даже если этих людей она чужими не считает.
- Можно, конечно... когда он приедет сюда вместе со мной. Шейенна не показывала тебе его фотографий?.. У меня в бумажнике должна быть одна...
- Гвидо инстинктивно хлопнул себя по карману; но кошелёк остался в машине... даже не в куртке, которую Шей выбросила за порог. - Он не при мне. Покажу чуть позже... - улыбнулся. Можно, конечно, страницу Дольфо найти, там должны быть фотографии; но даже если Интернет тут работает, пускать его за общий стол - тон дурной. - Да... постарше Куана, но помоложе Гийваты. - с трудом, но довольно чисто Гвидо выговорил имена братьев, улыбнувшись. - А моей младшей дочери годик был не очень давно... - Ольянта со всеми познакомится... постепенно. По законам гостеприимства, кажется, в следующий раз будет его очередь принимать вождя и его семейство у себя дома... хотя он в этом не видит какой-то проблемы - у него большой дом, и вполне можно найти большой стол.

+1

24

Покачав головой, смотря на взволнованную мать, Шейенна приложила палец к губам. Собравшиеся за столом знали все, и поэтому постарались не привлекать внимания, переключились на мужские темы разговора. Индеанка сидела, под столом поглаживая ладонь Гвидо, думала о своем, но старалась уловить тему брата. Шей почувствовала на себе взгляд. Мама сидела напротив, рассматривая Монтанелли, переводя взор на дочь. Ее лицо было печально и задумчиво. Это было то, когда мать понимала, что ее ребенок нашел себя, обрел покой души, хоть и пришлось пройти сквозь такие бури чувств, едва не терзая себя на части. Но сейчас Шей была счастлива, по-настоящему.
- О! Она красавица, - Шейенна была в восторге от дочери Гвидо. Это маленький ангелок, с пухлыми щечками и глазками пуговками. Девочка уже была очень эмоциональна и четко могла показать то и иное чувство, что не понять ее было просто невозможно. – А Дольфо еще тот заядлый игрок, - кивала в ответ, - на себе испробовала. Вас познакомить и я уверена, мы забудем как вы выглядите. Будете выползать за едой. Он помладше тебя. Ему сколько будет? – посмотрела на Гвидо, вспоминая. – Ах, да восемь. Но ты понимаешь, что это будет не так скоро.
- Да, понимаю, - согласился Ольянта, - но так хочется поскорее.
- Надо чтобы Йовлианта привыкла. Она ведь и Гвидо не знает. Я рисковать не стану.
На столе не было такой уж изысканной пищи. Все просто. Суп из чечевицы (приобретение ее отца, когда тот жил среди белых), кукурузный хлеб, жареная рыба и много картофеля. Много это жареный, вареный, оладья. А еще салат из листьев свеклы, чеснока, яиц и вареного мяса. Шейенна переживала, что итальянцу, привыкшему к изыскам и хорошей пище, может не понравится эта простая еда. Но Шейенна улыбаясь, смотрела как тот за разговором, кушал все, что опускалось в его тарелку.
Через часа два (как же бежит время!) дед ушел, чтобы вернуться, протягивая внучке маленький мешочек. Что это Шейенна знала, и понимала, что может последовать за всем этим. Хорошо, что никто не подходит вигваму, когда в его вершине струится дым, понимая важность того, что там происходит. Они выпили чаю из чабреца, все продолжая разговор, а Шейенна уединилась с матерью в комнате родителей.
- Ты уверена?
- Это дед уверен. Но знаешь, - Шейенна закурила трубку отца, стоя возле раскрытого окна, поглядывая туда, где им с Гвидо предстоит пройти некое познание себя. Если очищение потеряло смысл как обряд, то будет другой. Ей это нужно. А как не с человеком, который завладел ее душой и телом, сделать это. Шейенна знала все, и опасаться никто не стал бы, что девушка сделает что-то не так. – Я не бросаюсь в него как в омут. Он вот сюда проник, - показала на сердце. – Я понимаю, что ты скажешь, мам.
- Он старше тебя. Но я не об этом. Ты уверена? Вспомни, что было, когда вы с Ови расстались?
- Это было с ним. Я его не любила, и никогда не давала надежд на что-то большее. Возраст меня вообще не волнует! Мам, - Шейенна покраснела, вспоминая сегодняшнее утро, - года к Монтанелли применить нельзя. Поверь, проверено. Но я люблю его. Сначала думала – наваждение. Потом рвалась даже во сне к нему. Потом случилось недопонимание с его близким человеком. Мам, думала умру. Было так плохо. Но я боялась, что совершила ошибку. Разобрались. Потом я была не права. Словно превратилась в ревнивую, глупую женщину, едва услышала его слова, как сорвалась прочь.
- Это влюбленность. Желание стать центром для человека, которому ты отдаешь себя полностью. Но…
- Его жена умерла. Память о ней, что проскользнула в его словах, толкнула меня от него. И я приехала сюда. Если бы Гвидо не приехал, то я никогда бы уже не вернулась в мир белых.
- Умерла? И у него двое детей?
- Нет, их четверо. Двое от первого брака. Они уже большие. У него интересно: сын, дочь, сын, дочь.
- Ты готова принять чужих детей как своих? Это не просто. Порой своих бросают.
- Готова. Главное, чтобы Дольфо принял наши отношения. А это не просто. Его матери нет всего год… и мальчику будет обидно, что отец так быстро ее забыл. А объяснить надо многое. думаю, Гвидо справится. Да и его сын не глупый.  Но давай не будем. Просто доверься мне. Я не ошиблась. Не переживай, - Шей выпустила струйку дыма в окно, смотря как ветер подхватив легкую дымку, развевает ту, словно разрывал тонкую ткань. – Итальянец показал мне, что я ему нужна. Я это чувствую. А говорить, как нужен он мне…
Солнце скрылось за горизонтом, обагряя собой небо. Шейенна и не заметила, как осталась одна, пока ее плеча не коснулась рука. Девушка медленно подняла глаза. Отец ни слова не сказал ей, лишь кивнул. Индеанка волновалась. Доверится ли Гвидо ей полностью, отпустит ли себя, слившись с духами, примут ли они, откроются? Столько вопросов, которые надо просто развеять. Дед о чем-то тихо говорил с Монтанелли, сидя на одном диване с ним. И едва Шейенна появилась, тут же поднялся, не давая итальянцу ответить, что он сидел ничего не понимая. А мог бы подумать, что индейцы что-то затевают против него. Слишком все было молчаливо и таинственно. Если семья Шейенны все понимала, то Гвидо вообще был «слеп». Женщина протянула ему руку:
- Пойдем.
Деревня наполнялась народом. Кто-то возвращался из леса, собирая травы и грибы с кореньями, кто-то возвращался с работу из города. Шей и Гвидо прошли до священного места под пристальные взгляды ее народа, но едва они достигли вигвама, как все разом отвернулись, начав заниматься делами, возникшими из ниоткуда.

+1

25

Всё же, будучи, как правильно заметили родственники Шейенны, уже не в том возрасте, чтобы чувствовать сильное смущение или волнение в ситуациях вроде этой (даже и по сути своей, ситуации не очень-то и романтичной, словно наизнанку вывернутой, Шей и сама уже несколько "переросла" возраст невесты), или тем страх перед отцом семейства (они же с ним были чуть ли не ровесниками), Гвидо мог позволить сосредоточить свои чувства на совсем других впечатлениях - от общения с ними, от их мира, от их самих, имея возможность наблюдать и за тем, как они общаются между собой тоже... и от родни Тейпа веяло всё-таки какой-то особенной энергетикой, от всей деревни она чувствовалась, читалась в их глазах эта древняя мудрость, история, утерянная в веках, и даже давние войны с белыми людьми, может, и были её частью - но по сравнению с остальным, частью очень мизерной... И может быть, даже и осталось их не очень много; но культуру они свою сохраняли, как могли, что делало им честь. Сами, возможно, не понимая всего того, что делают для неё, попросту действуя воспитанием грядущих поколений, без громких слов, без гордых речей, без гласных призывов, кои были в чести как раз у них - итальянцев. Всё шло от сердца - искренне. Даже эта простая пища, мало изменившаяся со стародавних времён, шла от сердца; пусть даже она была нехитрой - в его случае, как минимум, простота и есть разнообразие... а вкусной будет любая еда, приготовленная с любовью, даже самая простая. Монтанелли - может, и имел вкус на пищу, но привыкать к роскоши себе никогда не позволял. Жизнь не всегда даёт возможность питаться тем, что он приготовил сам или приготовили для него в "Маленькой Сицилии" или ещё где - и зачастую (этим летом, например) есть приходилось такое, по сравнению с чем картофельный оладьи и жареная рыба из индейской резервации покажутся деликатесом.
Впрочем, чего уж... это и было лучше любого деликатеса - как любая домашняя еда. Как рыба, пойманная и приготовленная твоими же руками, или кукуруза, возвышавшаяся над землёй на твоих глазах, перемолотая тобой же в муку, или картофель и свёкла с твоей грядки... В этом есть смысл. Ты благодарен своей земле за то, что она дала тебе - и благодарен себе самому. И это вещи посильнее какой-то магии, общения с духами и жертвоприношения, или галлюциногенный наркотический дурман - это есть основа всего остального; и это единение со своей культурой, историей, предками, не музейное, непоказное, настоящее, заставляло Гвидо задуматься и о своих собственных корнях. И корнях, и... плодах... Многое из того, что он видел сегодня, было ему непонятно; но это приносило умиротворение, даже странное, учитывая, что он был здесь чужаком, и значит - он не был против того, чтобы понять что-нибудь чуть получше. Если это поможет ему лучше понимать Шейенну - тем более.
Не стоит стыдиться своего происхождения. В принципе - не стоит; зная о своих корнях, ты так или иначе становишься мудрее, и каким бы острым не был извечный вопрос отцов и детей, какими бы проблемами не оборачивался вопрос наследования, всё равно в итоге то, что ты имеешь, приходит к тебе из твоего же прошлого. И твоё будущее тоже станет однажды чьим-то прошлым... Впору задуматься о том, так ли много есть, чего оставить в этом будущем? Помимо боли и потерь, чего тоже было немало. Помимо страха.
Надо оставить Йовлианте эту куртку в подарок... чтобы она спала на ней, может, или что-нибудь ещё делала; он себе сотню других курток купит, если захочет, как и Дольфо, зато у этой волчицы будет причина запомнить его запах и помнить о том, что и от белого человека вроде него тоже приходит что-то хорошее - индейцев же она принимает, как своих; как просто других обитателей территории - других животных, если сказать простым языком. Это не означает, что он станет принадлежать к этому миру - но, хотя бы, будет значить, что чужаки не всегда приходят с войной. Ну или... пусть это будет означать, что его приняли Духи.
Ольянта-старший протянул ему трубку, набитую чем-то едко пахнущим, похожим на тот табак, который курила тогда Шейенна, но куда более крепкий и острый; так они и сидели на этом диване - делая затяжки по очереди, наполняя небольшую комнатку белесым дымом, от которого у Монтанелли слегка щипало зрачки, и лёгкие начинало прижигать, но притом совершенно не было желания кашлять; и постепенно начинала немного кружиться голова, но это было даже приятно... и складывалось впечатление, что он хоть, и не понимая, что именно говорит ему вождь Кашайя, понимает, о чём он говорит. Шейенна, протянув ему ладонь, появилась словно из неоткуда.
- Пойдём.
И он поднялся, идя вместе с ней куда-то, не зная даже, куда именно; но крепко, хотя и мягко, держа её ладонь в своей. Прохладный вечерний воздух охладил лёгкие, вызвав в глазах Гвидо странный блеск, который Шейенна едва ли видела там раньше... но, наверное, что-то подобное он увидел в её глазах однажды или дважды. Сердце не сбивалось с ритма, идти не было проблемой, поступь была твёрдой, но лёгкой, и глаза не резало - не резало, не болело вообще нигде, тело отчего-то становилось таким лёгким, что даже некоторая тяжесть от ужина перестала ощущаться. Словно его душа могла бы покинуть тело... но не хотела и не собиралась.
- Где мы?.. - поднял Гвидо глаза на Шей, когда они оказались на пороге вигвама. Как будто и не было вокруг людей. Домов. И леса... Всё, что осталось, это звёздное небо, они двое, да эта постройка из дерева и... чего-то ещё...

