Jack
[telegram: cavalcanti_sun]
Aaron
[лс]
Lola
[icq: 399-264-515]
Oliver
[telegram: katrinelist]
Mary
[лс]
Kenny
[skype: eddy_man_utd]
Rex
[лс]
Justin
[icq: 28-966-730]
Kai
[telegram: meowsensei]
Marco
[icq: 483-64-69]
Shean
[лс]
внешности
вакансии
хочу к вамfaq
правилавк
телеграмбаннеры
погода в сакраменто: 26°C
Тайлер фыркает и кривит губы в горькой усмешке. Открывает рот, собираясь ответить как-нибудь грубо, потому что умеет...Читать дальше
RPG TOP
Forum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Путь в никуда


Путь в никуда

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

Amelia & Shean
14 апреля 2016, вечер
Дом Шона

Весь участок знал о том, что у Шона тяжело заболела дочь. Люди были готовы оказывать посильную помощь. Но капитан от неё отказался, решив, что справится самостоятельно. Все пожали плечами и ушли разгребать свои проблемы, менее значимые, но не менее сложные. И никто, совершенно никто не подумал о том, что метод Бреннана окажется не совсем традиционным...и законным. Возникает резонный вопрос: что делать с этим знанием, если оно все же на тебя упало? Сделать вид, что ничего не происходит, или же попытаться остановить чужое падение в бездну?
... А что бы сделали Вы?

+3

2

За окном – один из тех жутких дней апреля, когда ветер гонит по небу черные тучи, сулящие не только проливной дождь, но и грозу. На улице темно с самого раннего утра, как будто и не рассветало вовсе. Настроение у всего участка подавленное, все слоняются по зданию в полнейшей тишине, задумчиво передавая друг другу папки и документы. Была ли тому виной погода или что-либо ещё? Скорее всего, здесь имело место быть несколько факторов. Весь участок, в частности отдел по расследованию убийств, пребывали в глубокой тоске и печали по поводу ситуации, сложившейся в семье Шона. Даже Лею всё это затронуло, хотя она очень долго старалась не допускать до себя все это. Она не хотела думать, переживать и приходить к очередному осознанию, что жизнь – непредсказуемая штука. Ещё несколько месяцев назад Сара смеялась и радовалась жизни, а теперь лежит в палате госпиталя, забитой различной аппаратурой и ждет чуда. Того же чуда ждут её родители. И весь участок. Никого не обошла стороной это ситуация, другое дело, что люди старались не показывать свои эмоции и переживали эту чужую трагедию исключительно в своей душе. Никто не говорил вслух, никто не обсуждал. Все молчали, теряясь, когда на пороге участка показывался Бреннан. Лея тоже ни с кем ничего не обсужадала и ни к кому, кроме Макса, не лезла. Она старалась не отвлекать Шона по пустякам и не пустякам тоже. Она старалась вообще находиться где-то в недосягаемости, где-то в параллельной от него вселенной. Лея не тот человек, который умеет поддерживать и помогать. Она  скорее все испортит, чем добьется чего-то хорошего. Поэтому она предпочла обратиться к брату, который мог заполучить допуск к карте девочки. Через Макса же Лея помогла найти хорошего врача, который бы не запросил баснословный гонорар за свою работу. Лея сделала всё, что от неё зависело, но сделала это, оставаясь серым кардиналом. Не зачем семье Бреннан знать, кто и зачем им помогает. Лишняя информация, не более того.
Каждый справлялся со сложившейся ситуацией по-своему. Увеличилось число раскрытых преступлений, полицейские стали работать более ожесточенно, стараясь уберечь себя от психологического давления. Так же весь отдел посчитал нужным сдать кровь в госпитале. Они ничем не могли помочь Саре, но они могли помочь сотне других детей. Хотя позже Лея всё-таки узнала у Макса, что чем-то они девочке все же помогли. Чья-то кровь ей подошла, но ответить чья – Макс не смог. То есть на некоторое время весь отдел стал донорами, проникнувшись желанием отбить лапы смерти хоть от чьей-нибудь жизни. Лея практически жила в госпитале, хотя раньше её туда и пряниками нельзя было заманить. Сейчас она с удовольствием шла на прием к Максу, каждый раз прикрываясь различными делами. У него можно было выдохнуть и рассказать о своих чувствах, не беспокоясь о том, что Макс удивится её слезам. Там, за закрытыми дверями, можно было спустить нервное напряжение. Может быть, стоит сказать Шону, что общение с психиатром нехило помогает? Или… кажется, он ясно выразился, что они справятся  сами.
За окном – один из тех жутких дней апреля, когда больше всего хочется забиться в угол, обнять свои коленки и рыдать под орущий на всю квартиру немецкий рок. Но Лея сидит на работе, задумчиво перебирая папки с документами. Нужно разобрать новую, её только что прислал курьер. Там, кажется, было что-то про убийство наркомана. Или не убийство. Впрочем, не важно. Лея всё равно отрыла папку, параллельно поджигая сигарету. Все давно уже забили выходить из помещения, почему и не удивительно, что весь участок утопает в клубах дыма. Нагромождение каких-то листов и фотографий. Листочки девушка отложила, а вот фотографии решила рассмотреть внимательней. Смотрела, листала. Пока не наткнулась на одну очень любопытную вещь. Лея наклонила голову, вглядываясь в картинку. Ей показалось, да? Ей показалось, что это Бреннан стоит в углу? Что он там делает? Это были фотографии, снятые одним из сочувствующих полиции в крупном наркопритоне. Тайно. Вы понимаете это? Лея подошла к окну, продолжая держать фотографию в руках. Она курила, пытаясь справиться с напряжением. Из-за сдачи крови от таблеток пришлось отказаться. Но проблемы с контролем собственных чувств и эмоций всё равно никуда не делись. Лея смотрела на картинку, нервно теребя сигарету. Показать кому-либо, чтобы удостовериться? Или сразу же закопать Шона? Что делать в такой ситуации? Вот и Лея не знала. Просить помощи было не у кого. Нужно было выпутываться самой, выпутывая и Шона. Выкинув остаток недокуренной сигареты в окно, Амелия взяла в руки телефон, она быстро набрала номер Шона:
- Привет, - они уже давно были на «ты» и называли друг друга по имени, - ты сейчас дома? Я могу подъехать к тебе? Мне нужно задать тебе пару вопросов. Нет, по телефону говорить об этом неудобно, - получив разрешение подъехать Амелия вышла из участка, прижимая к себе фотографию, неаккуратно засунутую в какую-то папку.

Машина мчалась к дому капитана, её заливали потоки воды, что лились с неба. Ливень всё-таки случился. Дороги были скользкие, но Лея мало обращала на это внимания, она была хорошим водителем, чтобы позволить себе немного превысить скорость. Главное, не попасть в аварию из-за какого-нибудь менее опытного и менее удачливого водителя. Лея надеялась, что доберется до дома Шона быстро и целая. Но это не мешало её рукам трястись. Почему-то нервы у неё именно в этот момент решили сдаться. Она переживала. За него. И за то, что он делает. А то, что делает что-то незаконное, чтобы спасти своего ребёнка, ирландка уже даже не сомневалась. По дороге она несколько раз принималась за сигарету, но лишь зря поджигала. Тут же выкидывала, возвращая руку на руль. Хаотичные движения, хаотичные мысли. Контроль. Контроль над собой и ситуацией в целом Амелия теряла. И не знала, что с эти делать. Как и не знала, что будет делать, когда окажется на пороге дома Бреннана. Думала, что справиться спонтанно. Но справится ли? Она не просто так была пациенткой психиатра. У неё были крупные проблемы, которые на фоне отмены препарата, проявляли себя во всей красе. Особенно сейчас. Когда нервы брали свое.
Додумать, что делать, Амелия не успела. Она подъехала к дому Шона. Вышла из машины под проливной дождь, чтобы тут же намокнуть. Черная толстовка слишком быстро начала впитывать в себя воду, как и светлые волосы. Ускорившись, Лея забежала на крыльцо. Нажала на кнопку звонка. Несколько раз нажала, все также прижимая к груди папку с документами. Нетерпеливо ждала, когда откроются двери.
- Привет ещё раз, - Амелия поздоровалась ещё раз, входя в дом, - куда идти? – пошла куда-то за хозяином. А когда вошла – сразу же начала разговор. Чтобы не оттягивать. Молчать и делать вид, что всё прекрасно, Лея не могла, - Шон, у меня к тебе всего один вопрос: что всё это значит? – девушка протянула ему фотографию, которую достала из папки по пути. Она не была дурочкой, она прекрасно понимала, что всё это значит, но ей нужно было услышать его объяснение. Или оправдание. Хоть что-нибудь, - ты понимаешь, что вот это – равносильно прыжку в пропасть? Ты понимаешь, что катишься по наклонной? Ты хоть что-нибудь из всего этого понимаешь, - она устало опустилась куда-то на диван или кресло, - объясни мне, пожалуйста. Потому что я не знаю, что думать. Нет, я знаю, что думать, но не хочу это делать.

