Вверх Вниз
+32°C солнце
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
В очередной раз замечала, как Боливар блистал удивительной способностью...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » gotta stay high all the time


gotta stay high all the time

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Theodore Lancaster & Charlotte Allen
22 июня 2015 | ночной клуб "Dubstep"
- - - - - - - - - - - - -
http://funkyimg.com/i/25sKx.png
© pug

Отредактировано Charlotte Allen (2015-12-14 19:11:17)

+2

2

Одиночество. К нему быстро привыкаешь, а смирение, пришедшее на смену буйному отрицанию, дарует отчуждение и восхитительное безразличие. К окружающим. К себе. Главное, не жалеть себя, не искать причины, оправдания и, в общем-то, не думать о том, что все могла быть иначе. Не могло, Ланкастер, понимаешь? Не могло. Посмотри на себя! В кого ты превратился за последние месяцы? Ты же чертов наркоман. Ты гребанный наркоман, Ланкастер! В жизни наркоманов нет "долго и счастливо", нет хэппи эндов, которые сменяет жизненная бытовуха (а ты бы и от бытовухи не отказался, не так ли?). В жизни наркомана не может быть и толики света, ибо не достоин, ибо не заслужил! И ты своего лучика лишился. И у тебя отобрали последнее, что держало тебя на плаву, что еще давало стимул идти вперед, а теперь что? Куда бредешь? Что ищешь? День за днем, день за днем, и каждый, как предыдущий, что все больше и больше напоминают серую бесформенную массу. Ив этой массе твое существование. Эта масса, вроде бы, жизнь. И снова засыпаешь с мыслью об утре, и снова задумываешься о том, что завтра может и не быть, и снова в разнос, и снова прожигать остатки существования в пустых вечеринках, в компаниях таких же пустых. И снова эти люди, словно звери, с низменными инстинктами (такие же, как ты, нет?), и снова эти девицы, похожие на кукол, но которых отчаянно хочется назвать другими именем в ночи, а потом до рассвета искать себе оправдание, докуривая очередную сигарету в кухонное окно... Так трудно признать свои чувства, так трудно сознаться в собственной зависимости от той, что сломала нахер все выстроенные баррикады, но так легко скрыть за кокаиновой ломкой, ломку совсем иную, малоизвестную, оттого пугающую. Ломку, когда снова и снова кого-то ищешь, пытаешься найти заменитель, пытаешься вернуть былые ощущения, теряясь в очередных объятиях, но все не то. Прикосновения, кожа, волосы, даже рваное дыхание раздражает, выводит из себя, потому, что мозг отказывается воспринимать это, как данность. Мозг отказывается принимать то, что ему дают. Ему нужно другое, ему катастрофически не хватает совсем других импульсов: взглядов, вздохов, шепота. Ему не хватает одной единственной причины... Причины всего краха. 
У меня для тебя кое-что есть, — заговорщицки  улыбалась... Святая Дева, как её зовут? Теодор с трудом концентрировал взгляд на личике красотки, чьи пальцы теребили ворот рубашки и оттягивали его, увлекая за собой. Он едва успел ухватиться за талию девушки и рассеянно улыбнулся в ответ, покачиваясь то ли от количества выпитого, то ли от боли, что подбиралась к задворкам сознания, вместе с ритмами оглушающей музыки: "туц туц туц", — Что же ты мне сегодня приготовила? — кривится в усмешке Ланкастер, едва успев выхватить короткий поцелуй, словно, это ему так интересно. Словно, это его действительно волнует, — Идем, — выдыхает она ему в губы и хватает за руку, уверенно лавируя средь беснующейся толпы. Как слепой баран он следует за ней, не особо церемонясь с попадающимися на пути, отпихивая руками, убирая с пути то плечом, то локтем, за что получая в спину гневные окрики. Музыка долбила все сильнее, разбиваясь о виски, выбивая адский ритм в лобной доли. Дверь уборной, захлопнувшаяся за спиной, смягчила звук, но не спасла от гнета в черепной коробке, нарастающего с каждой секундой, — Предлагаешь мне себя? — хмыкает парень, оказываясь прижатым к перегородке одной из кабинок и отдаваясь на волю проворных ладошек, — Не только, — тихий смех перекрывается возней и перед лицом Тео возникает маленький прозрачный пакетик, которым девица мерно покачивала из стороны в сторону. Гипнотизировала, соблазняла...  Он же хотел повременить с этим. Он хотел попробовать избавиться от этой заразы. Еще утром, стоя перед зеркалом и вытряхивая из желтой баночки две овальные капсулы, дал себе слово, что это будет единственным наркотиком, единственным спасением и единственной попыткой вернуть себе хотя бы частичку собственного я, что еще болталась где-то на задворках пустующего сознания. Тихий рык и Ланкастер выхватывает из рук девушки злополучную дозу, а саму её без особых церемоний отшвыривает к стене, убирая с прохода и направляясь в сторону умывальных тумб. Ни снующий туда-сюда народ, ни данное утром обещание уже не властвовали над ним: дрожащие пальцы скручивали в трубочку первую попавшуюся купюру, а мозг ждал одного только вдоха... А затем еще один вдох, и еще один, кажется, более свободный (прекрасная иллюзия) и Теодор опирается ладонями на края раковины, поднимая взгляд в заляпанное зеркало. Обещал же себе, но, как говорится, не клялся, верно?