+1

26

Шейенна чувствовала от Гвидо аромат трав, видела его глаза, которые были слегка подернуты думкой, а расширенные зрачки говорили о том, что он курил трубку. Так ее впервые привели в двенадцать лет к этому месту, маленькую, испуганную. Полы вигвама тяжело свисали, связанные у сплетения остова, не поддаваясь ветру.
- Доверься мне.
Больше она не произнесла ни слова, давая Гвидо самому искать себя, понимать ее, окунаясь в легкий дым, вырывающийся из вигвама, когда Шейенна отодвинула полы. Девушка скинула обувь, шагнула в укрытие. Небольшие языки пламени в костре заплясали ярче, что аромат стал расползаться сильнее, струясь по земле, обволакивая ноги Шейенны. Уже было жарко внутри. Когда же вошел Гвидо, то индеанка закрыла вход, связав веревочки из кожи. Сказать, что она любила такие медитации, не скажет. Это сложно. Когда ты один это еще порой и страшно. Страх не вернуться обратно в себя, не почувствовать тело. На камнях, что оставляли двойной круг возле огня, лежали пучки трав, которые она должна бросать в пламя в определенной последовательности. Шейенна скинула с себя куртку, отбросив ее к входу. Пот струился по спине, будто кто-то водил руками по коже. Шалфей, брошенный в костер, тут же был охвачен языками пламени, легким потрескиванием выбросил дурманящий аромат.
За костром, в противоположной стороне лежали шкуры, небрежно брошенные, заменяющие ковер. Шей чувствовала себя и свое тело, которое становилось ей не подвластным, вырывая изнутри потаенные желания. Она расстегнула джинсы, с трудом снимая те с мокрого тела, оставаясь в рубашке и нижнем белье. Девушка не обращала внимания на стоящего позади нее Монтанелли, предоставляя ему делать то, что ему хотелось, что было правильным, что чувствовал. Она медленно шла по кругу, шепча непонятные уху итальянца слова, не забывая бросать в костер другие травы. И каждая своим ароматом вызывала в сознании различные настроения. Шейенна всхлипнула, когда в голове мелькнули картины о брате. Но тут же улыбнулась, смотря, как он улыбается, сидя на баскетбольной площадке. Индеанка отпускала себя, освобождая сознание от всего ненужного, что мешало правильно мыслить там, за пределами стен из толстых шкур.
Никакого источника света внутри не было, кроме костра и пляшущих теней на станах их маленького мира, что создавало некую первобытность, начало нового, отсчет правильного понимания, на которое Шейенна надеялась, когда переступала порог этого священного места.
Индеанка будто вспомнила, что не одна. Подойдя к мужчине, который уже скинул куртку, стоял как изваяние, с широко распахнутыми глазами, стала расстегивать на нем рубашку. Что он видел, Шей не знала, но его слабо подергивающиеся веки, блуждающий взгляд, словно Гвидо за кем-то следил, говорил о том, что все правильно.
- Отпусти плохое, сожги в огне, развей по ветру, останься со мной.
Ее шепотом и потрескивание углей, тени и дым – все делало это действо нереальным, не возможным его принять и понять. Такова индейская магия.
Они сидели перед огнем, прикрыв глаза. Но были вместе. Шей это чувствовала не только душой, но и телом – рука Гвидо покоилась на ее колене.
Взяв в руки мешочек, что дал ей дед, женщина вынула два маленьких шарика, которые тоже бросила в костер. Яркие всполохи озаряли лица, дым заползал повсюду, опьяняя и без того «обманутое» сознание, все дальше утягивая от реальности.
Она видела многое, что-то как нить обрывалось, и паря над язычками пламени, сгорало, облегчая Шейенну, очищая ее душу.
Сгорел первый рабочий день в тюрьме, приговор, метание по барам, хождение по инстанциям с прошениями о переводе… Картины сменялись так быстро, что Шейенна чувствовала, как ее голова готова расколоться. И она со стоном упала в бок, опираясь на руку. Настолько сильно она отягощена прошлым, что места для будущего не осталось. Ее крутило, безумным взглядом она скользила по стенам вигвама, уливаясь потом, слизывая языком капельки с губ.
Лишь спустя какое-то время, Шейенна медленно поднялась на руках. Ее пронзила такое желание, что боль лишь раздирало ее естество на части, требуя обладания. Индеанка словно обезумела, оказавшись перед итальянцем. Ее глаза сверкали как два изумруда на солнце.
Приподнявшись, возвышаясь над Монтанелли, пальцем водила по его лицу, будто этого вовсе ни разу не видела. Слегка оттопырив его нижнюю губу, жадно впилась в нее. Ее тело горело, кровь, словно превратилась в лаву, а касание тела мужчины лишь делали ее еще безумнее.

+1

27

Он не понимал, что происходит вокруг него, с трудом осознавал, где находится и куда попал, и зачем, но, впервые за долгое время, совершенно не контролируя ситуацию - чувствовал себя спокойно и умиротворённо. Не зная, что будет происходить внутри него, что ждёт его там, подсознательно ожидал ответов на вопросы - возможно, даже на те вопросы, которые он сам себе не задал, или не осмеливается задать. Но на какие именно? Клуб дыма, вырвавшийся из-за кожаной полы, когда Шей слегка отодвинула её, словно зазывал, манил его внутрь; и его очертания отчего-то показались очень знакомыми... вот только вспомнить, где их видел, Гвидо не смог. Но, когда лёгкая дымка развеялась, а Шейенна скрылась внутри - повторив за ней, разулся и перешагнув порог вигвама за ней следом, и позволив затворить за собой его полы, доверившись.
Шумело и потрескивало алое пламя, и стены этого "дома" наполнял странный аромат, ощущавшийся даже сквозь сильный жар, наполнявший его, что даже камни, выложенные кругами, выглядели вспотевшими, и на лице Гвидо тоже почти сразу выступили тёплые блестящие капли. Пламя завораживало - дёрнувшись чуть в сторону, когда, войдя, они впустили внутрь чуть больше непрогретого воздуха, поглощая прохладу вечера, огонь снова будто успокоился, когда Шейенна сбросила куртку, проходя дальше, словно принимая их - будто этот вигвам был местом, где он жил, его домом... и они были его гостями. Монтанелли неосознанно потянулся к верхней пуговице уже промокшей рубашки, пытаясь неловко её расстегнуть, глядя в лицо пламени, как завороженный - лицо это принимало всё более знакомые очертания с каждым разом, когда огненные языки вспыхивали, слизывая очередное подаяние с рук Шейенны, двигавшейся вокруг костра, что-то бормочущей на языке, которого он не понимал, словно колдуя; и её рубашка, кожа её стройных ножек, волосы цвета вороньего крыла, пронзительно зелёные глаза - всё блестело в этом пламени, играло на нём странными тенями, и саму её делая странной тенью... И было одновременно странно, страшно, и так правильно... как в ту, другую ночь, что тоже окончилась полумраком, когда из него на Гвидо смотрели другие глаза... как в тот день, когда тоже было немало огня, и уши ещё были немного заложены от взрыва... две пары глаз смотрело на него из ритуального костра. Две фигуры вырастали из пламени ему навстречу, два человека, что были ему хорошо знакомы когда-то... они следили за ним, в отличие от Шей; которая даже не замечала их... которая их даже не знала. Маргарита и Винцензо приподняли ладони ему на встречу - показывая, как крепко держатся за руки, нарочно демонстрируя его взору эту сцепку; в их движениях не было ни зла, ни угрозы... Шейенна только что прошла перед их лицами... Затем они расцепили руки, сложив ладони перед собой, обратив взор к небу - что проглядывало сквозь отверстие дымохода в потолке - и опустились на колени. Шагнув к костру чуть ближе, Гвидо сделал то же самое... готов был поклясться, что в этот момент услышал из костра два разных шёпота, возносивших Господу одну молитву; его голос, наполнив вигвам в контраст шёпоту Шейенны, стал третьим... на алтаре индейских духов, Монтанелли молился своему богу. Имея возможность сделать это с теми, кого он так любил когда-то... несколько тяжёлых слезинок просочились сквозь закрытые веки, смешавшись с потом, что струился по лицу, и голос слегка сбился на последних строках молитвы.
- Позаботьтесь о наших детях.
- Ты можешь использовать ружьё, что я подарил тебе, дядя...
Открыв глаза, он увидел, что они потянули ладони к нему... Гвидо хотел что-то ответить, но голосовые связки перестали слушаться, что ли из-за дыма, то ли почему-то ещё; и всё, на что у него хватило сил - протянуть им ладонь в ответ, позволив языкам пламени, не касаясь её, нагреть кожу... но он почувствовал, как племянник и жена заключили его ладонь в свои, чуть сжав. А затем - отступили ближе к Шей, заняв место рядом с ней, Энзо по правую руку, Марго по левую, и подвели индеанку к нему... словно невесту к алтарю. Они видели её!..
- Отпусти плохое, сожги в огне, развей по ветру, останься со мной. - они кивнули её словам, отступая назад и растворяясь в пламени, когда Шейенна снова кинула туда что-то, сев с ним рядом. Всё ещё горячая от костра, его ладонь коснулась её колена, и Гвидо глубоко вдохнул раскалённый воздух, чувствуя, что начинает задыхаться; вдруг снова переживая эти моменты - те выстрелы, что он совершил, пламя, которое он видел, эхо хлопков и запах цементной пыли, отзвуки сказанных слов, то криком, то шёпотом... как будто всё, о чём он сожалел, сгорало в этом пламени... И отдавать часть себя было больно, но - при этом, одновременно чувствовалось и облегчение. Его крутило и мутило, костёр шумел в ушах, и, каким-то образом оказавшись лежащим на спине, он смотрел на звёзды, сквозь отверстие в потолке - глядя на то, как покидает убежище дым... а затем вместо звёзд у его лица блеснули глаза индеанки, и прикосновения её были горячее, чем нагретых пламенем камней; её палец вычертил странный узор на его лице... и словно само сердце обожгло, когда кожа его груди почувствовало касание её тела, а губы вплавились в её губы, с жадностью и желанием, и руки заскользили по разгорячённой и влажной коже, забираясь под рубашку, пытаясь добраться до её белья... Сама Шейенна превращалась в огонь сейчас, в его руках; тогда как утихал прогоравший костёр, наполнявший хижину ароматом... теперь в вигваме начинало пахнуть страстью. С трудом отклеившись от губ, Гвидо переместился, подавшись навстречу, жарко касаясь губами её виска, уха, шеи, стягивая вдрызг мокрую ткань с её плеч...