+3

3

Десять лет. Достаточно времени, чтобы расставить в жизни приоритеты, разобраться с отсутствующим ранее смыслом, привести в порядок планы на будущее. Десяти лет вполне достаточно, чтобы стереть в памяти ненавистный отрывок, каждый день, каждую ночь напоминающий о себе в отголосках, до крика пронизывающих сердце и оставляющих после себя все больше кровоточащих ран. И так каждый день, каждую ночь, пока не замерзает в страхе взгляд. Казалось бы целая вечность, на деле - жалкие секунды. Не так уж страшно, когда за ними приходит пустота. Куда сложнее в трепете ночном под стоны умирающих надежд ожидать их снова, снова, снова. Невыносимые секунды, им нет конца, одно лишь продолжение - минуты, часы, дни, недели, месяцы. Целые годы бесконечной, кровопролитной бойни трезвого осознания истины с желанием, неумолимым, неведомо страстным, эту истину уничтожить. Белый флаг ни в одной руке не подымется, оружие ни за что не опустится, пока не слетят все до единой вражеские головы. Каждое падение, каждый удар отдается в сердце тупой болью. Болью, с которой бессмысленно бороться, с ней приходится учиться жить, терпеть ее резкие, импульсивные перепады, чувствовать, как тебя медленно, но верно разрывает на куски, и смутно, в гложущих душу сомнениях представлять, надеяться, иной раз слезно молиться, падая и разбивая в кровь колени, что конец уже совсем близко. Он здесь. Нужно сделать всего лишь шаг.
Он сделал шаг, за ним второй и третий. Навстречу висящему на стене шкафчику, который за дверцей, скрипом молящей не трогать ее лишний раз и как можно скорее оставить в покое, скрывал запас на черный день. В помятых джинсах и столь же негожей рубашке, едва ли заправленной в брюки, мужчина передвигал ноги устало, как не свои. Не слушались онемевшие от бессилия руки, и голос пропал, сделался тихим и чуждым, когда он бросил что-то неразборчивое себе под нос, неуклюже врезавшись мизинцем левой ноги в дверной косяк. Взял из шкафчика первую попавшуюся под руку бутылку, ею оказалась открытая еще в позапрошлом году бутылка джина, на одну треть опустошенная, чуть не уронил ее, когда закрывал дверцу на ключ, вечно торчащий из замочной скважины, после чего, держа выпивку крепко в руках, вернулся в гостиную, где поставил бутылку на журнальный столик, что стоял подле дивана в середине комнаты. За зашторенными окнами незаметно смеркалось - в гостиной царил полумрак и тишина, настенные светильники и бра были выключены, как и лампа, висящая манящей петлей под потолком. Только телевизор работал в беззвучном режиме, в свете которого периодически дрожала темнота. Мужчина с осторожностью сел на диван, выдыхая и отдаваясь в объятия скрипящей кожи, откинулся на спинку и уткнулся пустым взглядом в экран. Заканчивался выпуск вечерних новостей, за которым следом закрутился какой-то сериал, похожий больше на утопию, нежели на что-то реально и доступное. От этого воротило. Где-то там, на столике, лежал пульт, но Шон продолжал неподвижно сидеть на диване и смотреть в железную пластину, пусть со стороны больше казалось, что смотрел он сквозь, и взгляд его был сосредоточен не на экране телевизора - взгляд его метался в пустоте, которой не было конца, одно лишь продолжение.
Звонок. Входящий. Стандартный рингтон разорвал тишину не сразу, постепенно набирая громкость. Мужчина взял с подлокотника мобильный телефон и, не глядя на дисплей, ответил на вызов. Его сейчас совершенно не интересовало, кто хотел до него дозвониться в такое..в такой ситуации. На работе он взял несколько отгулов, по определенным, известным ему одному причинам (назначил себе замену и без объяснений исчез, ему нужно было побыть одному и подумать), Алана поехала к дочке в больницу, чтобы поговорить с врачом и узнать об их "перспективах" на будущее, которого уже могло у них и не быть. Посему допекать его бессмысленными звонками и пустыми соболезнованиями было особо некому. Все без того знали, что ничем не смогут помочь - сделают только хуже. И молчали, как молчал до сей поры телефон. По привычке, выработавшейся за долгие годы службы в полиции, бросил твердо в трубку: - Бреннан, - и услышал в ответ голос Амелии, довольно спешный и неровный, но вполне адекватный, пусть эта девушка и адекватность едва ли были совместимы. Выслушав до конца, мужчина не нашелся ответить ничего, кроме банального: - Да, я дома, приезжай, - все так же уверенно и твердо, как будто ничего не произошло. И вправду, для них ничего не произошло, для них царил полный порядок и никого не нужно было спасать. Положив телефон на прежнее место, Шон вернулся к экрану. Просидел так еще минут десять, быть может пятнадцать. До слуха доносилась барабанная дробь дождя, отбивающего по окнам с крышей спешный вальс. И только спустя десять-пятнадцать минут после звонка он задумался: зачем Лее понадобилась приезжать к нему домой и о чем нельзя говорить по телефону? Сжав рукой перевязанное под рубахой плечо, мужчина мельком пробежался по воспоминаниям о том злосчастном вечере, когда оступился и напоролся на клыки. В том была исключительно его вина, и он верно нес наказание за совершенный промах, но никого другого втягивать не собирался - следы зачистил за собой, разобрался со свидетелями и уничтожил все, что могло бы даже косвенно указать на него. Тем более прошло уж больше трех недель, так не пора бы всему забыться? Ничего не было. Ничего, мать его, не произошло. Бэн плавно поднялся с дивана, обошел столик и выключил телевизор. Джин оставил стоять на прежнем месте, включил большой свет и окинул взглядом гостиную. Лежало все на привычных местах, как обычно, за исключением бутылки, нарочито оставленной и мозолящей взгляд. Капитан не пил. Уже как десять лет.
Звонок в дверь. В чистой рубашке с длинным рукавом и высоким воротником, дабы не видно было перевязок и рассасывающихся синяков, Шон пошел к входной двери, посмотрел в глазок и уже через несколько секунд, отворив оба замка, впустил девушку в дом, - Проходи вперед, сейчас направо, - они оба оказались во все той же гостиной. Амелия не стала тянуть резину и протянула мужчине фотографию, которую он взял в руки как будто неохотно - у него попросту не было на то сил. Девушка говорила, взволнованно и импульсивно. Действительно, в этом фото было куда больше причин для волнения, чем можно представить на первый взгляд. И Лея это понимала, как всегда понимала. Одного взгляда на снимок ему оказалось более чем достаточно. Он был уверен, что уничтожил все, что нечего больше опасаться. Как вдруг всплыла эта чертова фотография. Силуэты расплывчаты, но его лицо, его профиль..как же опрометчиво, глупо, - Не самая удачная моя фотография, - шутливо парировал Бреннан, возвращая Амелии фото, - могли бы и получше снять, - если бы знали, кого именно снимать, однако он никак не попадал под подозрения, что, не много не мало, спасло ему жизнь. Это была авантюра, единственная, за которую он решился взяться за всю свою карьеру полицейского, и последняя, в том не было сомнений. Риск не оправдывал себя, - Ты имеешь право думать, что хочешь, и делать то, что считаешь нужным. Однако это фото и то, что скрывается за ним, Амелия, тебя ни коем образом не касается, - холодно под конец, скорее даже грубо, но капитан не имел ни малейшего желания делить свою сугубо личную жизнь, ограничивающуюся совсем не отношениями, постелью, семьей и прочей романтикой, с кем либо, кроме...даже Алана не была тому исключением. Что сказать, Лея и подавно, - можешь сдать его, мне плевать, - ему было плевать. На все, кроме нее.

+3

4

Лея смотрела на Шона и не узнавала его. Куда делся человек, который всегда там мягко направлял её, исправлял её ошибки и помогал справиться со сложной ситуацией? Куда он запропастился? Он растворился в своем горе, в безысходности ситуации, в отсутствии какого-либо выхода. Лея его понимала, даже слишком хорошо понимала. Нет, у неё никогда не было больного ребёнка, нет, никто не умирал у неё на руках, а она не осознавала, что не сделала то, что теоретически сделать могла. Но она смотрела в лицо той бездне, куда стремительно катился Шон. Она побывала на том краю. Воспоминания не потускнеют никогда. Воспоминания останутся вместе с ней навсегда. В тонких линиях шрамов вдоль хода вен на обеих руках и сотни дыр в душе, которые не закрыть ничем. Человек, однажды рискующий свалиться в пропасть, изменится раз и навсегда. Амелия не хотела, чтобы Шон видел тоже, что и она. Она не хотела, чтобы он испортил себе жизнь своими тупыми поступками. Да, она считала их тупыми и не находила оправдания им. У него болеет, умирает ребёнок? Так какого же хрена он ввязывается в наркоторговлю вместо того, чтобы быть рядом с дочерью? Пытается найти деньги? А легального ничего не было? Выхода нет только из гроба, в других местах он есть. Может быть, стоило попытаться?
Очень хотелось подойти и тряхнуть его хорошенько. Чтобы он включился, чтобы он заработал. Сейчас это был не человек, это был призрак, который говорил знакомыми словами и смотрел глазами Шона. Хотелось показать ему, что бывает, когда ступаешь на такой путь. Но своим примером Лея вряд ли бы чего-то добилась. Да она вообще вряд ли чего-то здесь добьется, можно даже сказать, что зря она пришла. Почему её тронула эта ситуация? Она не из тех, кто помогает людям направо и налево. Она окружила себя двумя-тремя близкими друзьями, ради которых готова на все, но Шон явно в эту компанию не входил. У них даже никогда не было никакого намека на дружбу. Они никогда не встречались за пределами работы. Их всегда связывал только участок, да общие дела. Так с чего же тогда? Лея не понимала и не особо старалась понять. Она пошла на поводу у своего сердца, которое к слову говоря, никогда не отличалось трезвостью ума. Оно вообще периодически вводило блондинку в абсолютный ступор. Сегодняшний случай не исключенье. Ну, да и бог с ним. Уже пришла. Начатое нужно доводить до конца.
- Извини, фотограф не профессиональный, - так себе шуточка. Лея передернула плечами. Влажная толстовка прилипала к открытым частям тела и дарила целый спектр ощущений. Не из той области, что были бы приятны. Боже, где же те времена, когда мокрая до нитки толстовка и растрепанные волосы были самой большой проблемой в жизни Амелии? Лучше бы ей вечно было пятнадцать и другие люди решали за неё, что делать, как делать и когда делать, а она периодически выпендривалась. Сама она была не готова становиться тем человеком, что направлял бы других. Но вот взялась за это дело. Зря, конечно, но кто-то же должен вставить мозги на место Бреннану, раз сам он это сделать не в состоянии.
- я в курсе, что лично меня оно не касается, - в тон ему ответила Лея. Они будут цапаться? Что ж, если он так хочет с ней поссорится. У неё тоже терпение не бесконечно и однажды она действительно тряхнет его хорошенько, - да ты, похоже, вообще не понимаешь, ни что ты говоришь, ни что ты делаешь, - Лея стянула с себя влажную кофту. Разговор будет долгий, и у неё нет абсолютно никакого желания сушить толстовку на себе. Прекрасно высохнет и на спинке стула, куда её водворили.
- Какого будет узнать это ей? Узнать, что ты лезешь туда, куда ни один нормальный человек не полезет. А она узнает, поверь мне. Дети такое чувствуют, они такое видят. Знаю, что ты сейчас скажешь. Да у меня нет детей, но я была тем ребёнком, родители которого ввязались в подобного рода дела. По малости лет никто не обращал на меня внимания, но я видела, также как видит сейчас Сара, что ты с собой делаешь. Ты делаешь это ради неё? Так какого же хрена…? – Лея не договорила. «Так какого же хрена я застаю тебя дома, когда ты должен быть рядом с ней?!». Она злилась на него, черт побери. Он сам того не ведая, затронул ту часть её души, которую лучше бы никому и никогда не трогать. Это не лучшая часть её души и жизни, что она хотела бы показывать людям. Он выводил её из себя. Она бесилась и отрыто ему это показывала. В какой-то момент она все же решила досказать свою мысль, - Так какого же хрена я застаю тебя дома, когда ты должен быть рядом с ребёнком, черт тебя за ногу дери?! Почему ты сейчас сидишь дома, как хренов затворник, вместо того, чтобы держать дочь за руку? И не говори, что ты пять минут собирался поехать в больницу. Не собирался, раз позволил мне приехать, - единственная цель, которую преследовала Амелия, заставить его чувствовать хоть что-то, кроме горя и боли. Где злость, где обида на несправедливость мира? Где все это? На дне колодца самоубийц? – то немногое, что можешь сделать ты – это быть рядом. Всё, - Лея бы сейчас что-нибудь с удовольствием сломала. Голову Шона? – если у вас нет денег на лечение, нужно было об этом сказать. Не поверишь, но именно для этого существует рот. Чтобы говорить. У тебя ведь есть друзья! Они не всесильны, но и ты не господь бог. Они могут помочь. Даже, мать твою, я не бесполезна в этой ситуации. Стоит только попросить. Но нет, твоя чертова самодеятельность! – нервным рывком убрала прядь волос за ухо. Мешали. И ещё больше бесили, - Рассказать, к каким последствия она приводит в 90% случаев? Могу в красках расписать, - надо было, наверное, позволить вставить ему хоть слово. Но Лея уже начала говорить и не собиралась униматься, пока не скажет до конца все, что думает в данный момент, - Не мне тебя учить, «хотя почему не мне? Ты может и старше, но явно не бывал там, куда умудрилась залезть я», но больше, видимо, некому. Придется сидеть и слушать меня. И мне плевать, если ты не хочешь. Придется, - блондинка сложила руки на груди. Он сам её довел. Не нужно было трогать её, нужно было просто молча забрать фотографию, промямлить пару слов и отправить её восвояси. Но нет, значит, нет, - Сара ещё не умерла, а ты уже прыгаешь в пропасть. Будь так сказочно любезен, не делай это хотя бы на глазах у ребёнка.