[STA]но боли больше нет[/STA] [AVA]http://funkyimg.com/i/24ZnA.png[/AVA] [SGN]м о я   д у ш а   б ы л а   н а
л е з в и и   н о ж а 
[/SGN]

+2

3

you're gone and I gotta stay high all the time
to keep you off my mind
http://24.media.tumblr.com/962857fb332e3d75d3019e26230afca5/tumblr_mqq7e6yVFx1qhuajdo3_250.gif http://25.media.tumblr.com/2693d28c7c70a468efeeb74690507e86/tumblr_mqq7e6yVFx1qhuajdo5_250.gif


Хорошие девочки читают умные книжки, кушают кашу на завтрак и исправно посещают воскресную службу в ближайшей церквушке, читая заученные молитвы, и потому, огражденные от мирских забот и переживаний, не страдают от разбитого сердца; плохие же предаются унынию и, устав от чревоугодия в обнимку с подушкой под сопливые фильмы о несчастной любви, поддавшись зависти, помышляют о прелюбодеянии, чтобы в нём выплеснуть весь свой гнев. Ну а Шарлотта ван Аллен возвращается к своей первой и вечной любви.
Джонни плевать, сколько мужчин у неё было, сколько секретов таится в ящике Пандоры, бережно укрытом от людских глаз под её мягкой подушкой и охраняемом её персональными демонами, и сколько месяцев она провела в далёком Нью-Йорке, сбежав от себя и благоразумно избегая встречи с ним. Джонни плевать, что у неё на сердце высечено имя другого, что все мысли её полнятся отзвуком чужого имени и что его силуэт она полупьяным взглядом выискивает в раскачивающейся в ритм музыки толпе. Джонни плевать на все оговорки и барьеры, его не интересуют сантименты и нюансы, и, если говорить уж совсем начистоту, Джонни — та ещё шлюха, ублажающая и исполняющая главную прихоть Шарлотты только тогда, когда во внутреннем кармашке её сумки похрустывают новенькие купюры или призывно манит матовым золотом кpедитная карта. Но чёрт возьми! — старый-добрый и страстно любимый Джонни Уокер всегда был хорош настолько, что за его компанию она готова была отдать любые деньги.
Непозволительно короткое, купленное специально для таких случаев платье притягательного карминного цвета соблазнительно подчёркивает изгибы тонкой, стройной фигурки, плавно покачивающей бёдрами в свете неоновых огней и лазерных вспышек; покрытые ровным слоем помады в тон платью губы то и дело обхватывают горлышко стеклянной бутылки крепкого виски — зрелище, должно быть, завораживающее, вот только обращённые в её сторону взгляды вовсе не льстят, а чужие прикосновения (случайные или же намеренно совершённые и тут же ею пресечённые) вызывают приливы отвращения. Нет, не к тем похотливым животным, которые истекают слюной и приходят в боевую готовность при виде высоких каблуков и обтянутой плотной тканью задницы — к себе.
После очередного глотка горячительного, счёт которым она уже давно потеряла, Шарлотта расслабленно падает на мягкий диван и щелкает зажигалкой, чтобы мгновением позднее выпустить в высокий потолок клубы молочно-белого дыма и спокойно, неспешно выдохнуть. Аллен, конечно же, знает, что алкоголь не решит всех её проблем и лишь доставит новые — таблетка аспирина и стакан воды на прикроватной тумбочке хоть и могут избавить от утреннего похмелья и головной боли, но уж точно не заставят каким-то магическим образом Хадсона бросить свою очаровательную кукольную блондинку и вернуться к той, чей вид и состояние сейчас оставляют желать лучшего. Знает, вот только отказать себе в этой маленькой слабости (хоть и абсолютно ей противопоказанной) не может, но всё же решает остановиться, пока не сорвалась и не зашла слишком далеко. Потому что ставшую культовой фразу Росса Геллера "We were on a break" можно применить лишь к Полу, закрывая глаза на его интрижку (называть это отношениями Шарлотта, конечно же, отказывается), а вот к себе - непозволительная роскошь и возмутительная наглость.
