Вверх Вниз
+15°C облачно
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
- Тяжёлый день, да? - Как бы все-таки хотелось, чтобы день и в правду выдался просто тяжелым.

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » can you hear me? ‡...and you - me?


can you hear me? ‡...and you - me?

Сообщений 1 страница 8 из 8

1


Christina Singer  &  Jonathan Hartwell

. . . . . . .

апрель 2015 года
США, Сакраменто
департамент полиции

     
«I see you standin' there
And I'm watchin' every move you make
I'm just waiting for the moment to walk up to you
And tell...
You will understand?
»

Отредактировано Jonathan Hartwell (2016-01-08 05:21:51)

+1

2

- Кристина, успокойся! Остынь! - кричал кто-то рядом, отводя меня в сторону от человека, сидящего за металлическим столом, с наглой ухмылкой смотрящего на меня. На его лице красовались ссадины, была разбита губа, весь его вид говорил о том, что только что он пережил хорошую взбучку, но нисколько не страдал от этого, наоборот, было что-то в его виде  довольное и торжествующее, словно в этой битве он одержал надо мной победу. Подонок.
- Я спокойна, все в порядке... В порядке! - продолжала повторять я, тяжело дыша и смотря на ублюдка. Внутри все кипело. Я чувствовала, как ярость, одолевавшая меня изнутри, готова была снова выместиться на лице и теле этого подонка, которого мы задержали несколько часов назад. Я всегда считала себя умеющей контролировать порывы злости, ярости и негодования, которые периодически накатывали в нашей нелегкой работе, когда хотелось напрочь забыть о значке и показать тем негодяям, что творили зло на улицах, кто здесь главный и кого надо слушать. Но в последнее время все сложнее было обуздать этого зверя, готового рвать и метать преступников, очищая город от гнилых людей, делая его спокойным и пригодным для семейной тихой жизни, которая, как мне казалось, была основой Сакраменто.
- Ты понимаешь, что ты сделала? Ты хоть на секунду задумываешься о том, что делаешь, а Сингер? Исчезни с глаз моих долой! - крикнул сержант, отвечавший за задержание подозреваемого в изнасиловании пяти девочек в возрасте от 13 до 16 лет. Мы долго занимались разработкой и я прекрасно осознавала, какая ценность этот человек. Да, ещё сидя в патрульной машине, ведя его в допросную, смотря на него из-за стекла, я прекрасно осознавала, что этот человек должен дать показания, что он даст их под весом всех тех доказательств, что были нами подобраны и приготовлены для предъявления полного обвинения в совершенных преступлениях, которые и так-то сложно доказать, а без вещественных доказательств подтверждающих совпадение ДНК возможного насильника и ДНК этого человека, делало нашу работу втройне сложной.
- Да, сержант, поняла... - подняв руки вверх, показывая полное повиновение старшему по званию, я вышла из допросной, где только что, превышая свои полномочия, на глазах у нескольких офицеров и детективов врезала подонку, насмешливо рассказывающему о том, что он делал с этими бедными девочками, смеясь мне в лицо, говоря, что у нас ничего нет. - Твою мать! - ударив стену рядом с допросной, разозлено фыркнула я, злясь на себя, выхаживая туда сюда, мысленно собирая всю силу воли в кулак, надеясь, что ничего не испортила, что этот ублюдок сядет и испытает на себе все прелести гостеприимства в местной тюрьме по отношению к маньякам, которых, как известно, нигде не жаловали.
Кулак правой руки до сих пор ныл, ощущая те удары, что я наносила этому мерзавцу, возвращая ощущения силы, которую я когда-то применяла чисто в спортивном интересе, обещая не использовать никакие навыки и умения против людей, не имеющих отношения к спорту. Стыд и позор мне, опустившейся до такой планки, что отношения выясняю посредством махания кулаками. С каждой секундой, что я проводила в стороне от всего основного расследования, сидя в раздевалке, где нашла себе укромное местечко от неприятных взоров сотрудников полицейского департамента, я ощущала, как земля уходит из-под ног, как все то, над чем я работала, к чему стремилась, рушилось постепенно. Это началось не сейчас, но продолжалось достаточно, чтобы где-то в глубине души посеять сомнения о той цели, к которой я шла. Стоил ли этот переезд того, чтобы все испортить и на новом месте, получить отстранение, а то и чего похуже, чего я боялась больше всего – потери значка. Голова нещадно болела от каждой попытки разобраться в себе. Бессонные ночи, бутылки от виски и коньяка, ставшие моими лучшими подругами, это все сейчас било сильно по какой клеточке головного мозга, разрывая его и меня на мелкие части, заставляя мечтать о том, чтобы собравшись воедино, они явили миру ту Кристину, что была гордостью семьи, радовала отца и была примером для других офицеров. Сидя на скамейке и разглядывая себя в отражении зеркала над раковиной, я видела проходящую мимо девушку, так похожую на меня. Она была моложе, в её глазах горел огонь, а сердце билось так неистово, что я слышала его отчетливо, словно она была рядом. Эта милая особа, чьи темные локоны вечно спадали на глаза, от которых она постоянно старалась избавиться и выглядеть серьезной и собранной, а не молоденькой неряхой, следовала закону, правилам, старалась быть той, каким должен быть любой полицейский, идя работать в департамент – грозой преступности и блюстителем закона. Осознание ошибок вызывало ненависть к себе, к тому образу жизни, в которой я скатилась, и с трудом выбиралась из которого. Черт!
- Сингер, ты тут? – раздался чей-то знакомый голос.
- Где ж мне ещё быть? – нехотя, ответила я, откидывая голову назад, опираясь о стену и набрасывая полотенце на лицо, решив, что именно так я защичусь от неприятностей, которые сама на себя навлекла.
- Поднимайся, капитан Хартвелл хотел тебя видеть, не заставляй себя ждать.
- Кто? – не сразу вспомнив имя капитана из ОБОП, переспросила я, недовольно отбрасывая своё прикрытие. – Ему то что нужно?
- Мне то откуда знать? Искал тебя, просил зайти к нему.
- Поняла. – поднимаясь со скамьи пробубнила я, забрасывая полотенце к себе в ящик, и следуя за знакомым голосом. Всю дорогу до кабинета капитана, о котором я мало чего слышала, так как мы были в разных отделах, и я не обо всех сотрудниках участка горела желанием знать, я размышляла о причинах, по которым этот человек мог вызывать к себе. Уж в чем-чем, а в проблемах с этим отделом я замечена не была, да и мои дела пока никак не пересекались с ребятами из ОБОП, чьи расследования были далеки, но в то же время достаточно близки к нашим.
Их этаж, на котором был расположен отдел, был чуть менее пуст, нежели наш. Большой просторный кабинет был заставлен досками и столами между ними, на которых стояли кипы документов, лежали фотографии и коробки с различными вещами. Моё появление осталось незамеченным для большинства детективов, занимавшихся своей работой, потому уточнив у одного более свободного офицера, где сидит капитан, я прошла к кабинету этого неизвестного мне человека, проявившего интерес к моей персоне. Три коротких удара по двери и я застыла в проеме.
- Детектив Кристина Сингер, вызывали? – взглянув на мужчину, проговорила я, делая шаг вперёд, освобождая проход и встав у стены напротив стола, за которым сидел капитан. Только оказавшись напротив него, я вспомнила кем он был, как о нем отзывались в участке. Не последний человек в участке, знающий толк в работе, имеющий военное прошлое, о котором мало распространяется. И зачем я ему? Промелькнуло у меня в голове, прежде чем он начал говорить, развеивая мои вопросы один за другим.