+3

5

Зачем она приехала и чего хотела добиться пустыми разговорами? Несмотря на то, что они работали вместе несколько лет и хорошо друг друга знали; несмотря на все то, что их к тому моменту связывало, они были чужими людьми. Много воды утекло с той поры, когда они впервые сцепились в борьбе за парковочное место. Всего хватало с лихвой: и плохого, и хорошего, и даже того, о чем без стыда в глазах было не вспомнить. Раз ступив против самих себя, они стали отличной командой и успешно расследовали даже такие дела, какие редкий детектив, спустя несколько недель безуспешных попыток добраться до истины, не назовет тупиковым. Взять того же Хайдена - мальчишку, "сбежавшего" из детского дома, - им удалось не только поймать преступника, но и найти ребенка живым. Помнится, Шон тогда даже ослушался приказа начальника, по разумению которого дело должно было быть передано в другой отдел. Нету тела - нету дела, кажется, именно так он тогда выразился, на что капитан ответил, мол сделает в лучшем виде, а сам взял ноги в руки, Амелию - в охапку, и вперед искать мальчонку. Сержанту, к слову, он так же ничего не сказал по этому поводу, заверив, что все улажено и беспокоиться не о чем. По началу начальник хотел стереть его с лица земли, но когда Хайдена нашли помятым, но вполне себе целым, сразу сменил гнев на милость и боле никогда не вспоминал о проступке Бреннана. Почему Шон не сказал тогда Лее о своих планах? Не хотел подставлять и портить девчонке карьеру. Она ничего не знала, может и сейчас не знает, поэтому вина, если бы она все таки повисла, потянула бы к ответственности только его и никого другого. И дело было даже не в благородстве или доброте душевной, просто был он таким уж человеком, заслужить доверие которого не так просто, как кажется на первый взгляд. С Амелией они никогда не могли найти общий язык. Каждый раз, когда вступали в очередную стычку, кому-то из них все равно приходилось идти на компромисс. У них было много общего как в прошлом, так и в настоящем, но всему этому мешала одна большая проблема: обоюдная непереносимость. Ну вот не переносили она друг друга, и ничего с этим поделать, как бы ни старались, не могли. После нескольких попыток, в первом же ходу потерпевших крах, Бэн понял, что бессмысленно идти напролом, лучше стоять и с ангельским терпением держать оборону. Сейчас же Лея била по самому больному, сама того не осознавая, пробуждая зверя. Шон никогда не лез в чужую жизнь и не терпел, когда кто то без разрешения вторгался в его сугубо личное пространство.

- Тогда какого черта лезешь? - Севшим голосом огрызнулся Бреннан, стараясь держать себя в руках. Он мог ее понять, когда она закатывала истерики на работе и вступала с ним в спор на глазах у начальства, и простить за то, что она регулярно грубила и не скупилась на оскорбления, не стесняясь высказывать свою точку зрения вне зависимости от того, уместно то было или нет, но сейчас Амелия медленно, но верно переступала через всякие границы дозволенного. Да, они не на работе. Да, сейчас он не ее начальник, приказам которого она обязана беспрекословно подчиняться. Да, она имела право на него злиться, как минимум за тот снимок из наркоотеля. Однако это никак не оправдывало ее и все то, чем она смело и одновременно с тем весьма опрометчиво бросалась в его адрес. Что она вообще знала? Она даже понятия не имела, что происходило в их семье. При этом рьяно обвиняла его, с упертостью овцы доказывая, что он не прав.

- Какого же хрена? Что я делаю ради нее? Ты, дрянь, думаешь хоть, о чем говоришь? - Его терпению подходил конец, а О,Драйвер все не замолкала. Он мысленно просил ее заткнуться и как можно быстрее проваливать из его дома. Бреннан не был тем человеком, которого стоило бояться до дрожи в коленях. Он чаще всего производил впечатление доброго, слегка мягкотелого представителя закона, который не только имеет понятие о справедливости, но и изо всех сил борется за нее. Однако не зря говорят, что в тихом омуте черти водятся. Шон был отзывчивым и добродушным не потому, что уродился таким или был так хорошо воспитан. Он научился быть таким для того, чтобы не просто выжить, а зажить нормальной, полноценной жизнью. Быть сиротой не так простой и не каждому ребенку такая ноша по плечу. Его научила жизнь, как бороться за свое место под солнцем и сохранить при этом остатки достоинства. Это гребанная жизнь заставила его изо дня в день надевать различные маски и быть исключительно тем, кем его хотели видеть окружающие. Он научился скрывать то, что людей отталкивало, и со временем, покорившаяся ему наука стала для него стилем жизнь, пусть время от времени из недр прошлого вырывались воспоминания о том, каковым было его истинное "я". - Все сказала? - Злость. В его голове появилась злость, та самая, что заглушала собой боль и отчаяние. Шон понимал, что ничего хорошего из этого не выйдет, но и останавливаться не собирался: кто то должен был поставить ее на место. Даже если сейчас ему того сделать не удастся, он не сомневался, в будущем это обязательно сделает кто-то другой. Кто-то гораздо умнее и сильнее него, кто то гораздо злее. - Верно, не тебе меня учить. И то немногое, что я могу сделать ради дочери, это послать тебя со своими нравоучениями. Думаешь, ты такая умная? Мозгов ни грамма, а еще даешь советы. Ты никто, Амелия! Никто. Пустое место. Каким была для него тогда, таким остаешься и по сей день. Поэтому тебя не замечали родители, поэтому ты никому не была нужна. Изменилось ли что-то с тех пор? Вряд ли, раз ты пришла вправлять мозги убитому горем старику. И кто мне говорит о самодеятельность? Не та ли полоумная, что бросилась под пули ради своей детской любви? К чему же, скажи на милость, приводит твоя гребанная самодеятельность в 90 % случаев, м? Верно, О,Драйвер. Страдают невинные люди.

Шон не останавливался ни на секунду, с каждым словом все сильнее повышая голос. Он недвусмысленно послал ее с фото, но вместо того, чтобы молча уйти восвояси, она осталась. Хотела раздуть конфликт на ровном месте? Что ж, в том она более чем преуспела, теперь бы только не пожалела раньше времени. Капитан осознавал, что рубит на корню то, о чем обещал себе никогда не вспоминать. Он многого не знал, но в деле Леи ориентировался отлично, да и в ней самой постепенно разбирался. Сначала сбежавший из детдома мальчик, за ним перестрелка, временная инвалидность капитана, а теперь это. Бэн был наблюдательным и без труда мог сложить два плюс два. Поверхностное расследование лишь подкрепило его уверенность, что О, Драйвер та еще темная лошадка. Однако глубже одной лопаты не капал. Того, что он узнал, оказалось достаточно для того, чтобы понять: он не хотел знать всей правды. Тем более, кем она ему была? Именно. Никем.

- Собирался ли я ехать в больницу? Нет. - Что сказать, он был более чем уверен, что в ближайшие несколько дней не появится в больнице. Все вокруг думали, что на работу он приходил по утрам прямиком из больницы и уходил раньше прямиком туда, к дочери. Ведь так было "правильно", так было "по-человечески", и не нужно было никому знать, что вместо того, чтобы быть рядом с больным ребёнком, он предпочитал упиваться одиночеством и тишиной дома, где никто не лез с глупыми вопросами и не выдавливал из себя уже осточертевшие капитану соболезнования. Не нужны они были, ибо слова не могли поспособствовать ее выздоровлению. Который день его мучила бессонница. Он не мог уснуть даже после нескольких таблеток снотворного. Кошмары и боль, пронизывающая заживающие раны, тут же вырывали его из сна. Почему Шон не появлялся в больнице? Сара считала, что он находился в командировке и не мог приехать. Подло, низко, но так было легче. Для них всех. Он не видел, как медленно, но верно дочь умирает прямо у него на глазах; она не видела тех шрамов и кровоподтеков, изуродовавших тело ее любимого отца, не видела слез на отцовских щеках и вопиющие отчаяние в его влажных глазах. Так было легче. - Видит ли Сара то, что происходит за стенами больницы? Что происходит со мной? Нет. - Продолжал он стоять на своем, чувствуя, как из-за внутреннего напряжения начали тянуть наложенные на бок швы и боль, едва ли способная остановить вырвавшуюся на свободу злость, электрическим разрядом блуждала по телу. "Только бы снова не разошлись", подумал Шон, осматривая гостиную в поисках таблеток. - Ты не бессильна и можешь помочь. Только задайся вопрос, нуждается ли кто-то в твоей помощи? Нет! - Последнее слово он произнес гораздо тише, пусть казалось, что с его уст в тот момент готов был сорваться неистовый крик. Зацепившись взглядом за полупрозрачную банку с белыми таблетками, что стояла на одной из полок книжного шкафа и заслоняла собой книгу Гранта Роберта Дж «Место, которое мы называем домом» - помнится, кто то решил ею выразить свою сочувствие. Неудачно. Бреннан не помнил, когда успел ткнуть туда лекарство, но эти чёртовы таблетки теперь были разбросаны по всему дому, от того он нисколько б не удивился, обнаружив одну из упаковок в бочке унитаза, спрятанную от чужих глаз и просто так, на всякий пожарный. Вместо того, чтобы спокойно отлеживаться и соблюдать реабилитационный режим, капитан продолжал гнуть свою палку: ходить на работу, бегать по утрам через день, вести достаточно активный образ жизни. На недавнем совещании, состоявшемся неделей ранее, Шон находился и накрутился, а после еще решил дать пару советов какому то остолопу, решившему подрезать капитана полиции на одном из перекрестков. Машина была не служебная, да и знаком отличия, кроме скрытой пиджаком пустой кобуры, Бэн при себе не имел и довел парня до того, что тот полез с руками "обниматься". Пришлось скрепить в страстном поцелуе его физиономию с капотом, после чего едва сдержать крик и поехать в больницу с разошедшимся швом. Из плеча пулю вынули, да и рана была несерьезной: кость не задета, как и другие жизненно важные органы, - потому перестала беспокоить мужчину уже через четверо суток после того, как его заштопали в госпитале. Главное, чтобы это не повторились снова. И Шон бы вовремя остановился, перешел бы на более ровный тон и вообще вел бы себя поспокойнее, только вот сейчас ему до своего здоровья не было никакого дела. Его дочь...его дочь тяжело болела, ни о чем другом он думать не мог.