+1

28

Живой огонь, пламя страсти обволакивало ее, что Шейенне казалось, она парит над ними, дух ее отпустил тело индеанки, наполняя тело лишь тем, что подвластно ему, но не бестелесной сущности человека. Горячо. Она едва не кричала от того, как было томительно больно от прикосновения к мужчине, который был сейчас рядом с ней. Его раскаленные руки, обжигали тело Шей, плавили кожу, силой удерживая ее рядом, прижимая к себе теснее и ввергая в тот мир, который так скрыт от людей их разумом. Вжавшись в него пахом, девушка ярко ощутила всю мощь его природы. Ее тело больше не спорило с разумом, отдаваясь самым сокровенным желаниям.
Его шепот, неясный, возбуждающий ласкал ее слух, что Шейенна чувствовала, как рушится последний барьер между ними, как он поцелуями разрушает ее призрачную стену. Да, она все еще была между ними. С рук падает мокрая рубашка, с треском рвясь от грубой силы Монтанелли, оставляя на ее теле красные полосы, впиваясь. По телу разливалась слабость, не давала ей помочь Гвидо сбросить остатки одежды, лишь приподнялась, как вновь была опущена его руками. Внизу живота все кричало о желании, диком, безудержном, чтобы он ею обладал – здесь, сейчас, в эту минуту. Эти жадные руки, что плетьми опутывали ее тело, призывали прижиматься к мужчине сильнее. В голове стоял такой гул от несшегося в ней наслаждения, что Шейенна ничего не слышала. Ни себя, ни того, что говорил Гвидо или просто дышал. Шей чувствовала, что где нет его рук, ей становилось холодно. И итальянец будто понимал это, закрывая ее тело крепкими ладонями. Даже то, что по ту сторону от них, за стенами их мира, ходили жители ее деревни, не смущало Шейенну, которая льнула к Гвидо, тихо постанывая. Его рука касалась ее везде, внутренняя сторона бедер горела от жадных прикосновений, и женщина двигалась по его руке собой, выгибаясь.
Тело, покрытое потом,  едва не выскальзывало из рук Монтанелли, когда шей выгибалась назад, поднимая взор к отверстию в своде вигвама, протяжно постанывая. И вновь она смотрит на приоткрытые губы итальянца, гипнотизируя те. В ней исчезло последнее понимание чего-то запретного, и она ринулась к этому источнику страсти, впиваясь в губы Гвидо грубым, жестким поцелуем, оставляя легкие укусы, что слегка стали отдавать привкусом железа.
К дьяволу полетели остатки морали, здравые мысли испарились, оставляя лишь звериное желание плоти, жаждущее быть покоренным. Шейенна упала на шкуры спиной, представая перед взором Гвидо во всей своей красоте, смотря на мужчину, на каждый его шрам, которые ей хотелось целовать, с горящим взором, которым она пожирала его тело. Но Гвидо не дал ей и мгновения передышки, как тот оказался над женщиной, как приятная тяжесть его тела, вжимавшая ее в расстеленную для них природную колыбель, заставляя прижиматься к нему, лаская плечи мужчины, отвечая на его поцелуи со стоном, чувствуя, как его сила готова ворваться в нее. Существовал он и его губы, руки и аромат его страсти, дразнящий ее. Кожа Шейенны уже начинала побаливать от жадности и силы его рук, места где он оставлял следы от поцелуев, на утро грозили «кричать» о ее принадлежности ему.
Это было то самое сумасшествие, когда человек познает себя изнутри, отбрасывает все рамки, раздвигая свой мир до размеров вселенной.

+1

29

Пламя распаляло их, кружило, становясь одним целым с ними - и они сами становились этим пламенем, лаская и обжигая друг друга, поглощая друг друга в своей страсти, как поглощают два огня... таких разных, но всё же, таких похожих, и таких жарких; и не способных существовать одно без другого, мечтавших слиться в один большой костёр, переплетаясь своими языками, как они с Шей сплетались сейчас объятиями; и душами... может быть, они и существовали отдельно от их тел сейчас, но даже их души желали друг друга, и отчего страсть становилась ещё томительнее и сильнее. И избавляться от мешающей, ставшей лишней, одежды, чтобы добраться до раскалённой кожи, становилось всё труднее - кажется, треснула ткань, но в порыве страсти Гвидо не мог обращать на это внимания, одолженная рубашка тоже осталась где-то позади их пылкого костра желания, сгорая за его пределами и переставая существовать. Всё, что имело значение сейчас, находилось перед ним... всё было тем сложнее, чем проще. Произносить что-то было трудно, да и не нужно, какими бы разными их языки не были - сейчас они с Шейенной понимали друг друга и без слов...
Индеанка извивалась под его ладонями, подставляясь навстречу его ласкам, он чувствовал её горячее дыхание на собственной вспотевшей коже, наравне с её прикосновениями; и его руки послушно скользили по её подтянутому телу, проводя по плечам, касаясь груди, лаская бёдра, ощущая нестерпимый жар её лона, постепенно склоняя её на пол вигвама, подминая под себя; и бельё Шей осталось где-то... не здесь. Женщина выгнулась, и Гвидо, подавшись вперёд, почувствовал её стон губами, впившись жадным поцелуем в её шею, словно ловя каждый вдох, каждое движение связок; и под его ладонью, сжавшую грудь, ощущалось бешеное биение горячего и сильного сердца - и собственное стремилось ему навстречу... вместе с ласками, что становились контролируемы всё меньше. Скользнувшая вверх, рука опутала её талию, не давая отстраниться слишком теперь; после короткой заминки - его губы жадно впиваются в её, позволяя обоим нырнуть в водоворот этого горячего и терпкого поцелуя с лёгким привкусом крови, делавшего ощущения и прикосновения только ещё сильнее, воруя дыхание, кружа голову, заставляя подрагивать в такт разбушевавшемуся пламени, в этом во всех смыслах первобытном желании. Нетерпение которого тоже было острым, и сладостным...
Он подался навстречу ей, заключая её объятия, почти чувствуя прикосновения её губ, но больше не позволяя перерасти этому в поцелуй, оставляя лишь чувством и ощущением совместного жаркого дыхания, видя блеск её глаз перед собой, и понимая, что жар становится всё более и более нестерпимым по мере того, как они становятся всё ближе. Склонившись чуть, он всё же наградил её губы коротким, но жадным поцелуем, и тут же прервал его, двинувшись навстречу и внизу, плавно, не давая их нетерпению забрать слишком многое, но заставляя пламя вспыхнуть с утроенной силой; и сжимая её тело в своих руках ещё сильнее - ощущая, как и прикосновения её рук и бёдер становятся всё сильнее, слыша стоны и прерывистое дыхание, чувствуя, как навстречу ему вздымается высокая грудь с каждым вдохом, одаряя всё его тело, и весь его сбившийся разум, нестерпимым жаром, что подгонял его ещё сильнее - прямо навстречу пламени, сделавшим их одним целым, делая его ещё более и более жадным, подаваясь навстречу ей; ладонь снова скользнула на бедро, прижимая ножку ещё сильнее к его телу, другая рука скользнула на её затылок, заставляя податься чуть навстречу - чтобы губы могли бы впиться в её кожу, и впиваться снова и снова, в шею, плечо, подбородок, и наконец, жадно коснувшись нижней губы, и снова отпуская, ловя с неё очередной стон и поток дыхания, необходимый сейчас ему даже сильнее, чем воздух, с которым слишком горячие лёгкие всё равно не могли бы справиться; потухающий огонь в вигваме становился их телами - и несмотря на то, что в костре ритуальном топливо кончалось, тут ещё долго будет жарко... и всё плохое, всё прошлое, сгорает, вместе со всеми преградами обращено в пепел, с каждым движением огонь, вспыхивая всё сильней, рушит эти преграды, сминая всякие запреты, позволяя им наслаждаться друг другом; и телами, и душами... сливаясь воедино и физически, и духовно, в этом огненном танце страсти и наслаждения, с каждым новым движением, под аккомпанемент стонов и выдохов, в сопровождении поцелуев. На площадке, что была их Жизнью... которую они увидели без границ, уловив в границах тесного вигвама со шкурами на полу. Прижимая её сильнее к себе, Гвидо подаётся навстречу, пересыхающие, губы снова касаются шеи индеанки, словно пытаясь утолить жажду её дыханием; он вжимается в неё, делая движение максимально глубоким и сильным, захлёбываясь в нём, ощущая, как пламя рвётся из груди навстречу ей, как сердце мечется в его языках, и что собственный огонь начинает сжигать и их самих, в объятиях друг друга, даря безграничный жар и безграничную сладость... Танец становится всё более и более бешеным, что они едва не перестают поспевать сами за собой, становясь почти сильнее собственного пламени...

