В тебе сражаются две личности, и ни одну ты не хочешь принимать. Одна из прошлого...
Вверх Вниз
» внешности » вакансии » хочу к вам » faq » правила » vk » баннеры
RPG TOPForum-top.ru
+40°C

[fuckingirishbastard]

[лс]

[592-643-649]

[eddy_man_utd]

[690-126-650]

[399-264-515]

[tirantofeven]

[panteleimon-]

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » БУДЕМ ДРАМУ ОТЫГРЫВАТЬ.


БУДЕМ ДРАМУ ОТЫГРЫВАТЬ.

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

http://funkyimg.com/i/286vD.png

http://funkyimg.com/i/25NL2.png

iamx – i am terrified
I am terrified, I think too much
I get emotional when I drink too much
I buy every cry 'cause I don't trust
I am terrified, I think too much

Damian Wolski & Eams Fitzgerald
август 2015

Отредактировано Damian Wolski (2016-06-04 19:53:55)

+3

2

Когда уже некуда бежать, когда не остается сил бежать, ты возвращаешься туда, откуда начал. Ты пытался спрятаться, но это бесполезно. Есть вещи, которые найдут тебя в самых отдаленных уголках планеты. Ты пытаешься найти оправдание своему побегу, и у тебя это даже получается – это все ради дорогих тебе людей. Ведь кажется, что если страдаешь ты, то они не должны. Единственное, что ты можешь сейчас сделать – уберечь их, ведь себя не смог.
А бежать некуда, все дороги кончились, а последняя привела в собственную постель. Ноги плохо слушаются, да и сил практически не остается, лишь на то, чтобы обслужить себя, приготовить какую-то крайне простую еду. Но и она не лезет в горло. Хочется выть, но даже на это тебя не хватает.
Я беспомощен. Я пришел к тому, чего боялся всю свою жизнь. Я вышел на ту дорогу, с которой нельзя повернуть назад. Если бы я только был немного более внимательным к собственному здоровью…

Год назад начался конец моей истории. Тогда я этого совершенно не понимал. Согласитесь, какой молодой мужчина, пышущий здоровьем, обратит внимание на недомогание, которое выглядит, как обычный грипп? Температура, продержавшаяся пару дней, затем полторы недели плохого самочувствия и все. Я просто дал сам себе отгул, отлежался и, как ни в чем, ни бывало, вышел на работу. Все было в порядке. Даже все было отлично. Моя жизнь была наполнена радостью, я встретил мужчину, с которым чувствовал себя счастливым и ни о чем не задумывался. А потом я стал сгорать.
Моя чрезмерная уверенность в том, что я смогу самостоятельно переболеть любую болезнь стала утихать, когда я понял, что температура не проходит уже полторы недели. Знаете, каково провести полторы недели в бреду? Последнее, что я отчетливо помню, как врачи скорой помощи в срочном порядке клали меня на носилки. Не слишком радужное воспоминание.

Доктор Гейл был приветливым, краснощеким, плотным мужчиной средних лет. Он крайне деликатен и, судя по всему, достаточно профессионален. Через пару дней в больнице, когда я, наконец, смог нормально думать и хоть немного есть, я увидел его в своей палате. Мистер Гейл выглядел очень напряженным и озадаченным.
— Как давно вы находитесь в таком состоянии? — серьезно спросил он.
— С температурой? Недели полторы. Я сначала думал, что это какой-то грипп. Слышал, ходят эпидемии, но потом понял, что такая температура слишком долго держится, — неуверенно ответил я, напрягшись. Мне совершенно не нравилось, как врач смотрит в мою папку, время от времени поглядывая и на меня. — Не тяните, я вас прошу, — не выдержав, я взмолился.
— Мистер Фитцджеральд… Имс, — тихо начал мужчина. — К сожалению, это совершенно не грипп, — он прокашлялся и вздохнул, что напрягло меня еще сильнее. — Я вынужден вам сообщить, что у вас ВИЧ. Третья стадия, со СПИДом.
Я пустым взглядом уставился в стену перед собой. Обычно говорят, что сердце уходит в пятки, мое же ушло куда-то гораздо дальше. Упало в Марианскую впадину. На лбу выступила испарина, я тяжело сглотнул.
— Сколько мне осталось? — хрипло спросил я.
— Сейчас нельзя давать никаких прогнозов. Зависит от того, как ваш организм будет реагировать на лечение, и будут ли развиваться какие-нибудь другие болезни, — мистер Гейл замолчал, и повисла самая тяжелая пауза в моей жизни. — Я соболезную, — тихо добавил он, после чего покинул палату.
Лечение начали практически сразу же. Сначала мне стало лучше, я смог больше ходить, появился аппетит, снова набрал пару килограмм. В этот момент я решил, что должен поехать в Лондон. Все это время, примерно три недели, мне удавалось прятаться от Дамиана, чтобы не беспокоить его. С каждым разом придумывать отмазки, естественно, становилось все сложнее и сложнее. А поездка была хорошим способом избежать встречи. Я даже не представляю, почему он все это проглотил и не заявился ко мне как-нибудь на работу.
Доктор Гейл дал контакт английского врача, который взялся за мое лечение. Оно позитивным образом сказалось на моем здоровье, в какой-то момент я решил, что все хорошо, я смог победить недуг, но…