- Не мешайся, - раздраженно бросил Амелии Бреннан, бесцеремонно отталкивая ее левой рукой в сторону, а правой держась за бок - боль не уходила, а шкаф находился прямо за спиной сержанта. Столик можно было обойти и с другой стороны, но не сейчас. Только не сейчас. Не отрывая одной руки от бока, другой мужчина схватил с полки банку с приклеенным к ней рецептом, большим пальцем скинул резиновую крышку и закинул в рот две таблетки, проглотив те разом без воды. - И вообще, проваливала бы ты, О, Драйвер. Да поскорее.

+3

6

Иногда Амелия совершенно не понимала людей и ей хотелось поскорее уйти от них, спрятаться в свою раковину и ждать, пока все прояснится. Ей хотелось вновь оказаться в простом и спокойном мире, который всегда окружал её внутри родного дома или клиники, где она провела несколько очень добрых и очень миролюбивых месяцев. Этот же мир её пугал своей сложностью. Пугали люди, чьи поступки не укладывались в её голове, все время выпирая наружу своими острыми углами. Поступки Шона тоже не укладывались в её голове. Как и он сам туда не укладывался. Но если его она и не стремилась уложить туда, оставив его внутри слова «работа», то его поступки – хотела, если уж не понять, то хотя бы принять. Выходило плохо, оттого она так раздражалась и злилась на него, теряя всякий контроль над ситуацией. Оттого они так часто ссорились, не желая уступать правоту другому. Он говорил, что понимал её, видел то, что ею двигало. Но ничего он не понимал, не понимал так же, как не понимала она. Они оба бились головой об стену непонимания и старательно делали вид, что решили возникшую проблему методом компромисса. Только не существовало никаких компромиссов, каждый раз кто-то один вынужден был уступить. Не желая продлевать спор и портить отношения, Лея часто отходила в сторону, оставляя свое мнение при себе. Кажется, она должна была понять ещё в самом начале их совместной работы, что стоит придерживать не только язык, но и мысли, всегда рвущиеся из головы наружу. И она это поняла, но каждый раз почему-то находила нужным сказать их ему. Как сегодня. Почему ей не сиделось дома? У неё чудесный брат, прекрасный маленький племянник, который даже раньше отца перестал воспринимать её неким чужеродным элементом, по воле судьбы оказавшимся рядом. Факт оставался фактом. Дома ей не сиделось. Очень сильно хотелось поссориться? Почему тогда не Джек? Они отлично умели заварить драку из ничего. Но нет, она стоит напротив Шона и говорит ему первое, что приходит в голову. А приходят туда в последнее время отнюдь не жизнерадостные мысли о мире во всем мире. По идее, нужно было сказать ему одно-два слова поддержки, которые ему уже осточертели, и удалиться в свою тихую обитель, листать новости на ноуте и смотреть в окно на соседских детей. Однако. В прошлое не вернешься. Она уже ударила по больному. Она уже сделала первые шаги. Сделала – продолжай, а не беги с поля боя, как будто тебе все ещё восемь и ты боишься подростков с сигаретами и руками размером с твою голову.
- А больше некому, - огрызнулась Лея, выпадая из своих мыслей, которые текли себе и текли, создавая иллюзию мыслительного процесса. Убитая в хлам нервная система не справлялась с поставленной задачей и сейчас реагировала ужасной головной болью, которая грозила вылиться в несколько мучительных дней без сна. Голова подсказывала, что всё Амелия делала неправильно. Но та и без того была в курсе того, что она даже не переступает границы дозволенного, она через них прыгает, черт побери. Но колесико их ссоры уже крутилось и заставляло Шона реагировать. Видя реакцию на свои слова, Лея радовалась. Радовалась где-то в промежутках между волнами боли. Как же разрывается голова, а. Давно пора обратиться к врачам, а не заниматься самолечением, с умным видом доказывая себе и близкому окружению, что с нервами-то и мозгами у неё всё хорошо. Кого вообще волнует, что это не так?
Лея заметила, что терпение Бреннана было на исходе. Нужно было быть чуточку поосторожнее, однако церемониться с людьми ни первые, ни вторые родители её не научили, а друзья детства и сами это делать не умели. Лея видела, как менялось выражение на лица у Шона, как он скидывал маску трагика и превращался в нормального человека, который чувствует ещё что-то, кроме ужасной боли. Для того, чтобы заставить его сделать это, пришлось потратить и свое ведро терпение, но игра уже стоила свеч. Стоила хотя бы тем, что Амелия убедилась в сохранности жизни Бреннана. Сам он на свою жизнь не посягнет, а смерть будет искать только неумышленно.
- Не всё, но тебя, я вижу, это не волнует, - девушка облокотилась на стенку, прижимая многострадальную голову к прохладной поверхности. Зря приехала на машине. На обратной дороге ей очень сильно понадобится свежий и холодный воздух Сакраменто. Прогулка была бы кстати. Сейчас бы на улицу, под дождик. В доме слишком душно и слишком напряженно. Ужасная атмосфера. Но наплевав на атмосферу, Лея принялась слушать, что же ей в ответ скажет капитан. Забавно, но он не нашел ничего более подходящего, чем пройтись и по её больным местам. Создавал впечатление, что всё о ней знает? Черта с два, он что-то знал о ней! Прочел все страницы в личном деле? Герой дня.
- А вот моих родителей упоминать не стоило, - тихо, но очень зло ответила Амелия, - не тебе, Шон, судить о моих взаимоотношениях с моими родителями. Родители – это всегда была запретная тема. Дети, которые хотя бы на несколько дней попали в приют, никогда не говорят об этом. Никогда. И Лея никогда не трогала эту тему, бесконечно благодаря и нежно любя своих приемных родителей, которые смогли стать настоящими родителями для тринадцатилетней девчонки со вздорным характером.
- Что ты сказал?! – от неожиданности Лея оторвалась от стенки. Так именно в таком свете он видит апрельское происшествие прошлого года? По его мнению, она сама бросилась под пули О’Рейли? Очень интересная ситуация выходит. Лея никогда не бросалась на амбразуру, она была не из тех, кто геройствовал. Детство очень прочно внушило ей мысль о том, что геройствовать нужно лишь в крайних случаях, когда ты видишь в этом какую-то цель или выигрыш. В той ситуации ничего бы Лея не выиграла от того, что словила бы пулю. Тем более её она всё-таки словила, хотя первую и поймал Шон. Та пуля предназначалась ей. Джек целился именно в неё, и он бы не промахнулся. Как не промахнулся второй раз. Нет, в Шона он бы тоже прицелился, но сейчас её бы не попрекали той, которая была её, - то есть это я, по-твоему, бросилась под пули, да? И тебя, видимо, под них тоже я толкнула? В чем ещё я виновата, кроме того, что вообще родилась? – виновата в том, что влюбилась не в того человека? Или в том, что посмела сказать Шону то, что до неё никто не осмелился облечь в слова? Только лишний раз убедилась в том, что ни черта он о ней не знал, оперировал лишь теми данными, которые смог почерпнуть из личного дела. Может быть, ему принести медицинскую карту на вечерок, для легкого чтения? Там можно узнать много нового, а главное, что эта информация будет куда интереснее той, что пишут в сухом и скучном личном деле. Другое дело, что той информацией Лея делиться не хотела ни с кем. И с Максом бы никогда не поделилась, узнай она сначала, что он её брат, а потом – психиатр, - и не надо из меня делать страшного монстра, из-за которого «страдают невинные люди», - где они эти невинные люди, что страдают из-за её присутствия и самодеятельности? – вот лично тебя никто не просил закрывать меня, ты сам решил, что должен это сделать. Ты сам решил стать героем, который пожертвовал своей жизнь ради сержанта. Я тебя не просила и никогда об этом не попрошу, - они ушли совершенно в другую тему, но оставить её просто так Лея не могла. Хотел быть героем? А не будет он героем. Потому что он – не герой. Только видимость. Человек – посмотрите, какой я хороший, я спас чужую жизнь ценой своей. Пусть возьмет себе свое геройство и гордится им хоть до конца своих дней.
- Ты всерьез думаешь что ли, что я ушла оттуда на своих двоих и поэтому должна тебе быть вечно благодарна? Да ни черта подобного! Если меня выписали из больницы раньше тебя – это ещё ничего не значит, – пробитое легкое часто давало о себе знать, как и сейчас. Дыхание перехватило, острая боль прошлась по тому месту, куда попала пуля. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Стало легче, но не слишком. Больше обсуждать эту тему Лея не хотела. Каждый получил то, что должен был получить. Одному Богу известно, почему пули О’Рейли не обеспечили им обоим уютное место на кладбище, вот пусть ему это  и остается. Хотя Лея сейчас бы не отказалась получить это самое уютное место, но пули ей никто больше не предлагает, а предпринимать ещё одну попытку самоубийства как-то не хотелось.
- Замечательно. Продолжай сидеть дома, таскаться на сомнительные предприятия и, может быть, смерть найдет тебя раньше, чем Сару, - Лея уже было собралась хлопнуть дверью, красиво уйти по-английски, но что-то её остановило. Может быть, следующая фраза капитана? – Вся проблема в том, что вот ты нуждаешься в этой треклятой помощи, но упираешься, как баран, - вовремя вспомнила о толстовке. Натянула снова на себя. Влажная ткань прилипла к разгоряченному телу. Противно. И некомфортно. Амелия смотрела на Бреннана. Он метался по квартире, как раненый зверь. Раненый зверь? И, кстати, в данный момент, он несся на неё. Лея отошла от шкафа ещё до того, как Шон очень вежливо попросил её отойти.
- Что с тобой? «Не лезь не в свое дело, Лея. Просто. Не. Лезь» - ты ранен? «Молодца. Залезла ещё в одно место, в которое тебя не звали. Шла бы домой уже, чертова спасительница чужих душ и жизней. Лучше спаси свою».
- Я уйду, но не сейчас, - она просто во все глаза смотрела на него. Иногда Амелия совершенно не понимала людей. И Шона сейчас абсолютно не понимала, хоть и пыталась. Господи, лучше бы она подошла к Алане. Или отправила кого-нибудь. Но нет, тоже решила побыть героем. Тоже ведь никакая не героиня. Просто женщина, которую жизнь научила ценить то немногое, что позволяла получить. Да к черту всё это! И проблемы, и недопонимания, и трудности жизни, и треклятую невозможную любовь. И Шона тоже, - цени то, что у тебя есть. Многим людям не достается и этого, - Лея пожала плечами. Вот у неё вряд ли когда-то будут дети, ведь десять  процентов – это ничтожно мало! А у него – у него есть дочь. Нужно ли говорить о том, как ему с ней повезло? Едва ли. Сара выздоровеет. Она непременно выздоровеет. Но чтобы выздороветь, ей нужны оба родителя.
- Тайм-аут, - Лея вышла на улицу. Свежий воздух. И сигареты. Несколько затяжек, и боль уходит. Она смотрит вдаль, думая  о том, что хотела ещё сказать Шону. Что хотела, но не смогла. Ломается в этом мире не только он. Ломаются многие. Вдох. Выдох. Тишина и только капли дождя барабанят по крыше. Чем он заставил её обратить на себя внимание? Ей нет дела до других, ей нет дела до людей, которые не являются её близким окружением или друзьями детства. Нет дела до тех, кто не является Своим. Так чем же? И почему? Не важно, правда? Всё это не важно. Когда ты видишь, что человек летит в пропасть, ты должен попытаться его остановить, чего бы тебе это не стоило.
- Как ты? – Лея вернулась в дом, - я о физическом здоровье спрашиваю. Я не бью лежачего, все просто. Но если понадобиться – я ударю, не сомневайся, - к слову пришлось. Если понадобиться его избить, чтобы мозги вернулись на место – она это сделает. Сделает, даже не подумав. Потому что так надо. Потому что больше, увы, не кому.