Цепляясь пальцами за спутанные волосы, Ширли поднимается с места, зажав сигарету зубами, и заказывает стакан воды, который станет завершающей точкой в её попытках забыться; завтра ей вновь придётся очаровательно улыбаться на очередном семейном ужине и убеждать всех, что всё хорошо, а Нью-Йорк ничуть не примечателен и вовсе ей не пришёлся по вкусу. Сейчас же нужно привести себя в порядок настолько, насколько это вообще возможно. Аллен решительно толкает дверь уборной, предвкушая встречу с собственным отражением в зеркале, но вместо растрепанной девочки с потекшей тушью и раскрасневшимися щеками натыкается на знакомые черты лица.
— Тео?"нет, блять, Мария Магдалина собственной персоной!" — Шарлотта вопросительно косится на брата, непонимающе сводит брови к переносице и делает полшага назад, чтобы взглянуть на картинку-указатель, криво приклеенную к двери, а после снова на Ланкастера. Сомнений нет: она точно не перепутала комнаты и не ошиблась дверью, чего о её кузене не скажешь; вполне логичный вопрос "какого ты здесь забыл?! уже готов сорваться с её губ, но остаётся при ней. Расфокусированный взгляд Ширли сползает в сторону и останавливается на третьей героине этой мизансцены: опьянённый рассудок с трудом выстраивает нужные связи и логические цепочки, поэтому эта немая пауза становится слишком неловкой. Француженка уже готова откланяться и позволить этим двоим завершить начатое (в том, что девица сомнительного вида притащила сюда Теодора не для игры в шашки, девушка и не сомневается), но что-то в этой картине, развернувшейся на её глазах, кажется неправильным. И мгновением спустя она, наконец, понимает, что именно. И без того тёмные глаза Тео сейчас кажутся практически черными, когда карие радужки вытесняют расширенные зрачки, а белая крошка на поверхности столешницы говорит за себя куда красноречивее любых слов.
— Свалила, — сдавленно произносит Ширли, не сводя глаз с кузена и прожигая у него во лбу дыру размером с космос. Её пальцы сами по себе сжимаются в кулаки, а взгляд становится тяжёлым и злобным. Подружка Тео (читай: тупая шлюха) разбрасывается невнятными оправданиями, но всё же бочком продвигается к выходу; давать концерт по заявкам Шарлотта не собирается, а потому тут же переходит на французский, материть на котором Ланкастера будет куда привычнее и проще. — Ты, блять, совсем с катушек съехал? — Аллен взрывается криком, мимоходом бросая окурок в раковину, замахиваясь на Тео и со всей ей присущей силой припечатывая его ладонью по плечу. Проще было бы сразу сломать ему нос одним ударом, но он же, мать его, личность медийная, а улыбаться и сиять фингалом с экранов телевизоров всех домохозяек ему не позволят. — Какого хера ты творишь? — и плевать, что она ему не мамочка, а сам Теодор уже взрослый мальчик и сам может принимать решения. Отправлять ещё одного кузена в больницу и таскать ему апельсины Шарлотта больше не хочет. Хватит.