— Мистер Фитцджеральд, к сожалению, из-за вируса у вас одно из самых худших осложнений, — врачи менялись, а их серьезные выражения лица нет. Они все были сосредоточенными, все печальными и сочувствующими. — У вас опухоль мозга.
Я не буду врать, если скажу, что в тот момент жизнь пронеслась перед глазами. Мне не нужно было говорить, что дни, недели или максимально месяцы моей жизни сочтены.
И вот, я лежу в своей постели в Сакраменто, без возможности свободно передвигаться по квартире, в ногах у меня лежит Скай, а от Дамиана больше нет времени прятаться. Я не стал ему звонить, он бы что-нибудь понял по дрожащему голосу, поэтому написал короткое смс. «Приезжай, пожалуйста, я тебя жду. Воспользуйся своим ключом. Имс»
Нервы брали свое, и я стал еще более слабым, чем обычно. Как сказать любимому человеку, что ты умираешь? Как успокоить его, если сам все еще боишься и не смирился?
— Ты ужасный человек, Имс Фитцджеральд. Делаешь больно всем своим дорогим людям, — с усмешкой пробормотал я, укладывая ладонь на горячую кожу кота.
Я не заметил, как прошло время, видимо, задремал, как услышал, шаги в коридоре.
— Дамиан? — напрягшись, позвал я. Когда Вольский появился в проходе моей комнаты, я попытался улыбнуться, вышло, наверное, даже удачно. Но мне ничего не поможет скрыть то, что я болен. Это не шутки, потерять двадцать килограмм веса, при том, что ты под два метра ростом. — Проходи, — я взглядом указал на место на кровати рядом с собой.

+3

3

Я всегда думал, что мой предел - беглые знакомства и ничем не обремененные интимные связи. Признаться честно, я никогда не просил от Вселенной большего, ведь считал подобный расклад действительности - очень даже удачным. Мне всегда казалось, что я был совершенно незрелым в плане серьезных отношений и если бы они и появились в моей жизни, то я попросту бы не смог удовлетворить своего партнера в эмоциональном плане и он бы сбежал от меня.
И каково было мое удивление, когда в моей жизни появился Имс. Он ворвался в нее с силой какого-нибудь урагана, который перевернул все с ног на голову. Хотя, честно говоря, первое время я всячески пытался отрицать тот факт, что медленно начинаю влюбляться. Это чувство вообще было для меня каким-то диким. Но как я узнал, что это оно? Наверное, это случилось в тот момент, когда я впервые не захотел выпускать мужчину из своей кровати. Обычно мне хотелось побыстрее остаться одному, смыть все и забыться, но не сейчас. Я желал чувствовать его тепло рядом, гладить кончиками пальцев его нежную кожу, запускать их в его мягкие кудри, смотреть в его неистово голубые глаза. Я хотел, чтобы он был рядом. Именно тогда, наверное, это и случилось. Я навсегда и бесповоротно влюбился в него.
Проходило время, а я все так же не мог поверить своему счастью. Вот он. Рядом со мной. Такой родной и любимый Имс. Мне казалось, что именно его я и ждал всю жизнь, а судьба все это время просто ограждала меня, чтобы я не растрачивался зря на чужих и ненужных мне людей. Я был счастлив. Да-да, я был по-настоящему счастлив в отношениях.