+3

7

- Теперь ты понимаешь? - Холодно, практически шепотом поинтересовался Шон у Амелии, когда та закончила вываливать на него всё то дерьмо, что не давало ей самой покоя. Смерил презрительным, словно ненавистным взглядом и затаил дыхание - резкая пульсирующая боль заставила замереть и дождаться того момента, когда она хотя бы немного уменьшится. Спустя несколько секунд мужчина бесшумно выдохнул, искренне надеясь, что следующий раз, когда бок соизволит неожиданно прихватить, наступит не так скоро. По крайней мере, уже после того момента, как он выдворит нежеланного гостя из своего дома. Ему нужно было побыть одному, чтобы никто не лез к нему, не интересовался состоянием Сары, не напоминал о том, что его ребёнок медленно, но верно умирал. Снова.
Амелия не могла его понять, даже если утверждала обратное - у неё никогда не было детей, - а с соболезнованиями она могла благополучно катиться к черту. Бреннан не ходил вокруг да около, сразу обозначив свою позицию: для того, чтобы ему хоть чем-то помочь, достаточно было просто не вмешиваться в его жизнь. Жизнь, которая сейчас с невероятной скоростью катилась прямо под откос. И он никак не пытался остановить окончательное падение, кажется, лишь сильнее разгоняясь. Шон не нуждался в чужой помощи, будучи в состоянии справиться со всем самостоятельно. Даже если то было лишь иллюзией - ему самому на это было глубоко плевать. - Теперь ты чувствуешь, какого это, когда какая-то ничего не знающая о тебе мразь лезет в твою личную жизнь и ещё пытается давать советы? - Он ни о чем не просил Амелию, не заставлял её приезжать и уж тем более не вынуждал говорить то, что она имела неосторожность сказать. Ведь то в любом случае оказалось бы пустой тратой времени, кое можно было потратить с куда большей пользой и на человека, который действительно в нем нуждался. Бреннан, наоборот, испытал бы неимоверную радость, если вы его все, включая коллег и, в частности, Амелию, оставили в покое. Пусть при помощи участия в весьма сомнительных авантюрах, но он практически добился своего. И был более чем уверен в успехе, ибо, учитывая тот факт, но он был всё ещё жив, фортуна находилась на его стороне.
- Живой баран. - Парировал Шон, надеясь на то, что выпитые только-только таблетки подействуют как можно скорее и хоть как-то приглушат боль. - Живее всех живых, мать твою. - Процедил сквозь зубы и покосился на диван - ему не просто хотелось, ему нужно было лечь, дабы не нарываться на неприятности, которые ему совсем скоро однозначно обеспечил бы затаивший обиду организм, - после чего прошел к нему и, вместо того чтобы хотя бы сесть, взял с рядом стоящего столика бутылку джина с намерениями сделать несколько глотков. - Не твоего ума дело. - Вновь огрызнулся мужчина и с предельным равнодушием выслушал заявление Амелии о том, что он, видите ли, должен прыгать от радости в то время как в больнице лежит уже готовая к смерти его родная дочь. Бреннан ценил всё то, что являлось частью его жизни; ценил каждый момент, каждую мелочь, каждый незначительный нюанс - когда-то он всё это ценил, когда-то он, черт возьми, ценил свою жизнь. Но всё изменилось - смысл ушел. И он мог уже никогда не вернуться обратно.
Амелия ушла. Стоило мужчине услышать, как хлопнула входная дверь, как он мгновенно выдохнул и плюхнулся на диван, разваливаясь на нем так, чтоб не зажимать травмированный бок. Содержимое в бутылке заплескалось, но, благо, ни единой капли не вылилось. Удача. Посмотрев на недопитый джин, Шон пришел к выводу, что если он сделает хотя бы небольшой глоток - могло случиться так, что сама фортуна отвернется от него. Потому что только сумасшедшие и самоубийцы запивали медикаменты алкоголем. Мужчина, пусть и имел в последнее время проблемы с расшатавшейся психикой, никем из таковых не являлся, в связи с чем вернул бутылку на стол, так и не опрокинув в себя ни грамма её содержимого.
Того времени, что Бреннан пребывал в одиночестве, ему хватило, чтобы расслабиться и начать провалиться в полудрему. Откинувшись головой на спинку мягкого дивана, он с удовольствием закрыл глаза и погрузился сознанием в блаженную тишину. И тепло, которое растекалось по его телу. С каждой пройденной минутой бок болел всё меньше - оставался лишь легкий дискомфорт, который мужчина мог с легкостью игнорировать. Собственно говоря, что и делал вплоть до того момента, как в гостиную не вернулась Амелия.
Какого черта она до сих пор не ушла? Почему она никак не могла оставить его в покое?!
- Я в полном порядке. Спасибо что спросила. - Не без сарказма бросил Шон вошедшей. Чувствовал он себя в настоящий момент, пусть скорее всего ненадолго, значительно лучше и если Амелия собиралась его ударить - он вполне мог дать сдачи, но всё же надеялся, что ума у этой женщины чуть больше, чем треклятых амбиций, и дело до этого не дойдет. Одновременно с тем Бреннан не имел ни малейшего желания вести беседу, ибо она, сколь бы витиеватыми путями не двигалась, всё равно бы пришла к теме, которую мужчина категорически не хотел затрагивать. Он не хотел говорить о дочери, о том, что даже если в самом ближайшем будущем найдется донорское сердце - не факт, что девочку удастся спасти. Он не имел ни малейшего желания лишний раз вспоминать о том, что был подвержен страху. Шон так сильно боялся взглянуть снова в лицо смерти, пришедшей за его маленькой Сарой, что не мог заставить себя съездить хотя бы раз в больницу и поведать дочь. Обнять её, сказать, что рядом, что вместе они постараются со всем справиться, потому что так было всегда - они втроем против целого мира; подарить надежду, которая бы заставила ребенка держаться, но нет... Вместо этого Бреннан сидел дома, как забившийся в угол испуганный зверек, и ждал, когда всё само собой образуется. Он найдет деньги, он сделает всё, чтобы сердце появилось как можно быстрее, но быть для родных опорой - нет, сейчас он, к сожалению, не был на это способен. Опора нужна была ему самому. - Ты можешь просто уйти? Делай со снимком всё, что захочешь - я не стану препятствовать. Но оставь меня в покое. Пожалуйста. - Приоткрыв глаза, Шон наклонил в бок голову и уперся в Амелию пустым взором. - Ты всё равно ничем не можешь помочь. Своими криками ты добилась лишь того, что у меня лишь сильнее заболела голова. Давай мы сделаем вид, что ничего этого не было? И ты уйдешь. - И позволишь мне сдастся.