+3

3

Загорелое, в придорожной пыли, жилистое, венами перетянутое запястье поворачивается в самоубийственном движении, лезвие в ржавчине старой крови высекает из воздуха стон, меняя направление, врубаясь в рассыпающийся сеткой стеклянных трещин усталый кевлар, пульсом вбиваясь внутрь, туда где захлебывается кровью алое сердце, проталкивается со скрежетом внутрь, в ребра, в соль, кровь, боль, вопль...
Тяжело качнув головой и горстью сжав на переносице, я пытаюсь придти в чувство несколько секунд, как после приступа ночного удушья, застигнувшего врасплох в самый неловкий момент, и из-под кожи отзывается быстрым стуком волнение пульса. Отбрасываемые мерно раскачивающимися на сквозняке фрагментами жалюзи тени по-прежнему скользят по стенам, пересекают потолок, деля его на сегменты, как и пять минут назад, как и полчаса назад. Все так мутно и муторно, что в какой-то момент желание провести по лицу и стереть ладонью налипшую на глаза паутину становится просто невыносимым. Или, может быть, это все из-за того, что я просто устал? От дурного воспоминания в голове, как от больной идеи, остается неприятно гнетущее ощущение выскобленности и я привычно повожу плечами под коркой пиджака, чтобы избавиться от него поскорее. От мелкого мерзостного прикосновения мушьиных цепких лап, от которых неизбежно остаются крапчатые отвратительные следы. Не воспоминание - мысль. Навязчивая идея обернуться назад, стоя посреди оживленной улице. Сидя в своем кабинете. На краю стола, подбитые в стопу, аккуратно покоятся бумаги, заботливо приготовленные молодым вихрастым курсантом, и тускло блестели скрепляющие их массивные скрепки, отбрасывая ломаные линии сочащегося сквозь жалюзи сумеречного уличного света. Одна из них подворачивается под пропахшие сигаретами пальцы. Испещренная мелким почерком, неловкая с заломленным углом справа вверху, скрепка прицепилась архивная, гнутая, в веселой цветной оплетке, чтобы какую-то сцепку бумажек архивариус мог обнаруживать по корешкам, по таким вот меткам, как проблесковым маякам в недре кажущегося бездонным ящика. Кристина Сингер... И мне кажется, что я прирос к этому креслу, костями пристал, нервами всеми, а ведь от допросной я вернулся совсем недавно и только успел ослабить форменный галстук, как накатила нелегкая, подступила под горло - на ноги снова подняла. Спешно заброшенный внутрь стакан воды сработал лучше, чем попытки обратиться к магии бумажных чисел. Еще несколько секунд я стоял около небольшого стола, притащенного на прошлой неделе, и гонял по дну чашку опивки. Детектив из отдела по расследованию убийств... Бумага снова ткнулась под ладонь, когда я обходил стол по кругу, пока усаживался обратно в кресло и подвигался ближе, провожая взглядом зачем-то оставленную на том столе чашку. Не подниматься же за ней снова, в самом деле. Подчиненная... хм. Бреннана? Бэйтса? Взгляд сам собой выхватывает знакомые фамилии. Департамент, что твой пчелиный улей, огромная семья, в которой мало кто способен запомнить в лицо кого-то из тех, с кем не предполагается постоянное общение - они люди-с-номерами-на-спинах, люди в масках рабочих, трутней, изредка перебегающие из своей жилой соты в чужую и старающиеся не тратить времени на рассмотрение окружающих. Что же ты творишь? При таких высоких показателях - раз за разом попытка пойти на дно, собственноручно повесив на шею бестолковый жернов. Упорства ей не занимать и, мне кажется, что не далек тот час, когда один из самых исполнительных и производительных сотрудников отдела лишится значка и пистолета. Ей сильно повезет, если это решение будет на кратковременной основе. А что, если нет? Какое-то время назад я отправил курсанта на соседний этаж, чтобы свистнул кого-нибудь из местных офицеров и выловил Кристину до того, как на ней сойдется внимание отдела внутренних расследований: в тот момент, когда кто-то из капитанов получит штраф за ее проступки, всем превышением разом придет конец. Я хорошо знаком с этой системой. Мне уже доводилось ее использовать по назначению. Что толкает тебя на это? Если ты пытаешься вырыть себе могилу, то делаешь это без особо умения, но с завидным энтузиазмом.
Стук. Мелькает на периферии зрения профиль уходящего по своим делам офицера Ройса.
Детектив Кристина Сингер. Эхо донесшегося со стороны входной двери голоса задрожало в голове, задержавшись на несколько мгновений дольше, чем случалось обычно; заметавшиеся по помещению тени и отсветы замерли, прислушиваясь, вторя положению открытой створки, и вслед за ней качнулись обратно, рассаживаясь по своим местам на полу, потолке и стенах, когда та закрылась.
Присаживайтесь, детектив, — на кресле, куда я указал кивком головы, притаились новые росчерки светотени, брошенные нелепо, быстро, как рыбья чешуя, серебряная, латунная, полупрозрачная - так дробит освещение старый вентилятор, который пригодится уже очень скоро, стоит начаться потеплению. Задерживая взгляд на мелкой сетке, я стараюсь сдержать отвращение к лишенным приятного подтекста ассоциациям, чтобы Кристина не приняла мое настроение на свой счет. Нелепым будет считать, что разговор наш будет исключительно миролюбивым и обоюдным образом приятным, однако не стоит его ухудшать искусственными путями, — капитана Бреннана на этой неделе нет в участке, — подтаскивая по столу вторую бумагу, сестрицу первой, с такой же нелепой скрепкой, яркой, малиновой, я опускаю взгляд. Слышу, как слегка поскрипывает кожа кресла, — поэтому я вызвал вас к себе, — и, стоит бумаге лечь под товарку, снова смотрю на Кристину. Молодая женщина, которая может многого добиться не только в карьере, но и во всей своей жизни, награды, грамоты, хвалебные комментарии коллег, гипертрофированное чувство справедливости под призмой нахмуренного вида, выражающего явное недоумение сложившейся ситуацией. Мне хочется усмехнуться - «я и сам не понимаю, зачем», но вместо этого я коротко стучу указательным пальцем по одной из бумаг, относящейся к сегодняшнему допросу. При возникновении подозрений я имею полное право запрашивать подобные сведения не только из архива, но и из подконтрольного союзному отделу процесса. Угол одной из бумажек окрашен темно-синей пастой - «Эшер». Угол другой, в том же месте, перечеркан почерком сразу нескольких людей.
Желание уничтожить... желание раскатать ублюдка, сидящего за столом мирных переговоров, пышных слов, которыми маскируют адвокаты процедуры допросов, желание, которое невозможно сдерживать несмотря на все приложенные силы, каждое слово через внутреннее терзание, каждое действие - стремительный шаг под опасным углом, и пусть в моих руках больше не горит вымаранное живой гнилью оружие, я все еще слишком хорошо знаю это ощущение. Скрип песка на зубах от бессилия. Саднящая, как дырка в коренном зубе, мысль, набухшая от решительности - если не сделаю я, не сделает никто. Если не смогу я, не сможет никто.
Наверное, я позвал ее в свой кабинет именно потому, что близко знаком с этой чертой характера.
Наверное, я просто не хотел, чтобы кто-то столь близкий стал кем-то, столь похожим.
За последний месяц это уже второе... или третье превышение, — мы никогда не разговаривали лично - слышали, должно быть, друг о друге в равной степени. Не знаю, что говорят обо мне, но о ней - совсем не многое. А ситуация еще не столь страшная, чтобы я начал копаться в личных делах не подчиненных мне сотрудников. Делая паузу в своих словах, я сам не замечаю, как поднимаю руку к лицу, задумчиво тру щеку в трехдневной щетине, — я должен сообщить вашему начальству, детектив Сингер, — насколько это похоже на приговор? Сменяются эмоции на красивом, но потемневшем лице, — сделать запись в ваше личное дело, — насколько это похоже на обвинительную речь? — оформить взыскание, — насколько это похоже на попытку оправдаться? Переворачивая бумаги тыльной стороной вверх, с шумом отодвигая их в сторону, я скрещиваю пальцы в замок поверх стола. «Но», — вместо этого я вызвал вас к себе.
Пауза. По отделу говорят, что я очень спокойный человек - по крайней мере настолько, насколько могу при такой работе, и уж во всяком случае точно в сравнении с предшественником, готовым подбивать размашистой подписью любые направленные на решительные действия документы. Возможно, стоило соответствовать тому мнению, что сложилось под влиянием каких-то неподвластных мне причин, поэтому я стараюсь сделать так, чтобы всегда хриплый голос зазвучал мягче. Миролюбивее. Ее только что выдернули из допросной, в которой развернулась нелицеприятная сцена, угрожающая кровавой борьбе с юридическими конторами, которых расплодилось, словно вшей.
Сколько вы работаете в полиции, детектив? — от старой больной мысли в голове не осталось практически никаких следов. Чашка с остатками воды манит уже не столь сильно, а значит я почти вернулся в нормальную форму. Когда я снова начинаю говорить, голос звучит будто в ротонде, — вы хотите перечеркнуть все это, — вопросительно вскинутая бровь, — Кристина?
Интрига в дробленом кабинете кажется мне слишком надуманной. Писанина дерьмового сценариста: уйдет или останется.