+1

30

Ей казалось, что вернется прошлое с тем плохим. Шейенна замерла, часто дыша, царапая грудь Монтанелли, пыталась понять его слова сквозь заглушающую ее страсть, которая как горячий ветер в зимний день приносила облечение, так и мягкий голос, ласково обволакивал ее разум, успокаивая. Шей металась взглядом по его лицу, ища понимания себя, того, что творилось в ней. Это наваждение! Все морок! Но мысли эти столь коротки, что она вновь была ввергнута им в море экстаза. Она плавилась под его руками, будто металл в доменной печи, которую разжег итальянец, не давая затихать огню. Женщина горела, будто на костре страсти, его губы поджигали кожу, оставляя, томительные ожоги. Если бы она могла кричать, то вигвам наполнил бы ее громкий стон, как ответ на прикосновения к ее груди его нежных пальцев. Руки Гвидо были слегка огрубевшими, но Шейенне казалось, что нет ничего мягкого в этой жизни как его ладони. Шкуры на стенах их укрытия казалось надвигались, готовы раздавить ее, воздух кончился. Она не могла надышаться, как ее бросало в сладкий ад его тела. Индеанка забывалась под ним. Едва ладонь его накрыла ее лоно, Шейенна судорожно сжала мех шкуры, чувствуя как пальцы засаднило, но это лишь придавало жара ей. Ее пересохшие губы просили поцелуя. Девушка металась между мирами, между реальностью и тем миром, в котором они сейчас были вдвоем. Но мужчина брал ее штурмом, завоевывая тело, подкрадывался к душе.
Коснувшись ладонями его плеч, Шейенна выгнулась в руках итальянца, где-то в глубине души готова была положить себя на алтарь его страсти, его желания. Везде. Шей упиралась в его плечи, скользя вспотевшими ладонями по его спине, царапая ее, не в силах увернуться от его губ, прикованная его взглядом, обхватила его нижнюю губу своими губами, в душе закричала на ту резко подкинутую  сознанием боль, что резанула ее внутри – будто прошлое не хотело отпускать их обоих, наводя ужас в мысли. Это «душа» ее кричала, но тело впустило мужчину в себя. Шей заплакала, прикрыв глаза, обвив ногами, понимая, что все – ее последнее, не смотря на утро, принадлежащее лишь ей - душа, отдана, а вернее итальянец забрал себе, став, по сути, ее первым Мужчиной. Да, не считаем далекую неопытность юности. Она дернулась телом, отворачиваясь, чувствуя, как щеки запылали, как по коже что-то текло. Боль ушла, он помог прогнать все плохое, едва Монтанелли остановился, и девушка повернулась на его нежный голос, смотря на мужчину, неосознанно ножками проводя по его бедрам. Сейчас существовал только он. Мужчина. Монтанелли.
И вновь огонь. Шейенна подалась к нему, согнувшись, дрожа телом, упала на шкуры, скользя ладонями по его плечам, тихо стонала, едва приоткрыв губы. Она металась под ним, смотря безумными от страсти глазами по сторонам, на миг задерживаясь взором на его глазах, которые не отпускали ее лица. Шей не замечала как стала двигаться с ним в унисон, как Гвидо уже отпустил ее ножки, что она сама впускает его, как ей приятно. Но внутри было так тесно, ему не хватало в ней места, что при каждом движении вперед, девушка выгибалась, опираясь затылком обо что-то, приподнималась на лопатках, теснее прижимаясь собой к его бедрам. Ее лоно, как и хозяйка, сходило с ума, а темп все нарастал.
- Да, любимый - она прошептала почти беззвучно, обхватив его ножками, обвив собой как лиана. Теснота меж телами, что ее грудь терлась о его, горела от его ласки, теперь касалась Гвидо, вознося Шейенну выше, чем прошлой утром, там на берегу. Она перестала понимать себя. Так не может быть! Не должно! Но так было. Она «умирала» рядом с ним, в мучительной страсти, томимая желанием его тела, пробужденная его жадностью и нежностью. Шейенна отдавала всю себя.
Распухшие от сладких истязаний влажные губы заскользили по устам мужчины, смешивая его горячее дыхание с жаром ее рта. Вкус его губ сводил с ума, заставляя с жадностью проникать к ним в ответном порыве. Обхватив Гвидо руками за шею, девушка со стоном оторвалась от его губ, едва не задыхаясь, распахнула ресницы, всматриваясь в его бездонные, как озера, глаза потонув только от прикосновения взглядом к ним. Они обещали ей сладкий ад, наполненный муками страсти, жадностью похоти и нежностью наслаждения. Она пропала… В нем… И не нужно ее больше искать… ее нет…
Женское тело, забывшее ласку, губы, не знающие страсти поцелуя – они словно дремали в ожидании прикосновений. Шейенна откликнулась на зов его души. Ее тело «предательски» показало мужчине, что она не в силах совладать с собой. И Гвидо понял, что нашел именно ту, которую вероятно ждал среди всех, кто когда-то у него были. Шей так бы этого хотелось, но эти мысли она подумает потом, а сейчас…. Каждое прикосновение обжигало. Сил сопротивляться не было. Да и не хотелось уже этого индеанке. Сейчас есть только он и она.
- Гвидо! – шептала она, теряя последние капли рассудка, которые хоть как-то подавали признаки существования в этой агонии страсти.
Её кожа обжигалась о его ладони, из груди вырвался слабый стон, рвущийся из глубины тела женщины, а сердце забилось, словно птичка в клетке. Но его запах был изощренной пыткой, сводящий девушку с ума, заставляя бросаться в его объятия. Он словно пропитал все ее существо, пробуждая в Шейенне тигрицу, но пока еще котенка, желавшего лишь одного – вкусить этот плод до самой сердцевины, где он был приторным и «губительным».
- Гвидо, - в её глазах мужчина мог видеть лишь страсть, когда она невинно проводила руками по своему телу, нетерпеливо покусывая нижнюю губу. Она слышала его тяжелое дыхание, как его похотливый взглядом обвел её стан, после навис над ней, хищно склонившись к шее, покусывая. Шейенна тихо застонала, когда он стал медленно ласкать её языком, оставляя влажную дорожку своей страсти на груди и вновь возвращаясь к ее шее. Девушка уже дрожала в его объятиях. Его нетерпение передавалось и девушке, от чего Шей лишь сильнее прижалась к его телу, повинуясь какому-то животному инстинкту. Они не размыкали губ, жадно пожирая друг друга, снова и снова соединяясь в первобытном танце страсти, сведшей их вместе и связавшей навеки…
Он ее понимал и слышал, по своему. Ее тело то кричало, извиваясь, то «шепотом» говорило едва затихая о наслаждении, которое индеанка испытывала, под его натиском. Ее бастион пал.
Волосы прилипли к щеке, ее горячее дыхание могло оставить ожог на плече мужчины, но оба были раскаленными, и если что и грозило обоим, так это «не выжить». Вцепившись руками в ворсу шкур, Шейенна вздрогнула, прижавшись губами к своему плечу, что стон оборвался едва зародившись в ее груди, ослабевшая уронила себя на ложе их страсти, жадно ловя воздух пересохшими устами, понимая, что это она не забудет никогда. Ни взгляд, ни шепот, ни первую страсть, ни первой пожар….

Отредактировано Sheyena Teipa (2016-01-09 00:48:26)

+1

31

Находясь на границе миров, они словно чувствовали, как эта граница становится всё более и более тонкой по мере того, как сокращается расстояние между ними двоими, постепенно исчезая и вовсе - вслед за этим самым расстоянием, переставшим иметь всякий отчёт и меру, и два мира, проникая друг в друга, перемешивались, взаимно растворялись, становясь единым целым. Обжигая их кожу, накаляя прикосновения, проникая в их дыхание, сокращая их мышцы и кровь доводя до кипения, огонь страсти уравнивал всё. Поалевшие от повысившейся температуры, губы индеанки становились теперь самыми яркими, самыми горячили языками этого ритуального пламени, его собственные губы обжигавшие чуть ли не до чёрных угольков; язык же просто поджаривался на раскалённой груди индеанки, когда коснулся её - но вкус её кожи был восхитителен не менее губ. Приправленный сладостным ароматом страсти, как их дыхания сплетались воедино, смешиваясь с ароматным дымом затухающего костра, поднимаясь вместе с ним к отверстию в потолке, их взгляды, встречаясь, блестели столь же ярко, как далёкие звёзды - и пожалуй, этот свет, их огонь, можно было бы увидеть даже из космических далей сейчас, как свет звёзд; и голос Шейенны, называвший его имя, отдавался эхом в его ушах и наполнял сознание, позволяя огню проникать и вслух - для пламени страсти не существует никаких препятствий, внутри стен этого вигвама и прямо сейчас уж точно... и хотя, казалось, вигвам этот был её территорией; собственное имя, срывавшееся то на шёпот, то на стон, не могло не потешить его гордости - и распаляя тем самым ещё сильнее, побуждая делать ласки и прикосновения ещё настойчивее, проникновения ещё глубже, в движении к тому, как окончательно сотрутся все грани, как станут едиными её и его мир, как дурманы пламени страсти и пламени ритуального окончательно перестанут быть отделимы друг от друга; и физическое тоже перестанет быть разделимо с душевным, унеся их друг другу навстречу, укутывая пеленой безграничного наслаждения в объятиях друг друга.
Всё смешивалось сейчас; и граница была между куда большим количеством "миров", чем два, но только в этом хаосе экстаза, казалось, всё и находилось по своим местам... и они оба тоже были на месте - жар этого желания, здесь, в этой хижине, словно был предначертан им самой судьбой; невзирая на то, по каким это было верованиям, его или её - и единственная религия, что существует в такое время, это религия двух бьющихся в исступлении сердец, бушующей в организме крови, и двух телах, соединившихся в одно. И он уже не просто слышал каждый её стон и каждый её вдох, каждый удар её сердца, и её дрожь, но и ощущал их - почти как если бы организм был его собственным, отчего волны наслаждения и его захлёстывали всё сильнее; нельзя ничего получить, не отдавая что-то взамен - они же не просто доверили друг другу свои тела, позволяя ласкать их, целовать и царапать, они с индеанкой открывали друг другу свои души, свой разум, приоткрывая чертоги своей совести. Это ли не стоило бы назвать Любовью, возможно?.. Обращавшей ласку в силу, ощущение - в чувство, и удовольствие - в наслаждение. Заставляя Шейенну запрокинуть голову кверху, он впивался в её шею по-вампирски, не замечая того, что губы слегка царапает огрубевшая кожа поверх её шрама; ладони скользили по её влажной коже, заставляя вжиматься в его тело, придавая ему сил - и у него же силы и черпая, ощущая, как их перестаёт хватать, что пламя закручивается, унося их двоих в огненный водоворот - заставляя ещё сильнее впиваться друг в друга, сжимая объятия, чтобы он не сумел разделить их на пути; Гвидо ощущал, как безнадёжно сбивается дыхание, и сердцебиение сбивается на пулемётную трель, и их из жара начинает бросать в холод и обратно, когда они двигаются навстречу друг другу; но сил не хватает уже даже на поцелуй... он выгибается, наполняя вигвам хриплым стоном, отдалённо напоминающим красивое индейское имя; и через несколько мгновений подаётся навстречу снова, прижимаясь щекой к её виску, щекоча её вздымающуюся грудь медленно, в унисон догорающим в костре уголькам, остывающим дыханием. Его ладонь всё ещё лежит на её талии, но прикосновение уже далеко не настолько настойчиво, и кажется, что сил вообще нету ни на что, что не идёт навстречу Шей - что если он отпустит индеанку, то попросту отрубится; сердце всё ещё стучит так, что отдаётся в шкуре животного под ними, но бушующая кровь уже тоже потихоньку остывает, хоть и выступая немного там, где крепкие ногти Шей оставили наиболее глубокие отметины... Его свободная ладонь находит её руку поверх волос шкуры; мягко сжимая пальчики, и губы опять касаются её лица несколько раз подряд - но теперь уже в них нет того жара, зато на них играет улыбка - туманная, но искренняя. Губы останавливаются, Гвидо сползает чуть ниже, устраиваясь рядом и уткнувшись носом в её макушку, шумно вдыхая запах спутавшихся волос, не желая отпускать то сексуальное тепло, что у них ещё осталось. Измученные страстью столько же, сколько и её ожиданием, разгорячённые тела теперь требуют отдыха; и сознание тоже покидает Гвидо постепенно, но он ещё борется с этим. Из мира страстей они скоро отправятся в мир сновидений... но сегодня это будут хорошие сны.
Впервые за последнее время.