+2

8

Все люди разные. И каждый из них живет свою жизнь. Легкую или сложную, простую или запутанную, тихую или громкую, заполненную трудностями и невзгодами, моментами радости и счастья, горя и боли. Каждый из них проживает, прочувствует то, что отведено только ему и никому больше. И никто не вправе говорить другому, как ему стоит жить. Нет никакого «я бы на твоем месте». Просто нет и никогда не будет. Невозможно прожить за другого, невозможно выбрать за него, решить за него. У каждого своя жизнь и каждому придётся самому выбирать, что с ней делать. Это Амелия понимала, наверное, лучше многих. И меньше всего в жизни она хотела бы оказаться сейчас там, где оказался Шон. Он медленно умирал вместе со своим ребёнком, которого любил больше жизни. Он сдавался заранее, предугадывая исход событий, и он делала всё, чтобы оказаться лишь пустой оболочкой, если самое страшное всё-таки случится.
Каждый борется, как может. Шон боролся вот так.
А Амелии чертовски сильно было его жаль. Как бы она ни старалась запрятать свои эмоции глубоко внутри, оставить их там, где их никто не увидит, они всё равно прорывались наружу редкими тяжелыми вдохами, хмуро сдвинутыми бровями и глазами, что стали совсем серыми. Она бы так хотела быть бесчувственной сволочью, бессердечной тварью, но не могла. Не могла пройти мимо, забыть, заняться своими делами, не могла разрешить Шону провалиться в ту пропасть, к которой он так стремился. Она не могла оставить всё так, как складывалось, почти чувствуя всю вину на себе. Но было бы лучше, если бы она всё-таки ушла. Ей было бы значительно легче, если бы Шон просто забрал фотографию и позволил ей не становиться свидетелем того, что происходило. Она не хочет быть этим свидетелем. Она не хочет видеть его таким. Слабым, разбитым, подавленным, укутанным в саван из горя. Но смотрит, смотрит во все глаза и не может понять, где была та черта, которую переходить не стоило. Где закончилась способность той палки, что она сломала пополам, гнуться.
Где кончилось то доверие, те почти дружеские отношения, что они так старательно выстраивали.
Впрочем, сейчас это уже неважно. Всё сейчас уже так чертовски неважно. 
Тайм-аут кончился. Угли ещё тлели, готовые вот-вот раздуть пожар, если потребуется. В комнате по-прежнему царила атмосфера конфликта, перемешанного с пустотой непонимания и острой болью. Быть свидетелем чужого горя – слишком тяжело, слишком горько, слишком, слишком, слишком. Быть рядом, но не мочь помочь. Быть абсолютно бессильной, лишней, чужой. Всё оказалось провалено. Всё пошло прахом, распалось, словно хрустальная ваза в неосторожных руках, выкрошилось пылью, расплылось пятном слёз и крови.
И начать бы всё заново, переиграть бы всю встречу, изменить хоть что-то. Не причинять лишней боли, не указывать на ошибки, которые знает и сам. Но, увы, время не повернуть вспять. Не сделать вид, что ничего не было. Переложить бы его крест на себя, подставить бы плечо. Где все те друзья, которые должны быть сейчас рядом? Где все те близкие люди, что должны помогать? Где, черт возьми, где. Амелия так сильно не хочет быть в этом доме, но не может уйти. Она смотрит на Шона, на его попытки доказать, что с ним всё в порядке, что у него всё нормально, и не верит. Из него бы вышел отвратительный актёр. И эта мысль раскрашивает в краски её раздражение, её злость, её ненависть. Не на него, не к нему. На чертову жизнь, что позволила такому случиться. Она смотрит на него и не знает, что сказать ещё. Не знает, как до него достучаться, как ему объяснить, что несмотря ни на что, он не один. Он никогда не был и никогда не будет один. Рядом с ним люди. Какими бы они не были, как бы неумело не выражали свою готовность помочь, они всё равно рядом. Рядом с ним. Вокруг него. Вокруг всей их семьи.
Если бы Амелия умела по-другому. Но она не умеет. Её никто не научил. Она устало трет переносицу, бросает взгляд на нечеткую фотографию, вздыхает. – Не втягивай и меня во всё это, Шон. Не надо, - она не хочет брать эту чудовищную ошибку, эту нелепую картинку. Пусть сожжет, выкинет, сложит в сейф. Это его ошибка. И ему придётся хранить её до конца своих дней: материально или же только в душе, Амелии всё равно. – Я не буду забирать эту фотографию, - «я не стукач, я не подставляю своих». – Я её не видела, это твоя проблема, ошибка, всё, что угодно, вот и разбирайся с ней сам, - разбирайся, черт возьми, а не прячься в углу. Прекрати быть трусом, позволь своей семье сражаться не в одиночку. Встань с ними рядом, посмотри в лицо смерти, покажи ей, что ты её не боишься.
Амелия молчит. В комнате воцаряется тишина. Слышно лишь их двоих асинхронное дыхание, их прерывистые вдохи. Словно два врага, они даже не смотрят друг на друга. Амелия оглядывает комнату, не в состоянии зацепиться хоть за что-то. Её взгляд скользит с одного на другое, перескакивает с вещи на вещь. Почему всё так, зачем всё так.
- Прости, - тихое слово, сказанное на выдохе, как будто случайно. И снова тишина. Оглушающая. Звенящая. Тяжелая. Каждый из них думает о своем. Амелия готова поклясться, что Шон спит и видит, когда она уже наконец-то уйдет. А она всё не уходит. Стоит, как приклеенная. С чего-то вдруг с ним церемонится. Боится ударить слишком сильно, боится причинить непоправимый вред, боится добить. Хотя, как. Она ведь ему всего лишь чужой человек. Слу-чай-ный.
- Черт бы тебя побрал, Шон. Когда, когда ты решил, что ты – один? Когда ты решил, что все тебя бросили один на один со всем этим? – невнятный жест рукой, описывающий всю ситуацию в целом. – Я знаю, что тебе больно и страшно, потому что это всегда больно и страшно. Смотреть в глаза неизвестности и бояться будущего – это нормально. Бояться смерти – это нормально, - и почему она ему это говорит? Между ними десять лет разницы, целая пропасть. У него семья, у него ребёнок, он столько в этой жизни видел. Когда он успел опустить руки? Когда он перестал бороться? – Ты ведь чертов психолог, ты должен это знать и без меня. Какого черта я тебе это говорю, а, Шон?
Всё это было бы очень занимательно, если бы на кону не стояла жизнь целых двух людей. Они играли в упрямство, они бились о стену и каждый из них оставался при своем. Отчаяние горчило на языке, пульсировало в висках и не уходило. Она не уйдет отсюда, пока не добьется хоть чего-то. Хорошие люди не должны совершать фатальных ошибок, хорошие люди не должны замыкаться в себе. Хорошие люди должны оставаться хорошими людьми, ведь иначе вся эта жизнь – сплошь театр, проклятая постановка с плохим сценарием. Кому она нужна такая?
- Ты не хочешь просить у кого-либо помощь, я поняла, но почему ты не можешь просто позволить людям подставить тебе своё плечо? Я не говорю про себя, я не тот человек, который тебе нужен, но вокруг тебя есть те, кто может вместе с тобой перенести всю эту тяжесть, кто хочет быть с тобой. Не нужно хлебать всё в одиночестве.

+2

9

- Всё что угодно, но только не ошибка. - Тихо, ровно и совершенно спокойно. Боль утихла, а вместе с ней ушло и обостренное восприятие окружающего мира. Яркий свет слепил уже не так сильно, любые звуки не так резко отдавались в голове, а Амелия если и раздражала одним своим видом, то уже не так значительно - теперь ему удавалось не обращать внимания на те факты, которые всего пару минут назад злили до чертиков и заставляли не только в момент повысить на девушку голос, но и почувствовать неопределимое желание причинить кому-нибудь адскую боль, столь же нестерпимую, что чувствовал он сам. Плавно приняв сидячее положение, мужчина чуть наклонился вперед и, протянув руку, небрежным движением забрал со столика фотографию. Бросив на неё беглый взгляд, он откинул её в другой конец дивана, где она благополучно застряла меж подушками, изображением вниз. Шон ни разу не собирался оправдываться за то, что совершил - за то, что отображалось на этом чертовом снимке со скрытых камер наблюдения. В ту злосчастную ночь ему удалось вывести необходимую для проведения операции дочери сумму. Оставалось лишь дождаться донорское сердце, которые бы подходило Саре. Тот факт, что Бреннан не появлялся в больнице и большую часть времени проводил дома, совсем не означал бездействие. Возможно, мужчина и правда умирал вместе с дочерью, но он не сдавался - лишь боролся по-своему. Боролся так, как мог; насколько хватало его сил, которых с каждым днем становилось всё меньше. Собственно, как и у его ребёнка - шансов выжить.
- Не извиняйся. - И снова равнодушный тон, но теперь хотя бы не режущий слух открытой угрозой. - Тебе не идет. - Уголки губ дрогнули. Шон смотрел на Амелию в упор, кажется даже не моргая. Смотрел и видел человека, который боялся чувств, ровно как и их проявления. Она не умела быть слабой. Он же точно не знал причины подобного поведению, но смел грешить на защитную реакцию, которая помогала девушке не только жить, но и немалого добиваться в этой чертовой, в большинстве случаев подлой и совершенно несправедливой жизни. Не ему винить её и не ей просить у него прощения. Они разные, скорее всего даже слишком разные для того, чтобы хоть отчасти принять друг друга, но оба понимали - у каждого из них своя правда.
Было бы здорово, если бы на том всё и закончилось. Лея бы уехала домой, Бреннан бы продолжил бороться с болью как физической, так и эмоциональной; и оба бы забыли об этой встрече как о каком-то недоразумении, не стоящем их внимания. Только ничего такого, к превеликому сожалению, не произошло. Все остались на своих местах, даже не собираясь двигаться с места. Девушка снова заговорила - в очередной раз пыталась достучаться до своего начальника и, возможно, уже в какой-то степени друга. В противном случае она бы сейчас не пребывала в его доме и не пыталась уберечь его от непоправимого. Что же Шон и понял из её слов, так это что они были не такие уж и разные, как ему казалось. Вполне вероятно, у них было гораздо больше общего, чем они оба могли  предположить. Только это едва ли что-то меняло.
- Вот и я не понимаю: каково черта ты мне это всё сейчас говоришь? - Холодно бросил мужчина, вновь откидываясь назад и прижимая руку к ране - так швы практически не тянули. - Амелия, просто выслушай меня, не перебивая. Хорошо? Надеюсь, мои слова хотя бы на шаг приблизят тебя к той истине, которую вижу я. - Приподняв низ рубахи, он взглянул на окровавленную повязку и удрученно выдохнул - всё-таки это произошло. Однако сейчас Бреннан перевязывать ничего не собирался, намереваясь сделать это уже после того, как его коллега уйдёт. Вернувшись в прежнее и гораздо более удобное положение, он вновь поднял взгляд на Лею и, склонив на бок отяжелевшую голову, тихо заговорил: - Я не боюсь смерти. Всех нас рано или поздно не станет, от этого не уйти. Я боюсь умереть до того, как остановится мое сердце, а если не станет Сары - именно это и произойдёт. - Замялся, чувствуя, что голос начал заметно дрожать. Продолжил лишь спустя несколько секунд. - И это тоже нормально. Как и моё стремление отгородить всех от того, что может в скором времени произойти. Ни ты, ни кто либо другой не сделает эту потерю легче - лишь утяжелит её болезненными воспоминаниями. Мне не нужен этот груз. Мне не нужна поддержка, Амелия. Вместе с ней придет и надежда, которая заставит меня в последующем не только винить близких людей в том, что они не помогли, но и тихо их ненавидеть. Ты совершенно права в том, что меня никто не бросал. - Замолчав и выдохнув, он с трудом, но таки поднялся на ноги. Шон сделал всего несколько шагов, огибая прикроватный столик, после чего замер, глядя на О'Двайер. - Это я всех бросил. - Ещё несколько секунд он стоял неподвижно. Затем продолжил свой путь к шкафу, с верхней полки которого достал небольшой прозрачный контейнер, в коем находилось всё необходимое для перевязки - ещё дольше с ней тянуть не стоило, о чем свидетельствовало темное пятно на рубахе, с каждой минутой все больше прибавлявшее в диаметре. - И я не собираюсь ничего менять. Однажды мы с Аланой уже чуть не потеряли Сару. - Бреннан на мгновение задумался над тем, что тогда, десять лет тому назад, ему было пусть незначительно, но всё-таки проще принять факт того, что его ребёнок вот-вот умрёт; если только не произойдёт чудо. - Она выжила тогда только потому, что мы закрылись. Даже друг от друга. - Не было ни горьких слёз, ни ссор, ни истерик. Не было ночных разговоров и бесконечных гаданий на тему того, успеют ли их дочери сделать операцию. Не было ничего, что доставляло бы им ещё больше боли. И они справились. Будучи порознь, но всё равно находясь рядом друг с другом. И пусть в этот раз ситуация принимала несколько иной оборот - Шон продолжал придерживаться прежней тактики. Ведь так было и легче, и лучше для всех. Абсолютно. И плевать, если до кого-то это всё никак не могло дойти.
Вернувшись и опустившись на диван, мужчина поставил рядом с собой контейнер и открыл его. - Ты, конечно, можешь продолжить убеждать меня в своей правде. Твоё право. Однако это ни к чему не приведёт. И тебе придется смириться с этим точно также, как я смирился с тем гребанным фактом, что в любой момент мне может позвонить жена и сказать, что нашего ребёнка больше нет. Из-за обычной подростковой шутки. - Просто потому, что подруга Сары решила весело провести время...
Наступила тишина. Бреннан разложил содержимое контейнера перед собой на столе, откинулся назад, чтобы снять старую повязку, но перед тем, как сделать это, взглянул на Амелию и задал всего один вопрос: - Ты всё ещё думаешь, что мне нужна чья-то помощь?