Отредактировано Jonathan Hartwell (2016-01-11 07:04:21)

+3

4

Человеческая натура такова, что мы сами, в большинстве случаев, служим причинами своих бед. Сами затягиваем удавку на своей шее, лишая реальных возможностей, бросая хорошие шансы на помойку, губя все, что выстраивали годами. Это нормально. Вот только из подобного нужно уметь извлекать урок, учиться находить выходы из подобных ситуаций, уметь брать себя в руки, когда все казалось бы катится в тартарары. Таким умение обладают немногие, остальные же учатся этому всю жизнь, то извлекая урок, то вновь наступая на те же грабли. Я с уверенностью могу себя отнести ко второй группе людей. В моей жизни было достаточно взлетов и падений, не всегда удавалось найти спасательный круг, благодаря которому можно продержаться на плаву и доплыть до берега. Иногда, конечно, везло и я не без труда находила в себе силы, чтобы подняться, отряхнуться и сделать снова шаг вперед, но чего мне это стоило? Наверняка мало людей задумывается о процессе принятия решения. То, чем человек жертвует или какими принципами поступается, чтобы согласиться на что-то. Этот вызов, который мы каждый раз бросаем себе, это намного сложней, чем просто судить о результате, винить другого в неправильности и прочей лабуде, не вникая в суть проблем.
Присаживаясь в кресло, куда указал капитан Хартвелл, я физически ощущала, как удавка на моей шеи начинает затягиваться, принося неприятные ощущения, заставляя стыдиться всего, что я сделала после прибытия в Сакраменто. Меня не часто вызывали на ковер капитаны, но когда это было, это всегда несло что-то, что поменяет мой уклад действий, взглядов, поведения. А и без того сложная жизнь, приобретет вид ребуса, который мне нужно будет разгадать, чтобы пройти на другой уровень, другой этап, где все начнется сначала. Да, цикличность всего происходящего со мной было сложно не заметить. Иногда мне казалась, что я просто маленький зверек, запущенный бегать по лабиринту, зачем и кем, непонятно, но поиски выхода всегда были увлекательным процессом, который в какой-то момент начинал приносить удовольствие.
- Я вся во внимании, сэр, - говорю сдержанно, смотря на мужчину, выглядевшего усталым и озабоченным, хотя разве капитаны могут выглядеть по-другому? Я не боюсь услышать то, о чем он хочет поговорить, я очень жду этого. Внутри меня где-то зародилась тревога, волнами накатывающая и заставляющая думать о самом худшем, но я давно в этом деле и знаю, что додумывать не самое лучшее решение, нужно выслушать. Облокотившись на подлокотник правой рукой, я немного нервничая застегиваю и расстегиваю ремешок от часов, поправляя их, словно куда-то спешу. Но стоило только капитану Хартвеллу продолжить разговор, поднимая ту самую болезненную тему, как мне тут же захотелось провалиться сквозь землю и исчезнуть с глаз его долой. Совесть напевала свои нравоучительные песни мне на ухо, избивая не физически, а морально, тыкая носом в каждый недочет, в каждую ситуацию, где мой гнев, злость и желание достичь справедливости вне закона, вымещались на тех, кто должен получить свое только по приговору, а не от моего кулака.
- Да, сэр, так и есть, - опустив взгляд на свои ботинки, подтверждаю то, против чего мне не возразить. Я слушаю капитана, описывающего грядущие действия в подобной ситуации, хотя прекрасно знаю, что меня ждет. Регламент, определяющий порядок действий в данной ситуации мне был знаком, но... Знать это одно, но получить это все, ощущать, как все эти действия медленно перечеркивают почти десятилетний стаж работы, чувствовать каждой клеточкой кожи, как росчерк пера капитана меняет все то, что было, вот это придает значимость происходящему, отрезвляет и служит катализатором к размышлениям. Я киваю головой, подтверждая каждое слово, кусаю губу так сильно, чтобы боль заменила злость. Несколько секунд мне требуется, чтобы собраться и справиться с эмоциями внутри себя. М? Поднимаю я удивленный взгляд на капитана, услышав как сменилась его интонация в последней фразе. Я вглядываюсь в его лицо, пытаясь понять, к чему он ведет.
- Десять лет будет осенью, - задумчиво отвечаю на вопрос, еще мысленно проверяя названную цифру. Десять лет жизни я отдала полиции, делу, которое заменило мне спорт, заменило мечту. - Капитан... - я поднимаюсь с кресла, замирая на месте, растираю вески, от нагрянувшей головной боли, не дающей сформулировать ответ. - Я знаю, что переступила черту, - продолжаю немного сбивчиво, убирая волосы с лица. - Знаю, что так нельзя, но... Сэр, этот ублюдок... - мои руки не знают куда себя деть, то поправляют волосы, то остаются на поясе, а я не могу стоять на месте и делаю шаг в сторону двери, после чего снова останавливаясь, смотря а документы, лежащие в кабинете. Кипы бумаг на столе, книги, разглядывая кабинет, словно пытаясь отыскать там ответы на вопросы, которые озвучил капитан, которые появлялись в моей голове. - Очень сложно стоять в стороне, смотреть, как этот человек, совершивший самое ужасное, что может пережить ребенок, смеется мне в лицо. Как рассказывает детали преступления, испытывая при этом удовольствие. Я знаю, да знаю, что с ним должен разбираться прокурор, суд и присяжные, но ... Этим девочкам никогда не быть прежними, как и всем тем, кто страдает от преступников. - я разворачиваюсь к мужчине лицом. - Я не горжусь своим поступком, и вы можете, да и должны, сделать все, что предписано регламентом, но только я поступила по совести. Какой бы она неуместной не была. Один раз я уже не успела сделать все, чтобы такие как они получили наказание.  Не смогла... - я делаю паузу, стараясь не высказать все то, что меня будоражило с момента потери Фрэнка и сестры. -  Лучше так, чем оставлять все как есть.