+2

4

От него никогда ничего не ждали. Нет, серьезно. Стоило задуматься и вспомнить их многочисленное семейство, то понимаешь, что Теодор был тем человеком, на которого не возлагали никаких надежд, от которого не требовали чего-то сверхъестественного и, откровенно говоря, вообще ничего не требовали, дав волю жить так как хочется и самому строить свою судьбу. Ему всегда нравилась эта свобода, которой его наградили толи за безгрешную прошлую жизнь, толи наказали за жизнь в полном хаосе. С Алекса всегда был большой спрос за старшинство, с Томми за малый возраст, с близняшек за то, что они девочки, а Тео из всех неприятностей выкручивался простым "это не я". Получалось настолько филигранно и поразительно фартово, что поговаривали, будто эта фраза была его первым "словом" вместо "мама" или "папа". Были ли средний Ланкастер счастлив? Если счастьем можно назвать полную отстранённость от родных и умение абстрагироваться даже от самых больших семейных дрязг, то да. Если счастье заключается в одиночестве и сомнительно свободе выбора, в которых ему все так завидовали, не упуская возможности напомнить, то определенно. Со стороны, пожалуй, это и правда выглядело прекрасно. Никаких условностей, никаких обязательств и нужды отчитываться. Маман смотрела на него в немом ожидании и с надеждой (она вообще редко смотрела на него, так к слову). Отец и вовсе предпочитал отделываться довольно менторским "я тебе доверяю, сын", в его устах звучащим слишком безжизненно, на манер "ты разве не видишь, мне абсолютно по бую". Черт побери, о чем разговор, если все семейные праздники они обсуждали успехи или неудачи Алекса? Был такой сериал и он назывался "все любят Рэймонда" и, между нами, прототипом для него явно послужила семейка Ланкастер. 
Иногда француз задумывался о том, стала бы так переживать Рейра, если  бы вместо старшего сына в тот вечер на койке оказался средний. Она так лила слезы по Луи, словно жизнь кончилась и всем полагалось дружно вздернуться где-то в больничном туалете, но ни в коем разе не продолжать жить. Нет-нет-нет. Куда уж всем без этого света в оконце, не так ли? Сколько лирики, сколько лишней драмы, н вписывающейся в рамки их семьи. Они никогда не были хорошими родственниками, чего строить комедию, оттого эти слезы женщины были такими лживыми и неприятными. Станиславским наверняка привстал в своем гробу и отвернулся от этого зрелища, от греха, а где-то на галерке ланкастеровского театра зазвучал неодобрительный свист... 
А, может, все не так? Может, ему только кажется? Может, он настолько зависим от "хорошего настроения", что не прочь придумать себе иной, обиженный мир, в котором он будет чувствовать себя, как надо? Мир, где не нужно придумывать себе оправдания. Мир, где не надо оправдывать свою слабость. Мир, где жалость к себе — единственный выход и этот выход не так уж и мерзок. Порой, Тео подумывал, что его жизнь не так уж и плоха, как и те, кто носит его фамилию. А потом только сильнее ненавидел их всех, втирая в десна практически безвкусный порошок. Все сложнее отличить истину от правды. Все сложнее выкарабкиваться на сушу из этого болота... 
[float=right]http://33.media.tumblr.com/279bb5b33255db2ff863007c9d78e74c/tumblr_nminqircKT1u9sr74o1_250.gif[/float]Шарлотта.   
Очередной приход или болезненная реальность? Он смотрит через плечо на ту, что стоит и в удивлении смотрит на него своими голубыми, даже в этом полумраке, глазищами. Никогда она не являлась эталоном нравственности, но сейчас, отчего-то, Ланкастеру захотелось рассыпаться, растворится, да что угодно, лишь бы не чувствовать на себе её пронзительный взгляд. 
И тебе не хворать, — хрипит он и скалится, предполагая, что это должно напомнить улыбку приветствия. Улыбку, с присыпанную белым порошком, вместо сахара. Не оправдывается, не отрицает и не пытается остановить девицу, которую кузина в своей манере шлет куда надо. Слабая попытка зацепиться за тонкое запястье идет лесом, а сам Тео отрешенно разглядывает свое отражение, будто ища спасения в собственном заблестевшем взгляде, — Тебе не похуй? — отзывается он не громко, перехватывая разбушевавшуюся сестру за ладонь и выкручивая хрупкую руку в сторону, — Че тебе, блять, от меня надо? — хочет на французском? Можно и на французском, приводя в замешательства всех тех, кто решил заглянуть сюда по нужде и вышел, дабы не попасть на поле боя, — Что вам всем от меня надо? — уже громче спрашивает он, пусть и не кричит, зато дергает девчонку за ладонь так, что та хрустит.     