+2

10

«Ни на солнце, ни на смерть нельзя смотреть в упор» Франсуа де Ларошфуко
Спокойные тона и холод слов. Вязкая тишина, вбирающая в себя всё вокруг, и боль, которую невозможно разделить на двоих. Словно в насмешку, погода за окном улучшилась. Дождь, что безрадостно поливал землю, прекратился. Серые тучи, за которыми едва-едва было видно некогда голубое небо, разошлись и уступили место жаркому, привычному калифорнийскому солнцу. От совсем недавнего каприза природы остались лишь глубокие лужи да капельки воды на густо-зелёных пальмовых листьях, как и от недавнего пламени разговора остались лишь слова, тонущие в безысходности, да взаимное непонимание. Амелия снова вздохнула, прерывая на секунду молчание. Она не хотела кричать на Шона, мимолетное желание трясти его, словно тряпичную куклу, прошло, уступив место мимолетному желанию обнять. Желанию, которое никогда не будет исполнено. И дураку было понятно, что Шон отгораживался, прятался в свою раковину, оставляя на поверхности только глаза. Уже теперь такие мёртвые и одинокие глаза. Из них исчез тот задорный огонь, что не оставлял равнодушным никого. Шон изменился и отрицать это было бы глупо. Как и было глупо пытаться понять хоть сотую долю того, что он чувствует.
Ничего он уже больше не чувствует. Все чувства, все эмоции, всё утонуло в омуте под названием «боль».
Родители не должны быть свидетелями того, как умирают их дети. Родители не должны сидеть у постели смертельно больного ребёнка и видеть, как смерть подходит всё ближе и ближе, как с каждой минутой надежда уходит всё дальше, пока не скрывается за горизонтом. Но с людьми происходят разные вещи, и плохие, как говорит статистика, происходят гораздо чаще. С семьей Шона происходила плохая вещь, ужасная вещь, можно назвать её, как угодно. Как и можно говорить, что угодно, но всё, что они все ждали – это такую же плохую вещь в другой семье. Они ждали чужой смерти, чтобы спасти жизнь своему ребёнку. И это было самое тяжелое. Никто не должен ждать чужой смерти, никто не должен молиться о том, чтобы кто-то, кого они не знают, кого они никогда не видели, разбился, пока спешил к кому-то навстречу, пока совершал самую большую и последнюю глупость в своей жизни или пока не успевал нажать на тормоз. Но жизнь не позволяет выбирать. Увы.
Амелия передергивает плечами, мажет кончиком языка по кромке зубов, смотрит на Шона, пытливо изучая выражение его лица, сложенные в гримасе губы и слегка нахмуренные брови. Она слушает его слова, как он слушал её, слушает, не упуская ни слова. Амелия умеет слушать, умеет слышать. Его голос низкой вибрацией отдается в глубине груди, проходит торопливыми нервными импульсами через позвоночник и оставляет послевкусие – странное, непривычное, незнакомое. Эх, Шон, какой же ты всё-таки упрямый, закрытый, трудный. И очень, очень несчастный.
- Ты не боишься своей смерти, Шон, - едва слышный шепотом, словно шелест ветра за окном. Он говорит, говорит, говорит, срываясь, прячась за словами и никому не нужными объяснениями. Он говорит, убеждая то ли себя, то ли Амелию. Её не нужно ни в чём убеждать. Она уже побывала у пропасти, и лучше многих знает, какого это, продолжать жить после случившегося. Пусть она не теряла ребёнка – черт возьми, он ведь тоже его ещё не терял, но в её жизни было достаточно плохих вещей, чтобы после, когда всё уляжется, утрясется, срастется винить близких в том, что никто из них не смог помочь. Все они были рядом - после случившегося, после произошедшего, они всё-таки были рядом, все они держали за руку и смотрели в глаза, но никто из них не смог осознать лишь одно: невозможно прожить за другого то, что суждено прожить только ему.
- Она выжила, потому что рядом с ней были её родители. Оба. Пусть вы отдалились друг от друга, но вы не отдалились от неё, - а в этот раз выходило так, будто Шон во всём случившемся обвиняет ребёнка. Сара не виновата в том, что с ней произошло, и она не должна гадать, почему её отец к ней не ходит. Но пока, к сожалению, ей остается только это. Это да мать, которой так же больно, но она, по крайней мере, рядом.
От части Амелия понимала, что движет Шоном, понимала и осознавала. Как неприятный осадок, вдруг пришло осознание, что будь она на его месте, она бы поступила точно так же. Но она не на его месте, а на своем собственном. И это уже просто смешно: убеждать его в том, чего бы сама никогда не сделала. Двуличие. Лицемерие. Или как это всё называется? Нет, правда, смешно. Губы кривятся в неловкой усмешке, чтобы за долю секунды вновь вернуться к непроницаемости. Как такой можно быть? Просто, как… А ведь теперь не скажешь ему, что сама такая же. Не скажешь, что ведома всегда сердцем, а не головой. Ведь знает, как поступить правильно, как поступить по совести – утраченной много лет, знает и не делает, будто специально нарушая все просьбы, отбрасывая все советы, как ненужную шелуху.
- Вся соль в том, что я не хочу тебя ни в чём убеждать. Я просто хочу… не знаю, чтобы ты меня услышал, что ли. Едва ли моя правда правильная. Она просто отличная от твоей, мы смотрит с тобой на ситуацию под разными углами. Ты – со стороны отца, чей ребёнок болеет, - намеренно избегает слово «умирает», хотя кому это нужно, они ведь оба знают настоящую, горькую правду. – А я со стороны ребёнка, у которого в самые страшные моменты его жизни родителей не оказалось рядом. Вот именно по этой причине нам с тобой никогда друг друга не понять, - Амелия отходит от стены, приближается к Шону, садится рядом – опасливо ждёт, что прогонит, попросит уйти, не быть так сильно близко, так сильно рядом.
- Дай мне, по крайней мере, мне сподручнее, - она протирает руки антисептиком, который находит тут же, в общей коробке, собирает повязку, пока Шон возится с раной, чтобы чуть позже залепить шов и снова чуть отстраниться – позволить ему быть одному, наедине с самим собой. – Как бы ты ни упирался, Шон, чтобы ты мне ни говорил… Тебе нужна помощь. И ты это знаешь. Тебе нужна опора. Да и, черт возьми, тебе нужна эта долбанная надежда. Человек жив, пока он на что-то надеется. Не лишай себя этого, - ведь пока ещё Сара жива, пока ещё она дышит, чувствует этот мир. Этот дурацкий, несправедливый мир, в котором особенно тяжело приходится детям, на чью долю выпадают совсем недетские испытания. –  Больно, тяжело, горько. Я знаю, ну не в мире единорогов и радуги я живу. И я охотно верю, что ты не сидишь, сложа руки, и не плачешь, забившись в темный угол. Но Саре нужен отец, Шон. И другого отца, кроме тебя, у неё нет. Она твой ребёнок, и даже если тебе страшно смотреть на смерть, стоящую рядом с ней, пусть она об этом не знает. Это ваша общая борьба, а ты в ней – защитник, которого пока рядом нет, - умирать рядом с кем-то всегда страшно, но иногда жизнь не оставляет нам выбора. Иногда она отнимает у нас самое дорогое, самое любимое, что у нас было, и всё, что мы можем сделать, это лишь смириться и до самого конца оставаться с тем, кто раскрасил нашу жизнь яркими красками, кто сделал нас по-настоящему живыми и счастливыми.