+1

32

Шейенна была где-то далеко отсюда, и лишь губы Гвидо не давали ей забыться, прожигали кожу, оставляя на шее отметины о сегодняшней ночи. И никто не думает из них, что на утро ее тело, как и его, будет «кричать» о том, что было здесь. Было все равно. Она познала его. И никакие клятвы не нужны для нее, она отдала себя в его руки, отдала сердце и разум в руки этого итальянца, становясь в своем понимании его тенью, его женщиной.
Шей едва успевала отвечать Гвидо, целуя куда попадала, водила одной рукой по его плечам, чувствуя пальцами вздувшиеся царапины от своих ногтей, другой ладонью сжимала его пальцы. Миг единения не ускользал. Он лишь приблизил ее к Гвидо, который обнял индеанку, а та уткнулась ему в шею, тяжело дыша, чувствуя, как проваливается куда-то. Но последние разумные мысли все же заставили ее пошевелиться, накинув на них сшитые шкуры, укрывая тела от ночной прохлады и утреннего ветра, который ворвется сюда. И прежде чем отключиться, Шейенна прошептала:
- Я люблю тебя…
Ей было жарко, что заставило женщину проснуться. Вспотевшие под таким теплым «одеялом», вероятно они оба чувствовали, как пот стекал между ними, а волосы прилипли к лицу. Но пока Гвидо спал, Шейенна лежала и думала о произошедшем. Все было готово. Но не к ее очищению. Ведь Шей не заглядывала сюда, когда дед крутился вокруг вигвама. Нельзя. А он, оказывается, знал, что будет совершенно иное. Улыбнувшись, индеанка аккуратно откатилась от Гвидо, выползая из-под шкуры. Было очень зябко, когда утреннее студеное дуновение коснулось ее мокрого тела. Но это было приятно. Шейенна поднялась, не думая, что она обнажена и Гвидо мог не спать. Она задумчиво заплетала волосы, смотря на костер, в котором ночью сгорело ее прошлое, принявшее чужака. А помогло ли это итальянцу… Спрашивать она не имеет право, пока Гвидо сам не захочет рассказать. Это тайна, и ее открывать надо аккуратно. Найдя разбросанную одежду, Шейенна критически рассмотрела свою рубашку, которая осталась с тремя пуговицами. Она тихо рассмеялась. Да, с такой страстью одежды мы не напасемся. Позади она услышала шорох, прижав ткань к себе, обернулась.
- Доброе утро, - вернулась к мужчине, присев на колени. – Как спалось? А сейчас очень рано, рассвет только зародился. Хочешь, поспи еще. А нет, то пойдем, я покажу тебе, что обещала.

Наше утро

http://picsfab.com/download/image/81925/2560x1600_gornoe-ozero-priroda-otrazhenie-utro-les-rassvet.jpg

Она склонилась, нежно целуя Монтанелли, оставляя первый утренний поцелуй на его губах. Она оделась, вышла на улицу, выглядывая из-за вигвама. Дед сидел на порожке своего дома, куря трубку. И когда она поднял взгляд на внучку, Шейенна рассмеялась тихо, нырнула обратно.
- Никогда не думала, что буду стесняться того, что все знают здесь, что было этой ночью. Особенно дед. Как в душу смотрит. Готов? А то я как нашкодившая девчонка себя чувствую. Пойдем, а то не успеем.
Шейенна потащила Монтанелли к реке, туда, где вчера он ее нашел. Спускаясь вниз, они попадали под лучи рождающегося нового дня. Они с Гвидо тоже, как заново рожденные, принимали то тепло, что давали лучи раннего солнца. Шей отпустила руку мужчины, идя к воде, стала на ходу раздеваться, оставаясь в одном нижнем белье.
- Рожденный лучами, дай сил на то, что будет. Подари тепло сердцу, что так трепещет, дай огня ему, чтобы горело ярче ночной звезды. Не отпусти, привяжи.
Она вошла в воду, не обращая внимания на вероятно опешившего Гвидо, аккуратно нырнула в воду, скрываясь под толщей воды. Легкие резко заболели. Шей не успела набрать воздуха, что уже спустя пару мощных гребков со стоном показалась над водой, выныривая. Она любила плавать. Это сравнимо с полетом птицы. Ты свободен. Склонившись в сторону, девушка вновь скрылась из виду, но уже не думая так просто сдаться реке. Руки немели от холода, голова кружилась от нехватки воздуха, а до поверхности было не так близко ослабевшему телу. Перед глазами мелькнуло лицо Монтанелли, дав сил Шей, что она смогла успеть оказаться над водой. Фигура итальянца расплывалась, но индеанка плыла туда, где ее ждали. Вот и дно под ногами, и она выбралась из воды, слегка постукивая зубами, но счастливая.

+1

33

Страсть забрала все их силы, но не их тепло и их чувства друг ко другу; как и наркотический дурман, подарив им новые ощущения, не привёл к безумию, а наоборот, сделал всё, что происходило, каким бы странным оно не казалось, удивительно правильным, и всё то, что происходило между ними здесь и сейчас, и сегодня, казалось не меньше, чем веление Судьбы, казалось, словно кто-то (может быть, кто стоит позади Судьбы?) знал заранее, что произойдёт с ними; и несколько элементов хаоса, выбивающихся из общей картины, как раз и становились в итоге тем самым недостающим звеном для восстановления порядка, как не иронично. Сердцу немного надо, чтобы победить разум; но чуть больше - чтобы доказать разуму правоту, дав ему возможность принять поступок, и дать человеку гармонию с самим собой... сердцем же чаще бывает тяжелее принять то, что понятно разуму. Ничего бы не случилось, если бы он не сорвался сюда, что для него самого было почти неожиданностью, поступком необдуманным, и взрослому человеку не очень-то подходящим, возможно; но отчего-то он почувствовал желание поехать - и именно в этот день, это желание почему-то стало больше напоминать... потребность? Которую необходимо было удовлетворить для того, чтобы жить дальше. Ни раньше, ни позже... Но что-то потянуло его. Чего он не мог бы объяснить адекватно; но вполне мог бы жить с тем объяснением, которое мог бы дать.
- А я люблю тебя... - эхом прошептал Монтанелли в ответ, смыкая глаза - из странной яви погружаясь в немного менее странные сны, всё ещё ощущая дыхание Шей на своей коже, её прикосновения и её присутствие рядом; и тепло животных шкур поверх их тел... ощущение, которое ему, жителю городских трущоб, тоже не было знакомо раньше.
Он очнулся ото сна не потому, что стало жарко, а потому, что почувствовал отсутствие её объятий - ставших столь необходимыми за такой короткий период времени... как странно. И события этой ночи, и предшествующего ей дня, Гвидо помнил слишком хорошо, чтобы они были сном или наркотической галлюцинацией; хотя то, что он видел, было очень похоже как раз на это, его беседу с давно умершими людьми - это казалось слишком чётким, чтобы быть неправдой; и разговор этот он запомнил в точности... Он вошёл в память так, как там оказываются диалоги с живыми людьми, а не как сновидение. И наверное, стоит прислушаться к тому, что он слышал?.. Он сам не знал, помогло ли ему увиденное. Наверное, не узнает, пока не последует словам Маргариты и Энзо.
Не знал и того, что дед Шейенны всё подстроил - а потому и не понимал, что произошло, так, как сама Шей. Впрочем, чтобы до конца понять, что происходило в этом вигваме до того, как они слились воедино - нужно быть одним из людей, у которых с Шей одна культура и одни верования... а сам он к ним не принадлежит.
- Доброе утро... - открыто улыбнулся Гвидо Шейенне, взглянув на неё и слегка потянувшись, разминая плечи. Пытаясь найти ответ на её вопрос, Монтанелли мысленно отметил, что и спалось ему тоже, впрямь, замечательно - даже и не сказать, что он лежал на голой земле, прикрытой грубым ковром из шкур, и этими же шкурами был укрыт. Так хорошо он не всегда высыпался даже в собственной кровати... и давно уже утро не было таким добрым. - Я выспался. - кивнул Гвидо, с улыбкой принимая её поцелуй, потянулся навстречу - сдвинув шкуру, которой был прикрыт, и сквозняк слегка похолодил кожу, заставив её покрыться мурашками... хотя, может это губы Шейенны были им виной; но свежий утренний воздух взбодрил, прогоняя остатки сна. - Пойдём... хочу увидеть рассвет. - и как всё-таки приятно бывает иногда не зависеть ни от чего, кроме собственных желаний; а в жизни Гвидо такая роскошь в последнее время встречалась нечасто. Он постоянно зависел от чего-то. Дома или вне дома, что-то постоянно определяло его поступки, его действия, его мысли... Здесь же, рядом с Шейенной, он не был скован ничем. Хотя и на короткий период времени.
И как не парадоксально, но это значило, что в чужом для себя мире он только и мог быть собой...
- Все знают?.. - переспросил Монтанелли, оглянувшись на Шейенну слегка недоуменно, застёгивая рубашку. Если у них тут община, племя, значит и о том, что сердце одного из членов этого племени оказалось занято, должны узнать все, так, наверное?.. То, что этот вигвам имеет ритуальное значение, и так понятно. Но о том, что он, его личная жизнь, только что стала достоянием местной общественности - Гвидо как-то не задумывался... И это его и впрямь смущало. Он к такому ходу вещей как-то не привык... И ещё сильнее смущался, когда Ольянта-старший смотрел на него - зная, что на его месте уж точно не вёл бы себя так же. Хотя смущения своего показать не мог - не должен был. Он ведь мужчина; который должен показать семейству Шейенны, что достоин её - и в какой-то мере это значит, что придётся сыграть по их правилам...
Отзвук слов Шейенны донёсся и до него - это ведь была молитва, верно?.. Удивительным Гвидо казалось и то, насколько они верны своим верованиям; их можно назвать религиозными людьми, пожалуй, только религиозными по-своему. Это вдохновляло... И, завороженный восходом Солнца и фигурой Шейенны, скрывающейся в водной глади, Монтанелли опустился на колени, как только Шей оттолкнулась от дна, поплыв; склонил голову и сложил руки, воздав Богу короткую молитву; не прося ничего - но поблагодарив за то, что он ему дал... Затем, когда он заметил, что Шей долго не появляется над водой, ему стало тревожно за то, что Бог это может вот так запросто и отнять; и когда индеанка вынырнула, поплыв к берегу - Гвидо был почти готов уже раздеваться и нырять за ней следом...
- Замёрзла?.. - Гвидо обнял её, касаясь рукой её мокрых волос. И, взглянув на восходящее на её спиной Солнце, снова перевёл взгляд на её зелёные глаза.