[STA]но боли больше нет[/STA] [AVA]http://funkyimg.com/i/24ZnA.png[/AVA] [SGN]м о я   д у ш а   б ы л а   н а
л е з в и и   н о ж а 
[/SGN]

+1

5

Их семья никогда не была идеальной. Подписанные нетвёрдой детской рукой открытки остались в далёком прошлом, о котором сейчас вряд ли кто и вспомнит; праздничные ужины, собиравшие их всех за одним столом, с годами превратились в обязательство, а не долгожданное событие; совместные вылазки в кино или парк аттракционов сменились случайными встречами, длительность которых не превышала десяти минут — за идеальным фасадом, представленным на глянцевых обложках, скрывалось холодное отчуждение, побороть которое никто не стремился. От того дружного счастливого семейства, сияющего улыбками на карточке в красивой фоторамке, остались лишь разрозненные элементы, что никак не хотели соединяться воедино вновь: они разделились на пары, найди родственные души именно в этих нехитрых комбинациях, нарушать которые позволялось лишь по особым случаям. Видимо, сегодняшний вечер стал одним из них.
Шарлотта привыкла к тому, что Тео просто есть. Когда непоседливый Томми с головой окунался в очередную авантюру, она, заскучав, набирала номер среднего из ланкастерских мальчиков, будничным тоном обсуждая с ним надоедливость младших сестёр и бесконечную трагикомедию Алекса. Теодор всегда ошибочно воспринимался ею как константа: он был, есть и будет, оставаясь неизменно саркастичным и порой раздражающим, но всё равно горячо любимым где-то в глубине души. Ширли никогда не видела в нём того человека, чьё беззаботное существование может оказаться омрачённым проблемами, потому что он всегда смотрел на неё насмешливым взглядом и с особым изяществом клал хер на всех и вся. И это, чёрт возьми, восхищало! Хоть в этом она никогда не признавалась ни себе, ни уж тем более кузену.
Сейчас же она впервые смотрела на него совсем другими глазами, словно кто-то сорвал розовые очки, что надевались ею исключительно в моменты встреч с Тео, дабы не ослепнуть от его превосходства. Некогда вызывавший в ней чувство неподдельного восторженного трепета, теперь он казался таким же, как и она сама. Не святым, не идеальным, не сильным — сломанным и нашедшим лёгкий выход. Перед глазами так и стояла ровная дорожка волшебной пыльцы, знакомая ей не понаслышке, и за это ей хотелось сделать Тео так больно, как только возможно, чтобы он не решил, будто содержимое крошечного прозрачного пакетика убережёт его от всех бед и проблем. Не от неё так уж точно, Ланкастер, не надейся! Шарлотта глядела на него со злостью, старательно скрывая за оной своё разочарование, и не отдавала себе отчёта в действиях, кидаясь на него в попытке выместить всю обиду в ударах. Но больно становится не ему.
— Пусти, — цедит она сквозь зубы, безуспешно пытаясь вырваться из его крепкой хватки, от которой по всей руке пробегает болезненный импульс. На утро она наверняка обнаружит синяки на запястье, но это волнует её меньше всего на свете в момент, когда хочется дёрнуться вперёд и зубами вцепиться брату в глотку, раз уж ладонью не припечатать. О том, что они вообще-то близкие друг другу люди, ни один из них не вспоминает: воздух накаляется, подпитываясь её яростью, помноженной на его сдержанную злость, и кажется, что ещё немного, и на пол начнут сыпаться искры. — Вот лучше бы было, но уж извини, не могу себя сдерживать, — язвить — не лучший выход, но рассуждать трезво опьянённым не то выпитым, не то злобой разумом не так уж и просто, как могло бы показаться. Глаза Тео опасно блестят, и от него сейчас можно ожидать чего угодно, вот только когда у Шарлотты ван Аллен срабатывал инстинкт самосохранения? То-то же. — Тео. Отпусти. Мою. Руку, — чётко, по частям, выдыхает она, едва ли не переходя на рык, и считает до трёх, давая ему возможность одуматься. Конечно, надеяться на внезапное просветление бессмысленно, но, видит бог, она пыталась. Вторая ладонь взлетает в воздух, резко обрушиваясь Ланкастеру на щёку; воспользовавшись моментом, Ширли дёргается, освобождаясь из плена сжимающих её руку пальцев, и тут же толкает брата в грудь, припечатывая к стене. Если чему жизнь с Тедди её и научила, так это бить изо всей силы, если от этого что-то зависит. — Какой же ты мудак, Ланкастер, — яростный крик вырывается из грудной клетки прежде, чем она успевает понять, что говорит, кому и в каком состоянии. Нарваться на ответный хук слева не стоит труда, и она благоразумно отшатывается назад, потирая онемевшую ладонь и волком глядя на брата исподлобья. Счастливые семейные встречи? Не, не слышали. — Тронешь меня ещё раз — пожалеешь, — в её угрозах совершенно нет смысла. Ни практического, ни какого-либо ещё, потому что перевес сил и преимущество явно сыграют на руку не ей, но расставить акценты именно сейчас француженка считает необходимым, нехотя прикидывая, что будет делать, если кузен всё же решится проверить её слова на деле. — Всегда знала, что ты конченный придурок, но чтобы настолько... Я вот одного понять не могу: тебе совсем нехер делать? — это у неё что ни день, то новое испытание на прочность. Это у неё вся жизнь летит к чертям, потому что она всё делает не так, куда ни сунься. Но вот в идеальной жизни Теодора Ланкастера, где только и нужно обаятельно улыбаться с телеэкранов, получая свою порцию славы и денег, не должно быть места кокаиновым дорожкам на умывальниках ночных клубов. — И да, может мне и есть дело. Может я немного, самую малость, вот чуточку беспокоюсь. Потому что я знаю, что это такое. И лучше тебе не станет, — настоящее облегчение придёт только тогда, когда сердце перестанет биться. До того момента — кромешный ад с редкой иллюзией рая. И лучше, если он не будет героиновым.