+1

5

Туп. Туп. Туп.
Его собственное, частного сектора небесного купороса солнце зашло почти четырнадцать лет назад и с тех пор больше не поднималось, ни края не казало над дрожащей черной линией городского горизонта, ни вздоха в сторону ставших беспризорными теней, ни отголоска в сердечном стуке по венам на висках, ни в покое да ни в беспокойстве, словно перестало существовать вовсе - он сомневался, должно ли было наступить то время, когда ему предстояло бы снова взойти над выжженным нутром старого трухлявого изнутри колодца. И пока этого не случилось, в душе его господствовали бесконечные сумерки и в дрожащем, звенящем от натяжения нервенных нитей полумраке ростки гнетущего самобичевания и затяжной глубокой апатии, мажущей копотью по каждому слову, росли все обильнее и шире; то, что может быть никогда и не существовало, больше не мешало их рождению каким-то выдуманным светом, не отбирало едкий, с привкусом миндальной горечи, воздух пищи. Желание уничтожить было всего лишь одним из миллиардов камней, которыми выстлалась со временем вся подноготная того колодца, по пыли, пеплу, мусору, грязи... песку. Одним из тысяч криво отбитых от жизни обломков, под которыми он сам себя хоронил ежечасно...
Сидящая напротив молодая женщина внимательно слушает, но смотрит сквозь. Веки опускаются. Поднимаются.
Она смотрит изнутри на саму себя, а не на меня. Задает вопросы себе. И от себя же ждет ответов.
Туп.
Расслабленная ладонь, до того лежавшая на пахнущем еще мебельной полиролью за тридцать баксов в магазине на углу улицы столе, постепенно приходит в движение, набирая силу по мере того, как на лицо находит почти незаметная тень. Деформированная годами далекой от офисов жизни кисть что гигантский облезлый паук неторопливо начинает перебирать кривыми тонкими лапами по деревянной столешнице, и каждое ее движение отзывается в тишине кабинета прорезиненным неприятным звуком: туп, туп, туп. Я слушаю взволнованный, в мелкой сети трещин голос Кристины, и чувствую смыкающиеся вокруг тисовые стенки резной исповедальни. Туп. Перетираются крупные суставы, выщелкивая на каждом подъеме звонки пузырек воздуха, перекатываются под натянутой кожей как шарнирные, слетевшие с опоры стеклянные члены, и механическое действие начинается вновь, столь схожее с неспособностью Кристины пристроить руки, чтобы утолить волнение школьницы на ковре директората, столь же и отличное от того. Туп. Ударяется в столешницу пожелтевшая от крепких сигарет, омертвелая подушечка узловатого пальца. Туп. Поднимается, с неохотой отлипая от кровью залитой и от того жирнящейся поверхности, вытягивает сахарный сиропный след за собой, как от жженной нуги, и вновь падает, издавая тот же звук: туп. Я отвожу взгляд от детектива и несколько секунд не могу оторвать взгляда от собственной руки, по-прежнему лежащей на столе и слабо шевелящейся в спокойном ритме, но ставшей будто отрезанной, будто чужой. И чудится даже, будто запястье окольцовывает такой же уродливый шрам от удавки, как у меня на горле, и кажется, что проступает кровь на точках наспех наложенных швов, но достаточно только сделать глубокий вдох, набрать грудью пропитанный бумажной пылью да табачным отголоском воздух кабинета, и все возвращается на свои места. Все снова погружается в шероховатую тишину, в которой от стены к стене плывет голос женщины, вдруг поднявшейся из-за стола. Не хватает только брошенного обреза флага, порванного на три части. Я смотрю на нее снизу вверх, не поднимая головы. Туп. Палец снова прилипает к кровяному пятну на идеально чистой поверхности, но отходит безо всякого труда в обратное движение вверх. Туп.
Этим девочкам никогда не быть прежними? Мне хватает стольких лет тренировок выдержки, чтобы не допустить неуместной усмешки, уродливо пытавшейся разбухнуть от ощущения превосходства: я только качаю головой в сторону стула, надеясь, что Кристина правильно истолкует мое повторяющееся приглашение. Или, хотя бы, заметит его в своей взбудораженности. Не дожидаясь, я снова делаю указывающее движение: мне не доставляет никакого удовольствия говорить с ней так, а после пытаться за руку ловить от необдуманных поступков, - в стоящей напротив Кристине я уже вижу, как проступает сквозь внешнее спокойное повиновение не жертвенная, а почти самоубийственная готовность повесить на собственную шею жернов любого наказания и все равно дойти до своего. И мне это не нравится.
Сядьте, Кристина. Не думаю, что сегодня вам есть, куда торопиться, — туп. Какой-то неясный звук примешивается к этому капельному перегону. Я не могу пока уловить это.
Я молчу. Только пальцы по столу в сводящем с ума повторении, от которого я уже не в силах избавиться, пока не помешает что-то извне, пока не перемкнет где-то в подсознании тумблер, и до того момента, как Кристина прислушивается к моей просьбе и возвращается на место, я не произношу ни одного слова.