+1

34

Мокрое белье приятно холодило тело, а казалось что влага нала испаряться, едва Шейенна посмотрела на мужчину, который был встревожен. Пробежало то ощущение надежности, которое она давала всем, но не имела сама. И вот его руки смыкаются за ее спиной, будто щит, становится тепло. Женщина уткнулась в шею итальянцу, улыбаясь.
- Тело да, сердце никогда, - вот оно то чувство, которое Шейенна так долго искала. Оно вспыхнуло в ней еще месяцы назад, и сейчас лишь становилось чем-то безграничным, большим, всепоглощающим, от которого ты себя ощущаешь Вселенной. Она обернулась вместе с Гвидо, смотря на просыпающееся Солнце, как пробуждающееся в ней безграничное, нежное и сильное, имя которому Любовь. И вновь этот взгляд в глаза, вяжущий в ней узлы, приматывающий как пленника к столбу, и сладок этот плен, в котором она готова быть его рабыней, кем годно, но его. – Ощущаю себя воровкой, что выкрала тебя у всех на эту ночь. Но не жалею. И никогда не буду.
Шей прильнула к его губам, приподнимаясь на носочках, цепляясь пальцами за рубашку, не давая остыть поцелую, который ночью стал той искрой, что они оба горели как два факела, угла или раскаленных куска металла, вновь ощущая каково это – целовать того, кто стал тебе роднее всего на свете. Слегка закружилась голова, что вздохнув, индеанка прижалась лбом к груди мужчины, пытаясь отдышаться, перестать думать о нем как о мужчине хоть на минуту за эти сутки, унять себя в дикости и жадности.
- Тебе пора домой. Я провожу.
Она не сказала нам, потому что «они» будут чуть позже. Ей просто надо остаться здесь, как бы не хотелось вернуться с ним. Подобрав вещи, Шей не стала одеваться, пошла рядом с Гвидо домой, где их ждал завтрак, приготовленный ее матерью. Хорошо, когда родители тебя понимают. А ведь могли пойти против нее, попытаться отговорить. Шей не знала, что знает ее дед или догадывается практически в точку. Но старик никогда не ломал ее жизнь, предоставляя набивать шишки самой. А станет плохо и больно – он всегда рядом. Как было эти дни. Но такая ломка нужна порой, давая нам понимать себя еще лучше. Иногда отчаяние открывает нам глаза на многое, главное правильно понять это.
На пороге лежала истоптанная волчьими лапами крутка Гвидо, прогрызенный носок, что вызвало смех у Шейенны.
- Йовлианта поорудовала, - просунула палец сквозь прогрызенную дырку, - зато она «вкусила» твой запах, что есть уже хорошо. Пойдем, нам нужно вернуть хоть часть сил.
Как и думала женщина, в доме пахло пирогом, свежим хлебом и заваренным черным чаем. – Принимай дом во владение, - прошептала возле его уха, - Хозяин. Я умоюсь. А хотя…
Стесняться Монтанелли было бы глупо. Ну ей по крайней мере. А согласится ли он, умываться при купающейся индеанке – решать ему. Разбавив воду, Шейенна все же отвернулась от мужчины, облилась водой.
- Ты чай по утрам пьешь или только кофе? А то как-то этот момент я упустила. Ну то что кушать ты будешь это я знаю. Сама голодная.
Она говорила, приводя себя в порядок, закуталась в теплый халат, что висел на вешалке. Они стояли рядом перед зеркалом. Мужчина и женщина. Его Свобода и ее Оковы. Шей не видела, а чувствовала что расчесывает, не сводя взгляда с Гвидо.
- Прошу, никогда не спрашивай за что и почему я тебя полюбила, так как ответить я не смогу. Нет ответа. Есть просто чувство. А говорить о нем я не хочу. Ты просто будешь ощущать.
Поцеловала его в щеку, обогнула Монтанелли, скрываясь в гостиной.

Отредактировано Sheyena Teipa (2016-01-13 10:41:49)

+1

35

Гвидо прижался щекой к её виску, щурясь, глядя на поднимающееся из-за деревьев Солнца, и тихо улыбнулся, замерев на несколько секунд. Сердце никогда не замерзнёт... было в том, что произнесла Шейенна сейчас, нечто подходящее и под его судьбу тоже: он пережил немало нехороших вещей, повидал немало зла, но - нельзя дать своему сердцу превратиться в кусок льда... иначе и всё, что ты увидел, весь твой опыт, перестанет иметь какой-либо смысл для дальнейшей жизни, потому что и жить ты уже не сможешь, существовать - в лучшем случае. Сердце может нарастив панцирь вокруг себя, стать жестоким, если это необходимо, чтобы вынести выпавшие на долю человека трудности, но даже под твёрдой и жёсткой оболочкой, в коконе равнодушия или злости, оно должно оставаться живым... хотя бы - для нескольких других человек. Хотя бы для одного... Гвидо счастлив уже потому, что этих людей у него и впрямь больше, чем один.
- Ты выкрала меня на одну ночь, а я хотел бы выкрасть тебя на всю жизнь. - улыбнулся Монтанелли в ответ, целуя её слегка похолодевшие из-за речной воды губы, и её тело пытаясь согреть своим теплом, прижимая к себе, ничуть не смущаясь, что на одежде останутся мокрые пятна - после ночи в том ритуальном вигваме, пропитавшуюся дымом и запахом шкур, рубашку отца Шейенны всё равно нужно будет отправить в стирку. Перед тем, как вернуть... всё же, это не его "шкура". Ему куда больше идёт костюм с галстуком; и эта ночь, на которую похитили его, уже тоже закончилась, и Гвидо и впрямь, скоро пора бы вернуться домой, его ждут там - и он не может остаться здесь вечно. А сможет ли Шей забрать с собой?.. В свой мир - он, как ни крути, отличается от индейского. Она сказала "домой", но Гвидо всё ещё чувствовал себя здесь гостем. И даже после знакомства почти со всем семейством Шейенны - гостем и оставался, впрочем.
Монтанелли усмехнулся, глядя на пальчик Шейенны, выглянувший из дырки в его носке, поднимая и оглядывая свою куртку, на которой кое-где остались аккуратные следы когтистых лап волка; а затем отряхнул подсохшую грязь. Не так просто волкам будет запомнить его запах, наверное. Люди его круга довольно часто меняют одежду, как и многие другие предметы вокруг себя - находясь в их бизнесе, сложно быть привязанным к вещам. И это как раз потому, что они не должны иметь стойкого запаха - и в прямом смысле этого слова, и в переносном... Они выживают в движении. А когда на твоих руках - двое детей, тяжело двигаться быстро... Шейенна может понять его в этом. Впрочем, у них обоих есть крепкий тыл в виде родственников; так что нельзя назвать их совсем одинокими в этом мире.
Вкусные запахи внутри дома быстро пробудили чувство аппетита, хотя по утрам он и был слегка притуплённым - ночь забрала своё, почувствовав аромат пирога и хлеба Гвидо и впрямь понял, как же на самом деле был голоден. Пусть он и старался не избаловать себя самого, организм всё-таки привыкал к приёму пищи по определённому расписанию, да и еда, которую он потреблял, была разнообразной, а порой и в количествах довольно немалых - если не было смысла себе в чём-то отказывать. Сейчас он не находился в своей привычной обстановке; но и смысла отказывать себе в чём-то не было - вот что и делало это место... домом. Где он пока что и не был хозяином, но мог бы стать им, не сразу, постепенно. Так же постепенно, как "ты и я" превратятся в "нас". И это место уже сейчас придавало сил, даже если бы родные Шей о них не позаботились: оно становилось привычным, оттого ещё более приятным.
- Я выпью всё, что ты нальёшь. - улыбнулся Монтанелли, смачивая лицо прохладной водой; мысленно пожалел о том, что в его "доме" у него нету зубной щётки, но это, в сущности, мелочь. Человек чистит зубы каждый день, а вот через обряд... "Очищения" или как там его... проходит редко. И ещё реже - обретает что-то, что может быть по-настоящему важно. Протерев глаза, Гвидо чуть склонился над раковиной, украдкой сфокусировав взгляд на обнажённом теле Шейенны позади, не сумев побороть искушение полюбоваться им ещё один раз; пока она принимала душ и облачалась в халат - уже не чувствуя стыдливости при этом... разве что чуть-чуть. Теперь не было смысла стесняться друг друга. Они увидели не только тела друг друга, но и души; смогли понять друг друга - ещё лучше, чем делали это раньше. Это и позволяло просто ощущать...
- Я и не собирался спрашивать. - покачал головой Монтанелли. Не всё можно объяснить холодной логикой; и Любовь пытаться подвести под неё уж точно не стоит, если не хочешь поранить её. В её случае, нужно иметь другое: достаточно сил, чтобы удержать её, и чтобы держаться её, своей любви, не позволяя чему-либо помешать ей - в том числе, и себе самому помешать. Да, и самоконтроль тоже имеет место быть. Но всё это - гораздо более горячие и пылкие вещи, нежели ледяной расчёт. - И отвечать тоже не буду... - потому и ей об этом не стоит спрашивать. Есть просто чувство; может, и есть даже что-то большее, что за этим чувством стоит - то ощущение спокойствия, уверенности, что приходит, когда Гвидо находится рядом с ней. Глупо и грубо задаваться вопросом, почему так происходит. Это как раскапывать корни яблони, вместо того, чтобы наслаждаться плодами.
Сейчас же эти плоды приходили в виде любви родительской - в качестве блюд, что сделала для них мама Шейенны в их отсутствие. И похоже, гости ушли из дома как раз перед тем, как вернулись хозяева - пирог был ещё тёплым, от кружек медленно поднимался вверх белый парок... Монтанелли сложил ладони поверх керамики, словно согревая их. Затем, отхлебнув, протянул руку, мягко коснувшись пальчиков Шейенны.