+2

6

Он не держал ее. Не так, чтобы было выплевывать ему  злобное "пусти" прямо в лицо или выворачивать собственную руку в этом странном бессилии. Так часто мы себе надумываем то, чего нет, хотим приписать лишнее, сочинить повод для лишних эмоций и страданий, долгими вечерами в подушку. О, нет, ван Аллен не из тех, кто вытирает наволочкой потекшую тушь, не из-за парней. Не из-за него. Но сейчас, глядя на сестру, вспыхнувшую, словно маленькая искра, готовая разгореться до нехилого пламени, он невольно восхитился тем, сколько в ней жизни. Она никогда не держалась за неё — это ли нее слова, брошенные однажды в полупьяном бреду между "я тебя люблю, Тедди", кажется, адресованные совсем не ему, и ""пошел нахрен, Ланкастер" — а вот это уже ближе к истине. Они почти никогда не говорили по душам рассказывали друг другу истории личной жизни, но по обрывкам неловких фраз и спешно замятых выражений, было ясно куда больше, чем после ночи обстоятельных бесед. Не было нужды лезть под кожу, чтобы увидеть истину, потому, что она лежала на поверхности. Всегда. А если кто-то этого не видел — это уже совсем другой вопрос. Чарли была тем человеком, что мог поставить на место одним взглядом, но при этом никогда не скупилась на пару крепких словечек, вызывая в парне невероятный приступ теплоты. Было в этом что-то невероятно семейное, даром, что их семейку нельзя назвать нормальной. В конце концов, они не претендовали на звание родственники года, сверкая белоснежными улыбками на публику. На публике они слали друг друга в жопу, а вот что творилось внутри — дело личное. 
Он не держал её. Стоило дернуть чуть посильнее и девчонка бы запросто отскочила подальше, но искать легких путей у них не принято, отчего Ланкастер проявляет невероятное упрямство, продолжая держать тонкое запястье в пальцах. Игра в гляделки никогда не была его сильной стороной, особенное если оппонентом выступала она, но сейчас, чувствуя, что назад дороги нет, а теперь уже, собственного, нечего, глядит на темноволосую чуть сверху, сузив покрасневшие глаза. Бледные губы вытянуты в тонкую линию, ноздри раздуваются и вот-вот заходят желваки, под скрип зубов. Нужно было что-то сказать, возразить или хотя бы кинуть, как ненужную кость, но мысли беспрерывным потоком утекали их головы, оставляя лишь пустое сознание и звенящий гул в ушах. Теодор видит, как шевелятся её губы, как гримаса лица становится все злее,  но не успевает сообразить и на гладковыбритую щеку опускается девичья ладонь. Больно. Но не достаточно, чтобы заглушить остальное. Облегчающий жар расплывается по всему лицу и кривая усмешка искажает губы, стоит затылку слегка соприкоснуться со стеной. Французы тоже любят драмы, а по темпераменту могут дать фору даже итальянцам? Не верите? Ступите на порог убого туалета, что превратился в поле боя, и все встанет на свои места. Никто не решился задержаться подольше, оставляя родственникам простор для действий. 
А то что, ван Аллен? Пожалуешься бабуле? — цедит он сквозь зубы, но не спешит отталкивать от себя сестру. Даже теперь оставался самим собой, предпочитая не делать лишних движений, не суетиться, не думать о последствиях. Шарлотта не могла этого допустить, теперь, когда видела самое главное, она решила расковырять поджвившие, запекшиеся раны, всковырнуть сухую корну, пустить кровь, а затем выпить её, ради собственного удовлетворения. Она, как заноза в одном месте, как репей — прицепится хер отдерешь. Вот только к чему весь этот цирк? Все эти уроки французской нецензурщины и едких проклятий, взгляды с укором и совсем не отрезвляющий крик? Отчего-то стало легче. Наркота подействовала, — Чарли, Чарли, — Ланкастер находит в себе силы рассмеяться, хрипло, несколько отчаянно, — Сколько трагизма, — наконец убирая чужие руки от себя подальше, парень отрывается от стены и потирает ладонью затекшую шею, — О своей любви могла бы мне сообщить по-другому. В более, — бегло оглядевшим абсолютно пустым взглядом, Тео пожимает плечами, ощущая, как с тех спадает какой-то доселе невиданный груз, — Уютном месте, — нет серьезно. Это уже ничерта не здорово, стоять посредь женской уборной и подбирать слова для той, что лишь кидала обвинения. Что она хотела услышать? Что он понимает? Что ему жаль? Нихрена. Не жаль. Не понимает, а если и понимает, то не собирается оправдываться. Черта с два! 
Лучше? — бесцветно отзывается он, пытаясь для этого слова придумать какой-нибудь интересный оттенок. Повеселее, — Лучше, ван Аллен? — все тот же не здоровый смех и бегающий взгляд от лица девушки к зеркалу, что выдавало собственное пугающее отражению, — А я не хочу лучше, я хочу сдохнуть, — уже не смешно. Подушечки пальцев касаются висков и француз жмурится, — Я хочу, чтобы эта блядская опухоль сожрала уже мой мозг и дала мне помереть, ясно? — что он еще здесь делает, черт возьми? — Но в одном ты права. Лучше не станет. Никогда.

[STA]но боли больше нет[/STA] [AVA]http://funkyimg.com/i/24ZnA.png[/AVA] [SGN]м о я   д у ш а   б ы л а   н а
л е з в и и   н о ж а 
[/SGN]

Отредактировано Theodore Lancaster (2016-01-08 20:18:29)