Все изменилось в один момент. Это было почти два месяца назад, когда Имс сообщил мне о том, что нам лучше какое-то время не видеться. Я стал задавать кучу вопросов. Признаться честно, тогда я даже впал в маленькую истерику, но он просто сказал, что так будет лучше. Его голос был сдавленным и слегка охрипшим, отчего у меня появился тремор в руках, а на глаза стали наворачиваться слезы. Подумать только, я - двухметровый мужик, который никогда не давал себе слабину, и чуть было не разревелся, как маленькая девочка. Но что я мог поделать с собой? Тогда мне было очень больно слышать подобное от любимого человека. Я чувствовал себя брошенным. А это, наверное, одно из самих худших чувств, которое мы в силе вытерпеть.

Но я ошибался. Самым худшим чувством оказалось вовсе не это. Нет. Самое худшее в этой ситуации было то, что два месяца я бился в пустоту. Сколько же раз я ловил себя на том, что держу палец над его именем в телефонной книге сотового. Я не рассчитывал на встречу, нет. Я просто хотел услышать его голос. Я хотел узнать, что у него все хорошо и он просто замотался с работой. Он ведь у меня такой трудоголик... В галерее он просто теряет счет времени.
Но я так и не позвонил. Наверное, все дело было в том, что я уважал его желание побыть в одиночестве. Может, я просто ему надоел. Ведь не мудрено, что мне все-таки удалось наломать дровишек и я испортил наши отношения. Ведь это легко могло случиться с человеком, который никогда не любил. Я мог просто задушить его своими чувствами. А теперь ему нужен был отдых. И черт возьми, я готов был предоставить ему сколько угодно времени, если бы он дал мне хотя бы малейшую надежду на то, что он вернется. Я был бы счастлив даже от этого. От маленького: "Я вернусь".

Два месяца тишины с грохотом разбились и разлетелись на мелкие осколки в один момент, когда я получил смс от Фитцжеральда. Это был вторник, восемнадцатого августа. У меня была деловая встреча с клиентом, который решил было продать свою старую коллекцию монет. Я отлично разбирался в нумизматике и мне было совершенно не сложно распознать их ценность. Это должно было быть сделкой года, ведь мужчина, сидевший напротив меня, совершенно не догадывался о том, что именно хранилось у него все эти годы в альбоме для монет. Он только сказал, что все это досталось ему от отца, который скончался несколько лет назад. Его старик так и не успел открыть ему глаза на то, что его коллекцию ни в коем случае нельзя продавать. И я был безмерно благодарен ему за это.
Я было уже подготовил деньги и все нужные бумаги, как в кармане брюк завибрировал телефон...

Я дотронулся дрожащей ладонью ко лбу и почувствовал ее леденящий холод. Наверное, вся кровь отхлынула от конечностей и перебралась поближе к сердцу, так как колотилось оно просто с бешеной скоростью. Я даже чувствовал, как оно пытается пробиться сквозь грудную клетку. И казалось, что с каждым новым ударом это ему удается все лучше и лучше.

Автомобиль остановился у тротуара. Я попытался вдохнуть побольше воздуха, но получилось так, словно я задыхался. Неужели это был и правда он? Это была не шутка? А если и так, то почему он попросил меня воспользоваться своим ключом? Что-то случилось? Или он приготовил мне сюрприз? Да-да, он ведь мог приготовить мне сюрприз? С каждым новым вопросом становилось только хуже, поэтому я быстро покинул свое авто и поднялся на лифте к нужному этажу. Казалось, время замерло на месте.