Это прошлое? — хмурюсь. Всего несколько мгновений. Кривятся губы, образуя жеваную бумажную гримасу мима, разглаживаются прорезные складки на лбу, я снова могу говорить без оглядки на тяжелые картонные папки, — вы поступаете так из-за чувства вины, — выбрасываю, как карту, догадку. Так себе из меня психолог, если и с собственными демонами разобраться не в силах, — но это не оправдание для прокурора, — туп. Мы вне всего мира. Где-то люди ходят, спешат, перетасовывают рабочие моменты, общаются, но в кабинет не проникают даже отголоски их разговоров, а я точно знаю, что они не выходят и в обратную сторону. В противном случае не было бы в кабинетах никакого смысла. Фикция. Я делаю паузу, чтобы как-то отбить неприятные исходные. Туп.
Я ценю вас как ценного сотрудника и опытного специалиста, — свой голос слышится теперь особенно хриплым. Простуда или просто усталость подобралась и вцепилась под кадык, черт ее знает, не самая добрая пара для разговора, который уже нельзя откладывать дольше, — и, думаю, ваше руководство того же мнения. Но вы сами загоняете себя под отстранение, — мне хочется неприязненно повести плечом и я не вижу причин отказываться от этого движения, в полной мере выражающее все мое отношение к необходимости вот так вот повторяться, обращаясь к очевидному, — я понимаю. По совести, — туп. Разговоры по душам никогда не были моей сильной стороной. Для этого нужно иметь какой-то особый склад ума, может быть? — знаете, Кристина. Наше с вами "по совести" не всегда бывает правильным, — я отвожу от нее взгляд, снова опуская его на свои пальцы, и не вижу на них больше никакой крови, никакой кислой слюды, что бередила нервную память всего несколько минут назад. В моей памяти есть слишком много того, что связано с этим понятием. Там есть много лиц. Среди этих лиц солдат, у которого нет половины лица и мозг в осколках стекает под ворот куртки рядового, есть женщина со сколотым дном стеклянной бутылки во рту в месиве зубов и языка, и есть мальчик Аль-Раиф, который смотрит изнутри в самую душу и неустанно проклинает своего убийцу, посылая к его спине ядовитые плети на певучем древнем языке. Я много раз поступал "правильно". А сколько раз из этого - "верно"? — все наши действия не остаются без внимания. Вы добиваетесь того, чтобы они получили наказание, а вместо этого они... — туп. Другой рукой я подтаскиваю к себе бумаги, разворачиваю номером телефона и названием юридической конторы в сторону Кристины. Туп, — ...идут к своим адвокатам. Остаются на свободе или получают условный срок. Наша законодательная система не совершенна, хотя правление штата и обязывает меня высказываться иным образом, — я снова горблюсь над столом, — это ли не одолжение им? Не высокая плата за сломанный нос или выбитое признание, которое можно было добыть, наведавшись с повторным обыском? — мы любим навешивать шоры на свои же глаза. Мы можем это делать - и не отказываем себе, — Кристина. Вы не хотите рассказать мне, что так сильно вас... — щелк. Новый неожиданный звук, удивляющий даже меня - щелчок пальцев, необычно звонкий и четкий, какого и специально иногда не добиться, — будоражит? Вы срываетесь в совершенно разных случаях и не верю в слова о высшей справедливости для каждого, это не похоже на ваш характер в обычной работе.
И снова туп. Пыльное марево перед глазами. Да едва ли хочет. Давно бы рассказала мозгоправам, к которым гоняют после каждого серьезного расследования. С другой стороны, а сколько я рассказывал им? Да ничего, черт побери. Я вижу ее сомнения, ее волнение, напряжение - и у меня нет волшебного способа снять их. Истончить преграду между людьми, работающими в одном месте, но до того лично общавшимися едва ли раз... два? Я вздыхаю, когда становится очевидным, что пауза слишком затянулась.
Не знаю, что вам рассказывали обо мне, — когда я начинаю говорить, голос звучит тихо, но он практически в норме. Без той простудной хрипотцы. Или что это было, — в две тысячи третьем году наша армия штурмом взяла Багдад. Вечером, девятого апреля, по его улицам брела женщина, сквозь песок, туман, пули. Я поднял автомат и я выстрелил. Она упала с флагом в руках, флагом, совсем не похожим на наш, на их. Он был белым, как первый снег, — ладонь, раскрывшись, ложится на стол. Ей не нужны мои воспоминания, мысли живого мертвеца. Но мне нужно ее доверие, — я сделал правильный поступок, но принял не верное решение. И это тоже не прошло бесследно. Мне не легко смотреть на то, как люди совершают те же самые ошибки, когда могли бы их избежать, — я не смотрю на Кристину, но теперь обращаюсь именно к ней. К ее отклику, — особенно сейчас, когда на нашей стороне есть закон. Но мы можем продолжить использовать кулаки, — туп. Возвращающееся, как маятник, звучание, — и вбивать что-то одному, игнорируя массу. Или я не прав?