+1

7

Любопытство — не порок. Нет ничего плохого в праздном желании засунуть свой нос в ворох чужого грязного белья, как бы превратно и, пожалуй, отвратительно это ни звучало; в конце концов, всех привлекают пикантные подробности жизненных перипетий других людей, будь то знаменитости, натянуто улыбающиеся с глянцевых обложек Cosmo и Vanity Fair, или же соседи из квартиры выше, постоянно шумящие после полуночи. Тайны и загадки всегда привлекают внимание, манят флёром недосказанности, которую хочется пресечь, призывают узнать больше, веером выкладывая все карты на стол; сейчас же Шарлотта в очередной раз в своей жизни ловила себя на мысли о правдивости выражения «меньше знаешь, крепче спишь». Увы, уснуть этой ночью ей так и не удастся, а голова будет полниться раздумьями и переживаниями, отгоняющими сон подобно куполу из непробиваемого стекла. И виной тому этот засранец, который всего минуту назад бесил её до дрожи в руках, вызывал желание вцепить ему в глотку, свернуть шею, ударить со всей силы, чтобы стереть эту кривую ухмылку с его лица, а ещё одной минутой позднее выбьет почву из-под её ног, оставив парить в невесомости неопределённости, незнания и страха.
Сейчас же она сжимала пальцы в кулаки, прожигая взглядом во лбу Теодора дыру размером с кулак и жалея, что он не может почувствовать её злости и уж тем более понять, откуда она берётся и что её порождает. Шарлотта, которая никогда не умела правильно выражать свои чувства, всегда отмахивалась от Тео и вела себя так, словно его редкое, и всё же неотъемлемое присутствие в её жизни — должное, нерушимое, выставленное в настройках по умолчанию; спорила с ним и бросалась саркастичными фразами, не боясь задеть; беспокоилась, в самом деле переживала, но никогда не говорила этого напрямую, не намекала даже самым тонким образом и не давала шанса поверить, что такое действительно может оказаться возможным. Потому, может, он сейчас и видит перед собой истеричную девчонку с раскрасневшимся от выброшенных в кровь алкогольных градусов щеками, уверяющую, будто знает о жизни больше него, будто умнее, будто ей, с высоты её опыта, насчитывающего три месяца, которых она теперь даже и не помнит, виднее. Он, возможно, видит в ней сейчас ту, кем она не является, потому что в этот момент она лишь пытается сказать, насколько ей важно, чтобы с ним было всё в порядке, но не умеет, не знает, как сделать это правильно.
Может, мне не стоило этого и вовсе говорить, — тихо, но чётко, словно каждое произнесённое ею слово — гвоздь, которым можно прибить его к стене, лишив возможности увернуться от фразы, что последует за этим предложением. — Может, такой кретин как ты просто не достоин, чтобы его любили, — Шарлотта одаривает брата презрительным взглядом, качая головой и отступая на шаг назад. Обжигающая ярость сменилась холодной ненавистью: француженка разжимает пальцы, расправляет плечи и горделиво вскидывает голову в безуспешной попытке показать Тео, что из этого поединка, словесного с элементами рукоприкладства, выйдет победительницей. — Ты жалок, — как финальная черта, как итог всему сказанному и сделанному, срывается с губ и повисает в воздухе, заполняя собою образовавшуюся паузу.
Она хочет уйти, но не может сдвинуться с места, не понимая, что держит её здесь. Пожалуй, она сама виновата если не во всём, то во многом из того, что происходит в их семье. Беззаветно и открыто любившая только Томми, Шарлотта сама провела границы, разделяя Ланкастеров на горячо обожаемого младшего братишку и всех остальных. Поверить в то, что каждый их них, пусть и в различных степенях, для неё по-своему важен и дорог было действительно непросто, но разве стоило ожидать чего-то иного? Притча о мальчике, кричавшем "волки!", сейчас казалась как никогда актуальной в контексте сложившейся ситуации: ван Аллен слишком часто подчёркивала, насколько ей плевать, чтобы сейчас было легко поверить в обратное.
Похер, — бросает она, собираясь развернуться на каблуках, шандархнуть дверью изо всей силы так, чтобы слышно было даже сквозь басы грохочущей музыки, но совершить этот поворот на сто восемьдесят так и не успевает, остановленная словами Ланкастера. Шарлотта чувствует как липкий холод растекается по всему её телу, проникает под кожу, заполняет вязкой субстанцией вены, замедляя ход крови по синеватой паутине, а воздух выбивает из лёгких как от удара в живот. Глаза распахиваются шире, находя фокус на лице Тео, и сказанное им звучит эхом в её голове, отскакивая от стенок черепа подобно мячику для пинг-понга. — Повтори, — сдавлено, борясь с подступившим к горлу комком, затрудняющим дыхание, произносит француженка, желая услышать что угодно, стерпеть любое оскорбление, вынести даже удар, лишь бы не убеждаться в том, что ей не показалось. Она хмурится, опуская взгляд, пытается остановить его на стенах, на зеркале, где угодно, но не может, мажа им по всему, что находится по обе стороны от её фигуры, лишь бы не смотреть на Теодора. — Нет. Нет, ты не можешь, — медленно, растягивая гласные, проговаривает Шарлотта, мотая головой из стороны в сторону. — Ты не можешь умирать. Ты лжёшь, это неправда, ты не можешь! — с каждым словом её голос набирает силу, из почти что шёпота доходя до крика, и она, наконец, осмеливается посмотреть на него, чтобы убедиться, что он всё ещё здесь, что он жив, что он из плоти и крови, которая всё также качается по его венам беспрестанно бьющимся сердцем. — Ты не имеешь права меня оставлять, — почти беззвучно, одними только губами.
Если его не будет, то с кем же ещё она будет ходить на дегустации тортов, чтобы с видом знатока кивать головой под очередной рассказ о видах мастики? С кем будет обсуждать перипетии личной жизни старшего из ланкастерских отпрысков? Что она будет делать, если его больше не будет?
Не умирай. Пожалуйста.

+1

8

god thy will is hard, but you hold every card.
i will drink your cup of poison,
nail me to your cross and break me.
bleed me, beat me, kill me, take me now
before I change my mind.