Ключ никак не хотел попадать в замочную скважину. От волнения мои руки стали вовсе ватными, как будто я превратился в одну из тех высоких надувных штуковин, которые пляшут на ветру и размахивают своими гигантскими длинными ручищами, зазывая в магазин клиентов. Они всегда меня немного пугали.
Но вот я собрался с силами и наконец-то открыл дверь. За ней не раздавалось никакой интимной музыки, на полу не было лепестков роз и явно не горели свечи. Так, может, это все-таки не сюрприз, а злая шутка? Хотя мне даже представить было трудно то, насколько должен быть жестоким человек, чтобы так неудачно со мной пошутить. Имс никогда бы так не поступил. Если, конечно, он меня и правда хотя бы немного любил.

- Имс? - немного робко окликнул я мужчину и сделал несколько неуверенных шагов вперед. В ответ была тяжелая тишина, которую осмелилось нарушить только легкое цоканье кошачьих когтей об гладкую поверхность ламината. В дверном проеме спальни появился Скай, который робко выглянул из-за косяка. Честно говоря, я никогда не любил этого кота. Уж больно пугала меня его лысая кожа и лапки, которые походили на маленькие мускулистые ручонки человеческого младенца.
- Скай, где Имс? - спросил я у животного. Да, наверное, глупо было надеяться на ответ, но кот оказался не глупым, так как плавно развернулся и зашагал обратно в спальную комнату, - Имс, ты в спальне? - уже более уверенно я зашагал к спальне. Раздался слабый и надломленный мужской голос. Такой родной и одновременно чужой из-за своей интонации. Я никогда ранее не слышал его таким. Что-то явно было не так.

[float=left]http://funkyimg.com/i/25Yvt.gif[/float]Я вошел в комнату и замер на месте. То, что я увидел, потрясло меня до глубины души, а из легких вырвался дрожащий от волнения и ужаса воздух. Я хотел развидеть увиденное. Я хотел, чтобы это была иллюзия. Я даже был бы совершенно не против, если бы в кровати вообще никого не было. Лучше никого, чем то, что я увидел...

Имс хрипло пригласил меня войти, а я стоял, как вкопанный. Я не мог двигаться, так как мне казалось, что к моим нижним конечностям прилил свинец.
- Имс? Что с тобой случилось? Ты болен? Давай вызовем скорую! Я сейчас! - я стал шарить по карманам, но вдруг словил себя на мысли, что забыл свой сотовый в салоне автомобиля, - черт. Забыл. Я его забыл. Где твой телефон? Мы позвоним с твоего телефона, где он? - мой голос начал срываться на истерику и я быстро сократил расстояние между дверным проемом и кроватью. Вблизи все было еще хуже.
Нет. Я не могу в это поверить. Заставьте меня все развидеть, прошу.


внешний вид

Отредактировано Damian Wolski (2015-12-31 13:23:02)