+1

36

Шей остановилась в дверях. Уголки ее губ дрогнули, поднимаясь вверх, она кивнула:
- И это правильно. Полотенце там, - показала на крючок, за дверью, тыкая в нее пальцем, ушла.
Пока не видел Гвидо, оставленный ею в ванной, индеанка сделала пару кругов вокруг себя, раскрыв руки, улыбаясь. Да! это ли не счастье, которые она ждала, долго и упорно, веря, что еще будет в жизни радужная полоса. Чувствуя, что халат начал расползаться, не имея ни одной пуговицы, а лишь запах, привязала полы покрепче. Все таки на завтрак не это блюдо предполагалось. Она покраснела от мыслей, прижав ладони к щекам. Успокоиться!
Занявшись чайником, отвлеклась хоть немного от событий, бурным потоком эмоций обрушившись на них с итальянцем. Все передряги, непонимания это часть тернистого пути к тому, чтобы разобраться туда ли ты идешь, это ли нашла. И сейчас Шейенна могла с уверенностью сказать, что Монтанелли лично ей стоило ждать. Нож завис над пирогом, а задумчивая индеанка застыла. Перед взором опять возникли сюжеты из ее жизни, показывая правоту девушки. Легкая поступь Гвидо отвлекала ее, и вот стол накрыт, чай дымится в кружках, а глаза готовы съесть десять таких пирогов, но, увы, он был всего лишь один. Шей и хотелось поговорить, обсудить, ведь оба понимают, что изменилось многое, и хотелось молчать, слушать стук ложки о края кружки. Они будто все сказали там, ночью. Но тогда что же крутится вокруг сердца, не дает покоя, подталкивая к чему-то? Шей почувствовала, как его пальцы коснулись ее, слегка сжимая.
- Ты сказал на берегу, что хотел бы украсть меня на всю жизнь, - Шей накрыла его руку своим, поглаживая крепкие пальцы мужчины, не поднимая взгляда, - и я вновь спрошу тебя, как тогда, на комбинате, - ты уверен в том, что делаешь? Это то, что тебе действительно нужно?
Это могло звучать как неуверенность с ее стороны, но индеанка понимала, кто он, кто его Семья. Жить вместе в его мире не тоже самое, что в общине, где все просто, где никто не станет осуждать тебя. А даже если и подумают, то это и останется лишь мыслью одного человека. У индейцев не заведено сплетничать в отличие от мира белых людей, который стал жестоким, безразличным и холодным, где порой на чувства было наплевать, если это грозит твоей выгоде. И если удается найти в нем того, кто еще способен быть пламенем революции твоей души, то это счастье. То самое, которое сейчас буквально окутало Шейенну, дарящее умиротворение. Она будет там чужда. И если индеанке все равно, кто и что подумает на нее, то сказать также в сторону Гвидо она не могла. Его жизнь сильно зависит от стереотипов, которые сломать порой трудно, и последствия не заставят себя ждать.
- Не подумай, что я поиграла с тобой, и теперь пытаюсь отвертеться, когда ты заговорил о серьезных вещах. Нет! – она взглянула на Монтанелли с таким отчаянием, что стало внутри больно от жара, - я бы не стала отвечать тебе на проявление интереса ко мне, если бы не была в себе уверена. Зачем вводить в заблуждение человека. Потом это будет неприятно и больно. Я просто прошу тебя спросить самого себя, только вслух.
Как бы хотелось вообще не говорить о таком, но Шей из тех людей, которые решают все сразу, отрубая канаты, что ее корабль больше не пристанет к берегу, оставляя за кормой прошлое. Она подалась чуть вперёд, прижалась щекой к его ладони.

+1

37

Потянувшись было к пирогу свободной рукой, Гвидо остановился, когда заговорила Шейенна, а затем и вовсе отложил прибор в сторону, немерено прижав к столу ладонью, чтобы тот не звякнул, и поднял на неё глаза. По тому, как индеанка не поднимала своего взгляда ему навстречу, становилось понятно, что хотела она сказать что-то важное, и Монтанелли в ответ замер, постаравшись не совершить чего-то такого, что помешало бы ей высказать это важное, даже улыбка исчезла с его лица, уступив место выжидательной сосредоточенности. Прикосновение Шейенны не могло бы сказать больше, чем выразили бы её глаза, но и оно сообщало вполне достаточно... романтические слова - всего лишь слова, в конечном итоге; и они оба - уже слишком взрослые, чтобы этого не понимать. Главное - это смысл произнесённых слов... а он порой несёт за собой нечто куда менее возвышенное. Вовсе не обязательно нисколько не правдивое, впрочем. И никто не сказал, что они слишком взрослые для того, чтобы произносить их друг другу; они просто имеют полное право видеть немного шире того, что слышат, и видеть не обязательно зрением.
- Я бы не делал, если бы не был уверен... - ровно и спокойно, может быть - только несколько тяжеловато, ответил ей Гвидо. Не это ли он однажды сказал уже тогда, на комбинате?.. Он не стал бы совершать поступков, в которых не был уверен; и даже что касается его жены... и её фотографии, ставшей - или чуть не ставший - причиной такого разрыва... Даже чувствуя за собой тяжёлую вину и угрызения совести, и скучая по Маргарите, конечно, Гвидо не сомневался в том, что выбор был правильным. Вернее, он скорее позиционировал это как отсутствие другого выбора в принципе; они с женой играли по одним и тем же правилам... во всяком случае, они дали своему ребёнку появиться на свет.
И вот что было на тот момент самым правильным из всех решений.
Но матери сейчас нету на этом свете, а ребёнку нужна мать... Вряд ли и сама Омбра была бы против того пути, которым пытается идти Гвидо - глупо думать, что она хотела бы обречь своих детей на подобную судьбу. Она тоже была итальянкой, в конце концов... Итальянкой, которой Шейенна не является, впрочем; но и с этим совладать тоже получится. Как бы ни сильна была их природа - это всё равно ещё не всё, что у них есть.
- Давай начистоту, Шей. Я взрослый человек, с двумя детьми на руках, сейчас всё, что происходит вокруг меня - вещи серьёзные.
- и откуда это отчаяние во взгляде?.. Словно он уже дал отрицательный ответ на её вопрос или упрекнул её в чём-то - и в мыслях этого не было. Начистоту... Шей и сама уже слишком взрослая женщина, чтобы пытаться отвертеться - слишком взрослая, и слишком... одинокая. Слишком близко к краю, чтобы в этом было что-нибудь несерьёзное. Пусть даже это жестоко произносить вслух; хотя некоторые мысли можно донести не словами, и становится менее больно... - И так будет ещё долго, если вообще не всегда. - при учёте той жизни, что он живёт, того, что он делает, и того времени, что необходимо для Дольфо и, особенно, Виттории, чтобы вырасти и повзрослеть - для него это может затянуться и навсегда... В любом случае, к тому моменту, как выйдет замуж его младшая дочь, он станет уже седовласым стариком. Если станет. - Я не могу ошибаться, Шейенна. Не имею права. - и взгляд его становится похож на сталь. И эта сталь может быть холодной для всех остальных, оружием, бронёй Гвидо; но для Тейпа она становится материалом для опоры - как предлагает Монтанелли. Его сердце давно уже оковано железным панцирем, но чтобы попасть в него - необязательно пытаться пробить в ней брешь, достаточно того, чтобы Гвидо дал ключи... А Гвидо дал ей их. Проехал такой огромный путь - как раз для этого.
- И не хочу никаких "потом". Это меня не устраивает. - Гвидо провёл тёплой ладонью по её щеке. Для заблуждения они уже зашли слишком далеко. Ну а этническая разница - в конечном итоге, в этом итальянцы и индейцы имеют сходство: в центре уклада их мира находится культ семьи, родственные связи играют большую роль, нежели слухи (должны, по крайней мере), и то, как живут они - это тоже можно назвать общиной. Это тоже "племя" в какой-то степени, от остального общества - в какой-то мере закрытое, по сравнению с другим обществом, особенно здесь, в Калифорнии, довольно небольшое. Что вызывает потребность выживать; и хотя и вызвано оно разными причинами - складывается эта потребность уже на протяжении столетий. Что индейцы, что итальянцы много лет выживают на американской земле, как бы много лет эта земля не пыталась выжить их. Но это и их земля тоже, в конце концов... Согласно американской конституции и американской же мечте. - Меня устраивает только "завтра". Кому именно из нас двоих ты задаёшь этот вопрос, Шей? - женщины не задают таких вопросов, если уверены; насколько сам Гвидо понимал женщин, конечно. И может быть, Шейенна не уверена больше в себе, чем в нём?.. Ладонь мягко соскользнула с её щеки на плечо, вторая, оторвавшись от столешницы, легла на другое. Гвидо посмотрел ей в глаза, серьёзно, но пылко - огонёк в его зрачках нагревал эту самую серую и прочную сталь. - Я вошёл в твой дом, познакомился с твоей семьёй... Преодолел много километров, чтобы это сделать. В том мире, откуда я родом - это означает многое. - он сделал то, что должен был бы сделать мужчина, пожалуй. Выбор за Шейенной. Выбор сейчас за Шейенной и её племенем. А он свой - сделал... - Так кому из нас ты задаёшь этот вопрос? Хочешь ли ты, чтобы я тебя украл?.. - или есть сомнения? Уголки губ слегка подёрнулись вверх, а огоньки в глазах стали хитрыми - хотя и ничуть не менее серьёзными. Приподняв руку, Гвидо протянул её Шей - ладонью вверх. Ему пора домой - или обоим им?.. Их дома, их семейства могут стать шире. Но это потребует времени... и дорога к этому расширению - ничуть не меньше.

+1

38

Какой по счету между ними такой тяжелый разговор? Шейенна уже сбилась со счету. Начиналось все тяжело, потом ее будто окрылили, потом совсем потерялась, и вновь тяжело. Неужели пока они не разберут все до камушка, не перемоют их от тины жизненной, не сделают свое озеро прозрачным, они так и будут мучимые сомнениями и всякими мыслями, гнать друг друга от себя.
- Я знаю, понимаю. Но, - пожала плечами, - в тот раз я была не права. Яне правильно истолковала все. Но Гвидо! – Шейенна сжала его пальцы. Закивала, - не имеешь права, ради Дольфо и Торри, ты должен видеть все, предвидеть каждый шаг и каждое слово. Не дать себя растоптать, растерзать и обмануть. Я боюсь… - она это сказала, замолчав. Так скрывала это слово, старалась не верить сама, но оно вылезло, прорвалось и итальянец его услышал. – Боюсь ошибиться, но не сама, а что со мной ошиблись. Я слишком долго была одна. И возможно я «ослепла», доверившись так сразу тебе. Устала быть всем для всех. И ты дал мне почувствовать, что, - она искала слова на потолке, бегая взглядом, на стенах, и нашла в его глазах, когда прикоснулась взором к ним, - ничего я не сильная, что могу скинуть с плеч что-то и почувствовать, что это не когда на тебя опираются, а ты. Когда решение вопросов можно предоставить кому-то, а самой сесть на диван и ждать результата.
Шейенна боялась боли, той с которой однажды встретилась. Она уже поверяла себя человеку, в итоге чего осталась одна. И слава богу что она осталась одна, а не с ребенком на руках, который бы повязал ее, приковал к дому, и лишил семью дохода, а главное младшего брата шанса на новый рассвет. Воспоминания были тяжелыми. Почему-то это не сгорело в ритуальном костре!? Зачем надо вновь ощущать все это! Теплая ладонь, коснувшаяся ее щеки, заставила выплыть из тревоги, посмотреть в глаза любимому человеку.
- Наверное, себе, - индеанка сделала глубокий вздох, чтобы сдержаться от слез и прочих болотных проявлений. Но это так трудно, особенно когда рядом тот, кто понимает тебя. – Я не ожидала, что так нужна тебе. Не ожидала, что нужна кому-то кроме своей семьи. Я и ждала, и нет тебя. Я хотела, чтобы ты приехал, и не хотела сталкиваться с твоим прошлым через тебя. В нашем мире тоже многое значит, когда мужчина «зовет» женщину. – Шей смотрела в его серые глаза, не зная, что дальше он спросит, что вытащит из ее души, что заставит рассказать и увидеть. Индеанка ощущала себя неким сундуком, из-под крышки которого Монтанелли достает очередной для себя секрет. Почувствовав как его крепкие руки легли ей на плечи, слегка сжимая, заставляя Шейенну щекой потереться о пальцы мужчины, опустила взгляд на раскрытую ладонь. Вновь подняла глаза к нему, с тихим придыханием ответила, - да! Хочу! Безумно! – Шейенна вложила свою ладонь в его, как в знак того, что отдает себя ему полностью и без остатка, что готова идти, куда он поведет. – Люблю тебя!
Чай уже остыл. Пирог остался сиротски стоять на столе, так и не начатый. А на столе остались отпечаток его ладони и ее пальчиков, как знак того, что двое были тут.