- - - - -

А это у нас семейное, знаешь, —  с желчью выплевывает Ланкастер, отчего, кажется, на губах остается едва ощутимая горечь, но вместо того, чтобы заглушить ее, он еще больше распаляется и рубит с плеча, в своей привычной манере, не задумываясь о последствиях и том, что будет потом. «Потом» может и не быть. К этому факту он уже привык. Было трудно, но он смог. И жить стало легче. Если «это» вообще можно назвать жизнью. Хах, — Быть жалкими у нас в крови. У меня, у соплежуя Луи, у даже у тебя, что мечется между тьмой и светом, не в силах сделать выбор, — белые зубы сверкают оскалом в полумраке, а серые глаза пытаются уловить в голубых, что напротив, нужную эмоцию. Нужную для того, чтобы взбодриться, но вместо этого тонет в непонятных чувствах, захлебываясь собственной беспомощностью. Она была его сестрой куда больше, чем кузиной.  «Его» — очень важное слово, потому, что близняшек таковыми он назвать не мог. Братьев тоже. А ван Аллен была его от макушки до пят, пусть и смотрела исключительно в сторону Томми. Она была его — духовно, она была его — физически. На всех уровнях отношений они были гармоничны настолько, чтобы существовать в одной плоскости, не касаться друг друга, но быть удивительно родными. Отрицая, гавкаясь, ругаясь в прах, но оставаясь таковыми при любых обстоятельствах; даже сейчас, когда ненависть граничила с кокаиновым безумством, а все здравое перекрывала кипящая злоба, — Чем ты лучше? — вопрос риторический, но заданный с такой обжигающей иронией, что хотелось разрывать горло дрожащими пальцами, только не чувствовать этой удушающей волны, — А тем, что у тебя есть жизнь, — и он не о жизни самой Чарли, что несомненно имела вес, она понимает. Речь о продолжении, о маленьком человеке, который еще не коснулся той грязи, в которой они захлебывались, руки которого чисты от кокаина и не пропахли травкой. И что делает она? Что делает его дрожащая сестра? Отправляет все к ебеням. Каждый раз, так предсказуемо. А жалкий он. Да. Должно быть потому, что просто устал.
Можешь  смело отправляться на хуй, — аккурат вперед за Пирс, которая была послана туда совсем недавно. Для верности, Тео махнул рукой и искривил губы в неприязненной улыбке и вглядывается в спину сестры, что уже готова хлопнуть дверью туалета, куда, удивительно, совсем перестал заглядывать народ. Они тоже могут идти на хуй, к слову, ведь мир вдруг сузился до жалких пары метров, не вмещая больше никого, кроме этих двоих. Музыка стихла, иллюминация погасла, оставляя жалкую лампочку над головой. Так даже лучше. Эта долбежка уже изрядно пробила мозг, сминая его в бесполезную кашу. Отвернувшись обратно к зеркалу, Теодор впился ладонями в край раковины и бессмысленно уставился на свое отражение, морщась от отвращения;  к себе, к миру, к этой гребаной жизни. Конец — самый идеальный выход, ему ли не знать, но чем дольше длиться ожидание, чем меньше ему хочется ложиться в гроб под траурный марш. Шарлотта была одной их тех причин, ради которых стоило карабкаться из холодной могилы наверх. Еще одна причина сейчас, наверняка печет блинчики своему дражайшему мужу. Сука.[float=left]https://66.media.tumblr.com/48c1d0734e31aa460854d3f6610a5ed1/tumblr_nf5kofLWHJ1tbpk40o4_250.gif[/float]
Давай без драмы, — выдыхает он, заслышав девичий крик отрицания, но не хватает сил, чтобы вложить в короткую фразу безразличие. Получается устало, даже с сожалением. Она не должна была знать. Никто не должен был знать. Именно поэтому.Причина сейчас рвется из девчонки, как те обвинения минуту назад. Ситуация повернулась совсем иным боком. Прикрыв на секунду глаза, он нервно сглатывает и медленно поворачивается к француженке. Меньше всего ему хотелось видеть на ее лице сожаление, еще меньше — жалость, но его взору предстала растерянная девушка, лепечущая последнее «не умирай». Уголки губ дергаются в слабой улыбке, на редкость искренней, домашней, а ладони касаются раскрасневшихся щек.
Это еще что за фокусы, м? — с доброй насмешкой выдыхает он, — Ты чего?  — улыбка становится шире, а глаза яснее. Большие пальцы поглаживают пылающие щеки, а сам он подается вперед, касаясь лбом лба темноволосой, — Я всегда буду с тобой, слышишь?
[NIC]Theodore Lancaster[/NIC][STA]но боли больше нет[/STA] [AVA]http://funkyimg.com/i/24ZnA.png[/AVA] [SGN]м о я   д у ш а   б ы л а   н а
л е з в и и   н о ж а 
[/SGN]

Отредактировано Ki Zhao (2016-08-01 14:36:15)

+1

9

Нет игры больше месяца. В архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » gotta stay high all the time