+4

4

Как бы вы себя чувствовали, если бы не могли обнять любимого человека, которого очень давно не видели? Как минимум дискомфортно, как максимум ощутили бы колющую и давящую грусть. До этого момента мне казалось, что я уже более менее привык к своей слабости. Человек имеет удивительную черту – приспосабливаться к любым условиям. Да и потом если бы я не признал этот факт и продолжил бы все отрицать и делать через силу, то это была бы борьба против ветряных мельниц.
Дамиан начал суетиться, чтобы было естественно. На моих губах появилась легкая улыбка.
— Нет, подожди, — позвал я его, приподнимая руку. — Дамиан! Послушай меня, — наконец, когда он обратил на меня внимание. — Не нужна скорая. Она не сможет мне помочь, — я только смог грустно покачать головой. — Сядь, пожалуйста. Нам нужно поговорить.
Скай стал нервно ходить по кровати, пытаясь удобно устроиться. Но он был хорошим эмпатом и товарищем, поэтому он уловил мое нервное состояние. То подходил ближе, тыкаясь головой в ладонь, то укладывался передними лапами на колено, то снова начинал ходить кругами. В итоге он устроился под моим боком и тихо заурчал. Удивительно, насколько животные могут быть чувствительными.
— Я знаю, что я плохо выгляжу, можешь об этом не говорить, — я усмехнулся, отводя взгляд в сторону. — Я не знаю с чего начать… Хотя нет, знаю. Сначала я попрошу у тебя прощения, — я поднял свой взгляд на Дамиана.
Он совершенно не изменился. Все такой же красивый, с прекрасными глазами, сосредоточенным взглядом, который бегал по мне.
— Прости, за то, что пропал. Прости за то, что я не смог уберечь себя. И прости за то, что я тебе сейчас скажу. Но если бы я продолжил молчать, я бы винил себя куда больше. Я бы себя ненавидел.
В этот момент казалось, что хуже быть просто не может. Это не признание в том, что ты вынул сто долларов из кошелька или случайно разбил любимую дорогую вазу. Это даже не признание в измене. Это исповедь. Прощание.
— Я делаю это, потому что люблю тебя. И ты достоин… Нет, ты просто должен знать правду, — я тяжело вдохнул, пытаясь подобрать слова. Такой разговор у меня даже не получалось заранее прокручивать в голове.
— У меня ВИЧ, — эти слова, наконец, сорвались с моих губ. Наконец, Вольский знает всю правду. — В третьей стадии. Лечение не слишком хорошо мне помогает, возможно, потому что я слишком поздно заметил симптомы. Я ездил в Лондон. Там мне стало лучше, но потом все снова стало по-прежнему. Из-за СПИДа у меня развилась опухоль мозга.
Я замолчал. Я даже не могу представить, что испытывается Дамиан. Но я точно могу сказать, что мне не менее больно, чем ему. Это не его конец появился на горизонте. А я ужасно боюсь. Кошмарно.
— Врачи не знают, каким образом она будет развиваться и как на меня подействует. Дамиан, — я выдыхаю его имя и нахожу ладонью его ладонь, слабо сжимая пальцами. От происходящего мне стало хуже, у меня практически не остается сил, но я цепляюсь и держусь только ради него.
— Дамиан, — я снова выдыхаю. — Мне осталось не больше года. Это самый долгий срок. Они молчат, ничего не говорят, но я понимаю, что, скорее всего меньше. Едва ли мне помогает лечение, а если опухоль начнет расти, то… — я не могу договорить, чтобы не резать сильнее ни себя, ни его. Глаза щиплет влага, я смаргиваю и сильнее сжимаю пальцами руку мужчины.
Я хотел бы, чтобы он покинул меня. Чтобы не смотрел, как я тлею и наконец, затухаю, но и силой выгнать его не могу. Он самостоятельный, взрослый мужчина, достаточно упертый, как я смогу его убедить? Я могу только выставить все свете, будто это прощание. Намекнуть ему.
— Я перепишу галерею на тебя. Я не знаю, что ты будешь с ней делать… Можешь продать. Но знай, что Флоренс сможет ею управлять. Квартиры я отдам Саше, я должен обеспечить свою сестру. Свой счет в банке разделю между тобой и ей. И я хочу, чтобы… — у меня в горле становится ком, я прокашливаюсь. Я еще ни разу не произносил это слово, но пора. — Чтобы меня похоронили в Лондоне, рядом с родителями. Это будет в завещании. Саша ничего не узнает до моей смерти. Я не могу ей признаться. У меня нет сил.
И я замолкаю. Чувствую себя сломанной игрушкой, которая с трудом работает на почти севших батарейках.
— Прости меня… — единственное, что я еще могу сказать. — Прости.