+1

39

Да... Гвидо понимал, что Шейенна хотела сказать. Наверное, ему даже уже и приходилось в своей жизни услышать нечто подобное, потому что Шей - не первая сильная женщина, встретившаяся ему на жизненном пути; и не первая сильная и уставшая от собственной силы, пожалуй, тоже - и можно было бы сказать, что ему везёт на таких... но никакое это не везение. А чистая психология, пожалуй. Монтанелли давно уже понял это, и принял это - принял себя, таким, какой он есть: по-честному, он достаточно сложный человек, чтобы его могла выдержать только сильная женщина, у слабой же этого не получится сделать. И искал он всю жизнь таких осознанно, в молодости - подсознательно, став старше - уже и открытым разумом. Но одно было неизменно... при всём при этом, он искал женщину - в первую очередь, женщину. И не сказать, чтобы это очень сильно помогло ему понять женскую натуру, вероятно, но всё же, что оставалось неизменным - так это уважение Монтанелли к Женщине, к материнству, и ко всему тому, что они могут на самом деле выдержать.
Возможно, собственная жена пыталась сказать ему то же самое, что говорила сейчас Шей, но он просто не понимал этого так же хорошо?.. И это делает Шей не такой уж неправой, наверное, но и ему тоже - в каком-то виде и в какой-то степени, даётся возможность исправить свои ошибки. Никому не стоит пытаться быть слишком сильным, если он не желает превратиться в камень. Гвидо напоминает себе об этом периодически; однако - ему не всегда это удаётся. И если быть до конца честным, порой он просто боится показаться мягким, хотя по своей природе человек и не злой. И власть, что он получил в свои руки - действительно портит, но каждого по-своему. Кого-то расслабляет, кого-то балует, кого делает гордым, а кого-то - сушит. И в конечном итоге, в силе нету никакого смысла, если сильным тебе быть не для кого... что сказать, опасения Шейенны - не беспочвенны, но и пространны настолько же.
- "Ослепла", привыкнув к своей "слепоте"... и всё ещё боишься перемен, да?
- разорвать одиночество непросто, если привык к нему; даже если оно становится в тягость. И на опыте Гвидо, не факт, что у него получилось бы разорвать собственное, если бы его судьба не дала возможность для его прошлого нагнать его настоящее, подарив ему сына, лишив его этого одиночества, слишком резко и слишком быстро. Если бы не Дольфо, вероятно и не было бы и Виттории тоже, не было бы ничего. И Гвидо продолжал бы жить жизнью холостяка, которому можно не задумываться о будущем. Монтанелли не боялся перемен. В его жизни они наступили так быстро, что не то, что бояться их - порой и обдумывать их много времени не оставалось. - Ты так привыкла к своему грузу, что тебе кажется, что вы с ним теперь - одно целое... - хотя и в этом есть очень много правды, она и её братья, её родители и есть одно целое. Семья. Та семья, что для людей его круга, не просто белых людей, а итальянцев, тоже и есть - единое целое. - Не надо скидывать. Раздели его. - а тому, кто цепляется за прошлое, не помогут ни молитвы, ни ритуальные костры; прошлое не может просто сгореть. И не стоит отправлять его в костёр без остатка, в конце концов, именно прошлое делает людей теми, кто они есть, прожитые мгновения дают им опыт, знание - мудрость. - Перемены уже наступили. Не их ли ты хотела, примерив форму официантки "Маленькой Сицилии"? - Гвидо тихо усмехнулся, мягко посмотрев ей в глаза. Может, Шейенна и не хотела этих перемен, наступили они без её помощи; но она хотела управлять ими - вот это на самом деле зависело от неё. И с тех пор, и действительно, очень многое изменилось. Хотя и никто не предполагал, что изменится всё так, но... Сбежать к прежней жизни у Шейенны не получится ни так, ни иначе. С очищением или без, надо двигаться вперёд, а дороги - их множество. В том числе, и путь одиночества у них обоих есть и сейчас в числе возможных.
- Моё же прошлое - часть меня самого, как твоё - часть тебя. - и не встретиться с ним совсем - не выйдет. Это не означает, что нужно посвятить во всё, конечно, но и всего скрыть не получится тоже. Не означает, что нужно топить друг друга в потоке прошлого; но и делать этот поток болотом тоже не следует. Человеку - как дереву, не стоит забывать о своих корнях. Иначе он может лишиться питания вовсе.
- На свой вопрос ты ответила... - улыбнулся, мягко сжимая её ладонь в своей; и, склонившись к столу, мягко коснулся её губами, затем прижал к своему лбу на несколько мгновений, прикрыв глаза - словно принимая это желание идти за ним и благословляя его... Он уже немолод; он потерял нескольких "ведомых" на своём пути; а другие - на пороге того, чтобы начать идти самостоятельно, повзрослев. Но ему всё ещё есть, кого вести... и от кого ждать поддержки в пути. - Люблю тебя. - отвечает он Шейенне, на тон тише. И поднимает взгляд, где языки пламени наконец-то пришли от хаотичного колебания к спокойствию; и это спокойствие отражается и в глазах Шей. И это будет посильнее любой религии, молитв и ритуальных костров, пожалуй. Но вместе с тем, проще. Любовь не обязана быть сложной. Сложности - их создают люди...

+1

40

Шейенна хотела отвертеться от некоторых вопросов Гвидо, уводя его в сторону, но он будто листал ее как книгу, останавливаясь на пробелах страниц, которые не затронула печать жизни, сомневаясь, выискивал события и вставлял туда. Она впервые, ну кроме деда, отца и Нери наверное, встречает человека, от которого ей скрыться очень трудно. Особенно когда он держит ее руку в своей.
- Боюсь. Остаться за порогом, когда передо мной закроют дверь и не впустят. Боюсь не понимания твоих парней. Ну кто я и кто ты! – да, как бы не говорил Мескана, что его жена хоть и не итальянка, но все равно ее приняли. Но для Шей испанцы и итальянцы это почти равнозначные нации. – Знаю, ты скажешь, что тебе все равно. Просто не могу избавиться от этого чувства. Оно вот тут, - провела кулаком по груди, - засело и растет. Из вигвама хоть не выходи.
Сложно оказаться перед такой лавиной, которую на нее опрокидывает итальянец. Конечно, если отбросить все сомнения и подумать как Женщина, с ее коварными замашками и тем тонким чувством каждой слабой половины человечества – приезд Монтанелли показал Шейенне многое. Должно польстить. Ведь он хотел именно ее, бросил все, пусть ненадолго и приехал. А мог и махнуть рукой, мол, пусть бегает дальше, что я маленький. Но нет.
- Привыкла. Только сейчас это понимаю. Срослась, как вторая кожа, панцирь. Понимаешь, - индеанка откинула с его лба прядь волос, перебрав пальчиками, - как разделить? Тебе своих проблем мало? Тут проще тебе со мной делиться, как проблемами, так и заботами. И я готова к этому. Правда, готова. – услышав о своей «актерской! Игре, улыбнулась, - не вспоминай. Полнейший экспромт. Я не знала как еще. А Джо даже не удосужился подсказать, кроме имен. Я так боялась потом, что ты моего знакомого уволишь. Удивлен? Я не говорила? – приподняла брови, - он у тебя повар. Мой сокурсник. Сама не знала. Случайно встретила на улице, когда бродила и искала выход на тебя или Френка. – кивает, - хотела. Но не ожидала, что они будут столь глобальными. И хорошо, что они такие.
Она прижалась гудами к его макушке, прикрывая глаза. Что еще она могла сказать, когда Гвидо все прочел сам, она лишь пару слов расшифровала. Сегодня он узнал весьма многое о ней, что сама женщина скрывала далеко в уголках своей памяти.

Вв

http://carlotadipietro.com/tmp/600x-b72d0ebf9f1cc91394b1d8e0fff6f3fd.jpg

Внутри будто все улеглось. Шейенна ощущала себя спокойно текущей рекой, будто водовороты в ней перестали вертеться, подземные ручейки грунтовых вод засыплись песком. Душа как водная гладь зеркало, ровное, неподвижное. И тут Шей понимает, что вложив руку Гвидо в ладонь, тем самым увозит себя отсюда. Не завтра, когда она хотела с дедом посидеть, поговорить, а именно сегодня, сейчас. Потому  что Монтанелли ждали дома.
- Я сейчас.
Оставив мужчину одного, Шейенна ушла наверх, по пути распахивая халат, чувствуя как прохладный воздух, то шел из открытого окна, приятно обволакивает ее обнаженное тело. Она знала, что делает. Она разобралась в себе до конца, и готова доказать всем и вся, что она будет рядом с этим человеком, чего бы это не стоило ей потом. Потому что так надо. Потому что так считает она, Шейенна. А до другого пока ей нет дела. Переодевшись, девушка нашла свою сумку мирно покоящуюся на тумбочке. Она приехала сюда без ничего. И увозить пока не собиралась отсюда тоже. Это ее дом. И мало ли, он может понадобиться. Им будет куда приехать, если  что. Но как она была близка в мыслях к тем событиям, от которых ее старался оградить Гвидо.
- Я готова, - принесла его одежду, аккуратно сложенную стопкой. И лишь носок и куртка пострадали от знакомства с Йовлиантой. – поехали домой?

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Слияние двух душ