+2

11

Прошло столько времени, столько было сказано слов, но до сих пор между двумя не такими уж разными людьми никак не находилось понимания. Они оба бились головой о свою собственную правду и пытались доказать свою правоту, но одновременно с тем оба даже не пытались услышать другого. Слушали, внимательно слушали, но не слышали. Возможно потому, что совершенно не хотели слышать. - Я не боюсь физической смерти. - Поправил Шон Амелию, на сей раз не вдаваясь в подробности - как минимум потому, что то было пустой тратой времени. Как объяснить, что смерть бывает разной? Как заставить поверить в то, что уход другого человека из жизни ранит отнюдь не всегда? Не всегда вонзается в самое сердце, не всегда выбивает из привычной жизненной колеи. Даже если этот самый человек тебе не безразличен. Такое нельзя объяснить, в подобное просто невозможно уверовать. Как бы того ни хотелось.
- Ты этого не знаешь. - Сказал спокойно, закрывая тем самым тему, о которой не хотел говорить, и позволил девушке не только сесть рядом, но и помочь с перевязкой - с ней ему действительно требовалась помощь, от которой он не думал отказываться. Освободив простор для работы и наблюдая за действиями коллеги, Бреннан старался ни о чем не думать, всецело отдаваясь внезапно наступившей в комнате тишине. Они оба молчали. Кажется, впервые с того самого момента, как Лея зашла в дом. И это было прекрасно. Настолько прекрасно, что мужчина испытал немалое разочарование, когда молчание вновь оказалось нарушенным.
Вот зачем? Зачем без конца твердить то, что Шон слышал не один и даже не десяток раз? Ему прекрасно известно, что его дочь нуждается в отце, что нельзя отдаляться и лишать её столь необходимой поддержки; что в сейчас, в эту самую секунду, он должен был быть рядом со своим ребёнком, обнимать его и дарить надежду, уверять, что вместе они обязательно справятся. И он бы обязательно сделал так, как, черт возьми, было правильно, если бы с его приходом Сара не потеряла то, что было бесценно по сравнению с теми часам, что она провела бы с отцом в период лечения. Успешного или нет - какая к черту разница. Бреннан просто не мог лишить ребёнка счастья, а именно это он и сделал бы, позволь себе почувствовать радость от близости с любимой дочерью. Нет, только не это.
Закончив накладывать повязку, Амелия отстранилась. Шон аккуратно снял с себя рубаху и, отложив ту в сторону, поднялся на ноги. Нужно было найти чистую футболку. Хоть какую-нибудь, чтобы не ходить в присутствии коллеги с голым торсом. Место не было стеснению. Мужчина не хотел, чтобы она лишний раз смотрела на него и видела чудовищные кровоподтеки, на месте которых ещё совсем недавно можно было с легкостью разглядеть следы от кулаков или чужого ботинка. Синяки покрывали собой практически всю правую половину торса и уже постепенно начинали желтеть - не самое приятное для взора зрелище. Несмотря на то, что всё могло оказаться ещё хуже. Гораздо хуже.
Так, выйдя из гостиной меньше чем на минуту, Шон вернулся уже одетый в чёрную футболку с коротким рукавом. Она, конечно, не закрывала крупной ссадины на левом предплечье, но в том не было особой необходимости - в ближайшее время Бреннан выходить на улицу не собирался. Ни в больницу к родным, ни просто в магазин. Никуда.
На прежнее место садиться не хотелось, как и в принципе садиться, но и просто так стоять без дела у мужчины не очень то получалось. Решив, что сейчас не самое подходящее время нарываться на вынужденный поход в больницу, он приткнулся к краю камина, боковая часть которого была заполнена полками для книг, и посмотрел на Амелию. У него не было ни малейшего желания с ней говорить, он не хотел ни объяснять что-то, ни доказывать, ни тем более убеждать её в том, во что она даже не пыталась поверить. Однако Шон понимал, что пока в их разговоре не появится точка - девушка не уйдет и не оставит его в покое. Ему необходим был аргумент, чтобы заставить её отойти в сторону и больше не влезать в дела, которые её совершенно не касались. И у него такой имелся в наличии - Бреннан до последнего надеялся, что тот всё-таки удастся удержать в тайне, как и тогда, десять лет назад.
- Мы можем до посинения спорить, чья же правда вернее. Только ты далеко не первая, кто пришел капать мне на мозг, и смею уверить, все твои предшественники ушли ни с чем. - Иначе бы, скорее всего, он бы не торчал в настоящий момент дома и не мучился от боли, что пульсировала в распоротом железным острием боку. - Было бы слишком самонадеянно полагать, что именно тебе обернется удача. - Возможно, она являлась совсем не тем человеком, которого стоит слушать и к чьему мнению прислушиваться, а может быть просто сам Шон был далеко не тем, кто бы выслушал и внял чужим словам. Они оба слишком разные, чтобы хоть в чем-то сойтись. И пора было заканчивать наматывать бессмысленные круги вокруг того, что никто не мог изменить. Кроме, пожалуй, самого Господа, в которого Бреннан в последнее время не так уж сильно и верил. - Поверь, Амелия. Я всей душой надеюсь на то, что Сара выживет. И мне едва ли есть дело до того, что ради этого другому ребёнку придется умереть. - Как и до того, что он на самом деле являлся бесчувственной тварью, не имевшей за душой ничего человеческого. - В жизни происходит много разного дерьма и ты не знаешь, когда тебя или кого-то из твоих близких засосет в него с головой. Смерть настигает каждого - кого-то раньше, кого-то позже, но это всё равно происходит. Не тебе мне это объяснять. Я сделал всё возможное и невозможное для того, чтобы мою дочь поставили на ноги. Черт бы вас всех побрал с вашими дебильными советами и попытками вбить мне в голову, что у ребёнка всего один отец, чья поддержка ему сейчас так необходима. Господи, Лея, как этого можно не знать? Вы все назойливым роем носитесь вокруг меня, пытаясь отчистить свою собственную совесть. Только вот умираю не я. - Остановиться на секунду, сглотнуть образовавшийся в горле ком, отдающий едкой горечью, и спокойно продолжить. - Можешь не верить мне, но я знаю, что делаю. Ты права, мне плохо и ужасно больно от того, что происходит с моей дочерью. И будь у меня возможность сделать это безнаказанно, видит Бог, я бы не думая сделал так, чтобы подруга Сары оказалась на её месте. Потому что это естественно, это та злость и  та ненависть к окружающему миру, что живут в сердце всякого родителя, смотрящего в глаза смерти своего ребёнка. Только это совсем не значит, что ситуация не может стать ещё хуже. - Шон сомневался, стоило ли об этом говорить, но, кажется, он слишком сильно хотел поставить в  этом гребанном разговоре точку. - Пока я здесь - умирает только один человек. Когда я послушаюсь ваших убеждений и приду в больницу - гибнуть начнут уже двое. И сейчас единственное, что я могу сделать для дочери, это не позволить ей познать учесть быть свидетельницей ухода из жизни родного человека. Я не могу позволить ей оказаться на моём месте. Это гораздо страшнее смерти. И пусть лучше я, чем она.

+2

12

Оборот за оборотом и вновь они оказываются на том же месте, от которого ушли. Каждый раз, словно заведенные, они возвращаются к началу, тщетно пытаясь убедить друг друга в том, что правы, в том, что оба знают, как поступить правильно. Им никогда не прийти к единому знаменателю, никогда не найти общего решения, никогда не разделить тяжелый крест, который Шон со смелой решимостью предпочёл носить сам, едва ли осознавая, что он его однажды придавит. А может оно и к лучшему, если всё так закончится. Может быть, следует позволить ему делать со своей жизнью всё, что ему хочется?
Между ними десять лет разницы и целая вечность длиной в жизнь Сары. Между ними такая чертовски большая разница и никогда им не оказаться на одной ступени, никогда им не оказаться рядом друг с другом. Из них вышли хорошие коллеги – надежные, верные, смелые, но плохие друзья. И это Амелия уже поняла. Как поняла и то, что ей никогда ничего не добиться, она может охрипнуть, пытаясь докричаться до него, но только это не поможет. Тут уже ничего не поможет. Потому что нельзя помочь человеку, который и так всё хорошо понимает и без советчиков знает, как нужно поступить правильно. Что ж. Ладно. В конце концов, это его жизнь, разве ей указывать ему, как эту жизнь жить?
- Да поняла, я поняла, - она кивает в ответ, устало трет лоб рукой и думает, что даже в этом вопросе он её не понял. Перевернул всё с ног на голову. Она хотела ему сказать совсем не об этом и совсем не так, но, возможно, она говорила неправильно, не очень умело облекала свои мысли в слова – что ж, никогда и не претендовала на лучшего оратора. Ей не объяснить ему по-другому, не объяснить так, чтобы он понял, что она хочет сказать. Ей ему не помочь. Амелия не умеет оказывать психологическую поддержку, она не умеет помогать словами, ей гораздо проще действовать, делать что-то вместо того, чтобы впустую тратить силы на разговоры. Но разве ему нужно, чтобы она что-то делала? Единственное, что ему нужно, это то, чтобы все оставили его наедине с его горем.
Ладно.
- Не то чтобы я думала, что чего-то достигну. Я бы не пришла, если бы случайно не натолкнулась на эту чертову фотографию, - Амелия вздыхает, косясь на снимок, неловко зажатый между диванными подушками. Она бы и правда не пришла. Она чертовски сильно не любит лезть в чужие дела, навязывать помощь тому, кто в ней никогда не нуждался. Сама бы даже дверь не открыла, прячась в глубине своего жилья, в глубине тесной клетки. Амелия не любит, когда её видят в минуты слабости, когда кто-то чужой видит, как ей больно. Но почему-то сейчас она не могла принять тот факт, что и Шону всё это не нравится, что и он, словно раненый зверь, предпочитает зализывать раны в одиночестве. Она не могла принять, потому что слишком поздно это осознала. Слишком поздно, чтобы идти на попятный. Но, может быть, пора было всё-таки свернуть разговор, сказать какие-то другие, не менее нужные, важные, сто раз им слышанные слова, и уйти?
А он всё говорил и говорил, и словам его не было конца, как не было конца той боли, что росла в нём с каждой минутой. Он всё говорил, а Амелия всё слушала и уже больше не хотела биться головой о стену, не хотела вздыхать разочарованно и сжимать руки в отчаянии. Она его слушала, слушала каждый его треклятый аргумент в свою пользу, каждую шпильку в адрес каждого из них, кто от всего сердца просто хотел ему помочь, каждую мысль, так тщательно взращенную и взлелеянную. И она его понимала. Странно, ведь это Амелия хотела до него достучаться, а достучался до неё в результате он сам. Она понимала всё, абсолютно всё, что он пытался ей объяснить, и даже тот факт, что ему нет никакого дела до смерти другого ребёнка, её не пугал и не приводил в ужас. В этом нет ничего такого. Каждый родитель хочет, чтобы его ребёнок жил любой ценой и неважно, что кому-то ради этого придётся умереть. Люди смертны. Они умирают каждый день, каждый час, каждую минуту. Так почему же кому-то не подарить Саре шанс? Донорское сердце найти не просто, но возможно. И вполне вероятно, что пока они разговаривают, пока они пытаются найти общий язык или хотя бы взаимопонимание, кому-то в Нью-Йорке, Лос-Анджелесе, Сан-Франциско или маленьком городке вроде Сакраменто констатируют смерть мозга и срочно подписывают документы на разрешение изъятия органов. Им это не узнать. Но каждый из них сейчас надеется именно на это. На то что кто-то где-то ценой своей жизни спасает несколько жизней других.
- Ты сказал что-то про совесть. Я не пытаюсь её, как ты выразился, отчистить за счёт тебя, а если бы хотела – просто бы поставила свечку в церкви, - где не была вот уже больше двадцати лет, - пользы от неё было бы ровно столько же, сколько от разговоров. Нисколько. Я не хочу давать тебе никаких советов, потому что, если честно, я не знаю, как поступить в этой ситуации, не знаю, как будет правильно. Возможно, я бы поступила, как ты, возможно по-другому. Я сказала тебе лишь то, что думаю. Могла не говорить. Но сказала и жалеть об этом не буду, - уж извини. Амелия сказала ему то, как всё это видела, как всё это переживала сама. Она не была родителем, но была ребёнком, совсем другим ребёнком, не таким, как Сара. Она нуждалась в родителях, в обоих родителях, однако в конце концов справилась и сама. Сара – борец, и если удача всё ещё ей сопутствует, если её ангел-хранитель всё ещё рядом с ней, она справится тоже, и всё произошедшее они все забудут, как страшный сон, как самый страшный сон в своей жизни.
- Знаешь, мы все правы в одном: это твоя дочь. Но тут, мне кажется, нужно продолжение: кому как ни тебе знать, как правильнее поступить? Я не отрицаю того, что могу быть не права, я сказала, ты меня услышал, а вот будешь ли ты прислушиваться ко мне или нет, это твоего ума дело. Как уже было замечено, не мне тебя учить, не мне давать тебе советы. Я в своей жизни совершила множество ошибок и, к сожалению, поняла о них я слишком поздно, чтобы что-то исправить. Если ты уверен в том, что делаешь, а говоришь ты, что уверен, то… Что ж, мне тебя не переубедить, - на несколько секунд воцарилась тяжелая, напряженная тишина. Амелия обдумывала, что сказать дальше. Она могла бы предложить ему свою помощь, не психологическую, а вообще в целом помощь. Что бы ни происходило, она остается его напарником, человеком, который пойдет с ним огонь, воду, наркопритон и в целом куда угодно. Стоит ли напоминать ему об этом? Стоит ли напоминать ему о том, что её совесть достаточно гибкая для того, чтобы вполне осознано выбрать сторону противоположную той, которой она служила вот уже десять лет. Не стоит, он ведь, как говорит, не нуждается в помощи. А нет, значит, нет. И иногда это стоит принять.
- Но, Шон, ты не прав. В данный умирает не один человек. В данный момент умирает целая семья. Твоя семья. И ты тоже умираешь, как часть этой самой семьи.

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Путь в никуда