+3

5

Раньше мне приходилось только читать о том, что такое любовь. Каждый писатель видел ее совершенно по-своему, но все сходились в одном - если ты любишь... нет, не так... если ты по-настоящему любишь человека, то всякую боль - будь то боль физическая или моральная, теперь вам приходится делить все на двоих. Теперь для вас не существует понятия "я", а есть лишь твердое "мы".
Человеку, который никогда не любил, поверить в подобное очень сложно, поэтому он не придает всему этому особого значения и сбрасывает все на литературную гиперболизацию, направленную на молодых девушек, которые мечтают о "единственном". Но нет, это правда.
Сейчас, когда я находился так близко к Имсу, я чувствовал его боль. И это было просто невыносимо. Невыносимо чувствовать и одновременно смотреть на увядающего человека, которому ты когда-то клялся в любви. Он изменился. В нем уже было очень сложно узнать прежнего Имса. Когда-то мягкие и блестящие волосы сейчас казались тусклыми и жесткими, скулы, которые не раз сводили меня с ума теперь превратились в четкие линии, которые подчеркивали впалость его щек и делали мужчину похожим на персонажа из какой-нибудь кинокартины Тима Бёртона, глаза потеряли свой прежний блеск и стали мутными, как морская пена, а губы превратились в тонкую линию. Это был не Имс, нет, я хотел верить, что это был не он.
Внутри все оборвалось. В какой-то момент я потерял все эмоции и послушно сел на край кровати, как меня и попросил Фитццжеральд. После его слов о том, что скорая ему не поможет, я, кажется, все понял. Да, все это время он не отдыхал от меня. Он превращался в то, что лежало сейчас рядом со мной. Боль стала еще более жгучей, отчего в руках появился легкий тремор, который возрастал с каждым новым словом британца.
- Имс, - вырвалось из моей груди дрожащим голосом. Я хотел было попросить его замолчать, замолчать немедленно, но не мог говорить, так как чувствовал, что в легких заканчивается воздух. Хотя физически он ведь не мог закончиться, да? А мне казалось, что мог. Мне казалось, что я тону и с каждым словом я приближался все ближе ко дну, уже даже не надеясь на спасение. Никто не придет и не выдернет меня за руку. Нет, я просто утону в этой боли.
Я слушал его очень внимательно. Настолько внимательно, насколько это вообще было возможно. Я впитывал в себя каждое слово, а оно, в свою очередь, проникало в меня, как яд, и заставляло сердце колотиться с бешеной скоростью.
- СПИД, - произнес я на выдохе и прикусил нижнюю губу, которая предательски задрожала, - опухоль мозга, - уже почти беззвучно добавил я и почувствовал легкое жжение в глазах, которое не предвещало ничего иного, как слезы. Говорят, что если человек начинает плакать, то это значит, что сердце просто не в силе больше сдержать эмоции в себе, так как их становится слишком много и ему нужно куда-то их выплеснуть. В такие моменты хочется остаться одному и не показывать свою уязвимость. Особенно не хотелось делать это рядом с любимым человеком, который только что сообщил о том, что умирает. Ему сейчас и так было больно и, кажется, мои слезы явно не принесут ему облегчения, которое ему так было нужно. Я хотел бы улыбнуться, поцеловать его, пообещать, что все будет хорошо, но не находил для этого сил. Я не находил сил даже для того, чтобы посмотреть ему в глаза, поэтому только и смог, что сжать его ладонь, которую он только что приблизил к моей и нежно поглаживать сухую кожу большим пальцем.
Я вздрагиваю, когда он произносит мое имя. мне кажется, что оно доносилось откуда-то издалека, но нет, он по-прежнему лежал рядом и теперь говорил самое страшное, самое ужасное, что только он мог сказать. Ему осталось не больше года. А что такое год? Год - это двенадцать месяцев, год - это 52 недели, год - это 365 дней, год - это 8760 часов, год - это безумно мало, когда речь идет о сочтенных днях любимого человека, который, как тебе казалось, будет жить вечно.
- Пожалуйста, - я чувствую, как дрожит мой голос, - пожалуйста, замолчи, - из моих глаз полились предательские слезы, которые я тет же попытался вытереть тыльной стороной свободной ладони, - пожалуйста, Имс, это ведь не может быть правдой! Ты не можешь умереть, только не ты, - дрожащим вдохом я набрал ртом воздух, - только не ты, Имс, - шепотом повторил я.
Раньше я даже не задумывался на тем, что меня так легко сломить. Потом умер мистер Робертс. После этого я думал, что я больше не допущу того, чтобы к кому-то еще так привязаться. Потом в моей жизни появился Имс. Сейчас я думал, что больше ничего мне не сможет принести большей боли. Имс попросил прощения.
- За что? - я поднял красные глаза на мужчину, - за что, черт возьми, тебе извиняться? За то, что ты умираешь? За то, что эти дебилы в своих лабораториях до сих пор не нашли лекарство за все это время? За то, что тебя что-то пожирает изнутри, а я ничем не могу тебе помочь? За что ты извиняешься? - я сорвался на крик, - не смей извиняться, слышишь? Казалось, я был в каком-то бреду и почти не понимал то, что говорю, но это были лишь эмоции, которые тут же заменили слезы, что полились из моих глаз мощным потоком. Горячая и соленая влага обжигала кожу моих щек и стекала по подбородку. Как бы я сейчас хотел, чтобы Фитцжеральд не видел меня таким. Нет, я не должен был срываться. Только не сейчас.
[float=left]http://funkyimg.com/i/2659M.gif[/float]Я попытался успокоиться и мутным взглядом наткнулся на коробочку с салфетками, которая стояла на прикроватном столике. Я тут же вытер лицо и высморкался. Я должен быть сильнее всего этого. Я должен быть сильнее ради Имса.
- Господи, я превратился в маленькую девочку! - я попытался засмеяться, но из моей груди вырвался только хриплое подобие смеха, - ты превратил двухметрового тридцати шести летнего мужика в маленькую девочку! - я аккуратно лег рядом с Фитцжеральдом и легонько поцеловал его сухие губы, - я люблю тебя. Люблю. Мы справимся, слышишь? Ничто не должно помешать тому, чтобы ты дожил до девяноста лет. Нам еще детей с тобой завести нужно, слышишь? Они нам еще внуков нарожают и мы будем самой милой гей-семьей с маленькими внучатами. Ты будешь читать им сказки, а они будут засыпать у тебя на коленях. Все это будет, ты мне веришь? - я взглянул в глаза мужчине и прикоснулся к его щеке кончиком носа, - ты мне веришь, Имс? - я прошептал ему вопрос на ухо.