Отредактировано Jonathan Hartwell (2016-02-01 16:31:02)

+2

6

Слышу голос капитана, говорящий настолько спокойно, словно он и не отчитывать меня позвал, желая вершить наказание над провинившимся сотрудником, а сама закипаю, словно чайник на конфорке. Каждое его слово, словно капля масла в костер, вспыхивающий от каждого нового слова. Я понимаю, что он пытается меня успокоить, воззвать к разуму и холодному расчету, чтобы я увидела то, к чему меня ведут мои поступки, мои вспышки гнева и желание избавиться от всех гадов, что портят жизнь окружающим, но... Эмоции. Они переполняют, глушат, сводят с ума. Ненавижу, когда так происходит. Когда ум, чистый и умеющий решать сложные загадки в виде преступлений, теряет свою сноровку и максимум на что становится способен, так это на буйство, порожденное чувствами. Я всегда считала себя слабой в такие минуты, особенно после потери близких людей, когда все в этом мире вызывало ненависть лишь только за то, что все это существует, а их нет. Я потеряла маму, когда мне было пять лет. Я до сих пор помню ее улыбку, ее голос, ее прикосновения и обещания, что все будет хорошо. Я помню это и цепляюсь за эти воспоминания, когда мне кажется, что все кончено, когда удавка из отчаяния, бессилия и потерянности, затягивается на моей шее все сильней. Но сейчас, даже этот спасательный круг светлых воспоминаний, не спасает меня от того камня из чувства вины, самообичевания и безысходности, что тянули меня ко дну. Медленно, но верно погружавшие меня под слой поступков, которые уже не изменить, которые как гвозди, забивавшие крышку гроба, ломали мою жизнь, делили ее на до и после, выстраивая совсем не радужное "после" для будущего, которое меня ждет.
Я нервно поправляю волосы, хожу туда-сюда, пытаюсь найти место, но есть ли оно для меня? Заслужила ли я его? Все бесполезно. Слышу снова капитана и замираю на месте. Он прав. Злюсь на него за эту правоту, хотя заслужил ли он этого? Я ведь знаю его только со слов ребят, рассказывающих о новом капитане в отделе. Им восхищаются и ненавидят. Обычное дело. Но сейчас все оценки коллег меркнут перед осознанием того, что он видит то, что я пытаюсь скрыть, пытаюсь закопать в себе поглубже, чтобы невозможно было никому увидеть. Я ведь сильная, я справлюсь. Я повторяю это каждый день, словно мантру, нахожу силы и делаю свою работу. Дело, которому посвятила свою жизнь, мой смысл и свет в конце тоннеля.
- Это не имеет значения. - сдержанно но резко отвечаю на вопрос, с чем связаны мои поступки. Это никого не касается. Мои мотивы чисты, я хочу истребить всю эту падаль, что снует по улицам, что убивает людей, рушит жизни и лишает нас братьев, отцов, сестер и матерей... Неужели это не ясно? Снова сажусь на стул, смотря куда-то вдаль, мимо капитана, продолжавшего свою речь. Не вижу ничего из того, что меня окружает, вижу лишь того ублюдка из допросной, тех девочек, что боятся отойти от родителей, не способных справиться со страхом от пережитого. Смогут ли они сделать шаг вперед после всего? Смогут ли продолжить жить, не виня себя в том, что с ними произошло? Сложно сейчас заглянуть в будущее, но то, что есть в настоящем говорит мне четко и ясно, что они заслуживают, чтобы с теми ублюдками расправились. Чтобы в один прекрасный день эти маленькие девочки узнали, что этих людей нет, что они получили по своим заслугам, и хорошо бы было, если бы это был не вердикт суда, а пуля между глаз. Да, меня посещали и подобные мысли, как бы ужасно то не звучало. Отобрать жизнь у человека, отомстив за другого. Я никогда не понимала подобного, презирала тех, кто так поступал, находя десятки причин, чтоб человек жил, но сейчас я была готова и к такому. Злость съедала изнутри, ненависть отравляла и душила. Я не видела в них людей. Не видела тех, кто действительно заслужил шанс на жизнь.
Я машу головой из стороны в сторону, губы согнуты в злобной ухмылке, когда вижу папку в руках капитана с контактами юридической фирмы, в которую обратился "пострадавший" от моих способов допроса. Чуть дрожащей рукой провожу по лицу. Собрав пальцы в кулак прижимаю к губам. Факт того, что этот обвиняемый получил условный срок до сих пор меня злил. Вывернулся, нашел способ избежать заслуженного срока в сотню лет гниения в камере. - Он получил то, что заслужил. - тихо вставляю свои три копейки в речь капитана, нисколько не оправдывающие себя, понимаю где-то на задворках подсознания, что лучше бы повиниться, а не ухудшать ситуацию такими комментариями. Но не могу врать, ни себе, ни ему. Это то, что я думаю, то, что чувствую, и отказаться от себя я не могу. Даже в пользу работы. Он продолжает пытаться достучаться до меня. Пробить мою броню из единственно верного мнения, в которое я верила, которым руководствовалась при совершении каждого должностного проступка, оправдывая себя. Так ведь и бывает, да? Веря в лучшее, преследуя благие намерения, мы творим порой все самое худшее, оправдывая себя благородной целью. Гадко, когда смотришь со стороны, но настолько приятно, когда делаешь сам.
Я резко перевожу взгляд со стены на мужчину, когда тот просит рассказать о моих проблемах, словно он пытается проникнуть в потаенные уголки моей души, вызывая тем самым оборонительную реакцию. - Мне нечего сказать. Я делала то, что должна была в каждом этом случае. - отбиваюсь я, чувствуя, как тяжело это становится с каждым разом. Капитан говорил верные вещи, и не будь я на взводе, я бы прислушалась к нему, сделала все, что он сказал, но сейчас я сопротивлялась помощи, отталкивала каждого, кто готов был стать опорой в борьбе с самой собой. Я слушала его историю, представляя все в красках, ощущая тягость в груди от того, что должно быть испытывал капитан в тот момент. Я не способна даже представить, каково это быть на войне, убивать людей только потому что есть приказ, когда сопротивление равносильно предательству. Каково это жить с грузом тех лет, что оставили в твоей памяти четкий отпечаток каждого дня, каждого кровавого приказа, оставляющего после себя цифры об уничтоженных целях, когда за убийство тебя еще и могут похвалить. От услышанного и нахлынувших эмоций и переживаний, на моих глазах проступили слезы. Дышать стало трудно и я с трудом могла собраться. Теперь он смотрел куда-то мимо, а я забыв обо всех нормах приличия, пялилась на него, словно пытаясь отыскать хоть какой-то след от тех событий в его внешности, словно должно было что-то остаться от того времени, ведь он это пережил. Глупая надежда найти лекарство от душевных страданий. Я не сразу нахожу слова, чтобы ответить ему. Мне все еще нужно переварить услышанное. Правда ли то, что он сказал? Откуда сомнения в правдивости его слов? Признаться в таком мне? Что я должна ответить?
- Как Вы справились с собой после тех лет? -  этот вопрос я задавала и отцу, прошедшему службу в армии и не одну военную операцию, но от него ответа я никогда не слышала, он никогда со мной не обсуждал это. Где-то в глубине души я надеялась услышать ответ на этот вопрос, ибо в нем видела лекарство от всех проблем. Раз кто-то справился, значит и мне поможет. - Была бы возможность набить морды всем, я бы не пожалела кулаков, чтобы разукрасить их. - усмехаюсь, возвращаясь к вопросу капитана, который звучал больше риторически, нежели требуя ответа. Я замолчала на несколько минут, пытаясь понять, что должна сказать дальше, нужно ли что-то говорить, но, опережая любые размышления, слова сами срываются с губ.  - Полтора года назад, когда мой наставник выполнял свою работу, патрулируя свой район. Район, в котором вырос, где его все знали. Его убили. Расстреляли ублюдки из заезжей группировки. У него была семья. Жена и дочка. Мы должны были ехать вместе, но я выпросила у него возможность отсидеться в офисе и закончить бумажную работу. - опустив глаза на руки, крутившие кольцо на указательном пальце, решила рассказать я и свою правду. - Я оставила его одного. Не была рядом. Не защитила, как должна была. - я замолчала, видя перед глазами тело Фрэнка, вспоминая разговор с Мелани, его женой. - Я должна была быть там, должна была прикрывать его, но я не выполнила свою работу. Я не хочу, чтобы это повторилось. Я должна делать то, что нужно. Должна очищать улицы от таких ублюдков, как те, что убили его. -поднимаю глаза, встречаясь взглядом с капитаном. - Если придется каждому вбить в голову, что в городе они никто и их место за решеткой, я готова потратить всю жизнь на это, лишь бы больше не повторилось подобного. - снова опускаю взгляд. Отчего-то стало легче. Словно, озвучив то, о чем я стараюсь молчать, я освободила себя от одной миллионной части ответственности за произошедшее. Я не искала оправдания себе, не искала поддержки и сочувствия к себе. Я ненавидела себя за то, что сделала. Потеряла веру в лучшее, как в себе, так и во всех, отгородилась ото всех, не желая принимать ничего хорошего, не заслужила. Каждый день, просыпаясь и возвращаясь на службу, я желала наказания за то, что произошло, но его не было. Мне нужно было прощение того, кого я больше никогда не увижу. Человека, ставшего мне ближе всех после отца. - Каждый должен получить по заслугам. Как они, так и я. Закон один для всех. Никто не должен остаться безнаказанным. - добавила я тихим смиренным голосом человека, готового понести свою часть расплаты.

0

7

Когда острые, в ссадинах и гематомах, колени босо ударяются об покрытый песчаной пылью пол, не раздается никакого звука, словно впивающиеся в смуглую кожу мелкие камни, осколки, обломки, выщепы поглощают малейшее колебание, оставляя только шершавую, неприятную тишину, которую смахнуть бы с лица, с шеи, как налипшую в сыром лесу паутину, но в этом месте даже мысль о сырости кажется кощунственной – кажется, песок не оставил внутри каменного серого мешка ничего, что могло бы смягчить ссохшиеся между собой растрескавшиеся губы, смочить хоть горечью, хоть кислым смрадным изнутри окостеневший рот; беззвучно поднимается и оседает та пыль, что была мельче и легче прочей, но не успела еще забиться с ноздри, в легкие. Состояние изоляции. Незримая линия, тончайшая красная нить пульса от напряженного пальца до ссадины между сведенных к переносице бровей, красный, как поцелуй мертвой матери или индийский тилак, подводящий под осыпающиеся в бездну устои угольную подпору, не способную выдержать даже сильного порыва ветра, и как в замедленном вещании повторяющиеся помехи одна за одной: движение черных ресниц по опухшим, покрасневшим глазам, поднимающаяся на вдохе изломанная в неестественный изгиб узкая грудная клетка, истончившиеся белые губы мертвеца с осколками зубов в глубине посеревшего рта, все в этой секунде, вся дрожащая стеклянным полом реальность заключена в одну только секунду с искусством, попирающим золотые руки любого ювелира, плавящего металлы, вся жизнь от начала до ее конца это только пауза, которую выдает спусковой механизм.
Потом – боек бьет по капсулю заряда. Производится детонация. Микросекунды.
Потом – происходит воспламенение. Порох. Давление.
Потом – нарезная система.
Стабильное вращение.
Вылет.
Деривация.
Вдох?
Окропление каинова взгляда.
Туп. Туп. Туп.
Гильза. Тело. Шаг.
Это просто расходный материал, которого никогда не существовало не стен этого помещения и даже те, кто видят происходящее чистыми ледяными глазами, забудут, навсегда вычеркнуть из памяти, стоит только тяжелым армейским ботинкам перешагнуть каменный порог и погрузиться в бесконечное движение пустынного ветряного перегона; нет никакой паузы, чтобы перевернуть страницу, ведь нет никакого повествования вовсе, и никогда не было, и никогда не будет, и никто не замолвит слова на том свете, в который так верит честный в сукровице жизни ребенок, которого никогда не было: он никогда не играл в старом дворе со своими сверстниками до того, как началась кровопролитная война, никогда не смеялся, обнимая отца или встречая легкое прикосновение материнского поцелуя, никогда не чувствовал нежного покрова всегда пахнущего духами и пряностями муслина. Не испытывал эмоции. Не обладал разумом. Ты должен это принять, чтобы не обронить лишнее слово. Подхватывая с пола гильзу, я убираю ее в нагрудный карман, чтобы выкинуть в расположении части, и переступаю тело, которого никогда не было.
Сколько стоит человеческая жизнь?
Сколько стоит жизнь переходящего дорогу в тихом лунном Кентукки Митча МакКоннелла?
А сколько стоит жизнь арабского мальчишки? Пока вымаранную в грязи, копоти и крови голову клонит в сторону, словно бы в стремлении с усмешкой припасть к плечу, он смотрит на меня медленно холодеющими, стекленеющими глазами, умирающими вместе с лишенными кислорода клетками головного мозга, с исчезающей мышечной памятью, с рефлекторными судорогами по пальцам, скрюченным в связке за спиной. Губы плотно сжаты, лицо с намертво сомкнутыми челюстями, которые не разжать теперь и стальному инструменту последнего врача, неотвратимо превращается в восковую маску врезающейся в память картины. Бессмысленное бормотание над головой, как терновый венец, еще похоже на путеводную полосу, в спешке намалеванную по земле серебряной краской, для тех, кто может вернуться. На сереющем лбу между бровей отверстие от пули смотрится, как пошлый росчерк помады бесталантной актриски. Шлюхи, завернувшейся во флаг.
Кажется, что я знаю ответ на этот вопрос: дешево. Даже не так: нисколько. Она бесплатна. Она не требует никаких усилий для того, чтобы ее получить. Никакой дополнительной платы, чтобы распоряжаться.
Ничего, если захочется ее загубить.
«То, что заслужил».
Хмыкнув, я прищуриваю глаза. Всматриваюсь в бледное лицо Кристины. Можно было бы просто пожать плечами, «подобрать пулю» и развернуться, перешагнув через очередное тело, но я никогда не умел врать себе больше семи раз в месяц и в этот раз, по всей видимости, последние лимиты были исчерпаны. И даже если ответ мне не доступен, я к нему ближе.
Для меня все уже отболело. Большая часть из того, что я когда-то делал с холодной головой, сегодня вспоминается все тем же мертвенным жаром разделенного надвое тела, шарнирами поворачивающегося из стороны в сторону вслед за взглядом на две тысячи ярдов, за страшными кошмарами какого-то другого человека, который не может уже вспомнить смысловое содержание хоть какого-то из этих сновидений и ходит внутри бестолкового внутреннего круга непрекращающейся череды пробуждений внутри веры – и ненависти к этой вере, внутри приказов – и отвращения к возвращению. Это чувство. Как сизая холодная вода под горлом. Но Кристина молчит и я знаю, что ей тяжело не просто в это поверить, даже только попытаться принять на душу, осознать, что происходящее не просто выдумка газетных заметок: это испытывает всякий разумный человек, к которому шаг за шагом подходит неприглядная реальность. Когда взрывы звучат в его городе. На его улице. Рядом с его домом.
Я усмехаюсь и качаю головой, потому что единственный ответ, который приходит мне в голову: никак. Если бы я справился, исчезла бы необходимость держать все в памяти. Сколько бы ответов я не держал в руках, этот  я так и не нашел. Угробил столько времени, но не приблизился ни на шаг. Не обрел ничего, кроме ненависти к тем, кто говорит, что время лечит. Нихрена. Не становится легче от мыслей о том, что за моими плечами не десятки, сотни трупов, хоть через месяц, хоть через десять лет. Не становится легче после похорон жены ни в живую, ни в воспоминаниях. Я до сих пор в них. В тех годах. И отчего-то никого не хочется приглашать в гости. Поэтому вместо ответа на вопрос я просто качаю из стороны в сторону головой.
Смысл, – в том, чтобы начистить рожи всем без разбора ублюдков? Когда-то, погрузившись в пожирающее чувство мести, я тоже думал, что только так можно решить проблему, но в конечном итоге остался стоять в одиночестве на пепелище, которое развел собственными руками. Перед выгребной ямой, полной тлеющих помоев и тусклых, словно украденных, костей, — подумайте.
Ее чувство вины звучит знакомо. Наверное, у каждой собаки оно свое, но у всех все равно какое-то общее. Дохлое. Тухлое. Давящее.
Закон, Кристина, — когда она заканчивает свой рассказ, я выдерживаю паузу, прежде чем начать говорить. Между нами нет резной тисовой стены исповедальной кабинки, на мне нет сана, а на ней не веет желание исповедаться, поэтому паузы для глотка воздуха необходимы даже при закрытых дверях. Перестукиваю пальцами по столу, — закон один для всех, — и надеюсь, что она еще раз повторит эти слова. Мысленно. Приговор собственным действиям человек выносит тяжелее всего. Закон работает в обе стороны. Нам его тоже нарушать нельзя.
Еще немного, — она опускает взгляд, а я – наоборот, снова смотрю пристально. Кристина нравится мне, как человек; как женщина, которая выбрала далеко не самый простой путь в жизни; как человек, который… что? Неужели я правда думаю о том, что достаточно помочь кому-то другому, чтобы помочь самому себе? Проекция виновного, — и вы сможете делать это только так же, как они. Силой. Страхом. «Как они, так и ты», — сцепляю пальцы в замок перед собой, — ваш наставник выполнял свою работу, — долгая пауза, — теперь вы должны выполнять свою. А я свою, — короткий жест ладонью в сторону выхода из кабинета, — все мы, как бы высокопарно это не звучало. Мы сами сделали этот выбор: и те, кто отсиживается в офисе, и те, кто выходит «в поле», — и здесь эти громкие «каждого не сбережешь». Здесь «мы все совершаем ошибки, но главное то – как мы их исправляем». Здесь «мы несем ответственность». Но сколько раз не повтори, смысла не прибавится, если человек не готов его видеть, — и те, кто готов вас выслушать, если это необходимо. Не психологи, нет, — вздох, — коллеги. Соратники.
На несколько секунд я прикрываю глаза.
Когда в две тысячи первом году… — пугает, как иногда просто бывает произнести те слова, которые казались хуже крамолы, — моя жена погибла во взрыве, я тоже думал так, как ты. «Я должен был быть рядом», говорил я себе, — сколько времени Кристина изводит себя этими чувствами? Поселив в себя вечно голодного червя, сколько лет не находит сил простить себя за то, что никогда не совершала, — но это не помогает. Потому что это не правильно, — я встал из-за стола, заметив проскользнувшую по лицу Кристины тень; плеснул в чистый стакан воды из дешевого пластикового графина, поставил его на стол, — не в каком-то сакральном смысле, Кристина. Просто, — придвинул его к женщине и пожал плечами, облокачиваясь о стол рядом,— бестолково. Вы не можете защитить человека, выполняющего свою работу никак, если сами не будете ее выполнять, — кажется, она действительно ожидала наказания. Выговора. Штрафа. И наверное так было бы правильно поступить, но… не верно?
Мне не хотелось бы, чтобы наш разговор покинул эти стены.

0

8

- игры нет больше месяца, в архив -

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » can you hear me? ‡...and you - me?