+3

6

Мне казалось, что больнее быть не может, потому что от осознания того, что мне придется признаваться в этой трагедии, у меня уже сердце обливалось кровью и все сжималось внутри. Я наивно полагал, что мне уже не может стать хуже, потому что куда хуже? Но видеть слезы на глазах любимого человека оказалось просто невыносимо.
Возможно, неправильно ничего не говорить собственной сестре, которая была рядом со мной всегда. В каждый миг моей жизни, будь он грустный или радостный, но сейчас я понял, что второй раз я такой разговор просто не переживу. Мой слабый организм хватит инфаркт, а может быть, даже из-за опухоли и инсульт. Черт знает, что сейчас со мной может случиться.
Видя, как Дамиан метается, я с трудом сглотнул. В горле пересохло, а глаза так же защипало. Но слез хватило только на то, чтобы появиться. Я ни на что не способен, даже расплакаться.
Он просит меня замолчать, и я с радостью бы это сделал. Вот только все слова уже сказаны, все дела сделаны и ничего нельзя изменить. Я в своей жизни достаточно боролся за себя и за свое здоровье. Я победил наркоманию, я победил депрессию и не один раз, я победил Галлахера, что являлось для меня большим успехом. Наверное, достаточно побед в моей жизни. Тем более, что тут я ничего уже не могу сделать.
— Все, к сожалению умирают. Мой час пришел чуть раньше. И я прожил хорошую жизнь. Мне понравилось, — я попытался ободряюще улыбнуться. Но от этого смысл слов не меняется – опять о смерти.
Если бы я мог забрать все страдания Вольского себе, я бы обязательно это сделал, потому что мне уже нечего бояться и переживать. Я бы их поглотил, даже если бы мне это грозило смертью от перенагрузки. Но это, увы, невозможно.
Когда он начал кричать, я вжался в подушки, на которых лежал и прикрыл глаза. Мне стало страшно, потому что я не знал, что он может сделать в следующий миг. Разбить лампу на тумбочке рядом? Ударить кулаком в зеркальную дверь шкафа? А я даже не смогу подняться, чтобы обработать его раны.
— Дамиан, — тихо окликнул его, не открывая глаз, надеясь, что это немного образумит его. — Слава богу, ты не на моем месте. И дай бог тебе никогда не понять, что я чувствую и за что я извиняюсь.
Сейчас я искренне благодарю свое желание все контролировать – если бы не оно, то Дамиан мог бы оказаться рядом со мной в таком же состоянии. Я всегда заставлял его использовать презервативы, подкидывал их ему в карманы и носил с собой. Мое чистоплюйство сохранило хотя бы его.
— Я тебя и двухметровой девочкой любить буду, — как хорошо, что он пытается сохранить чувство юмора. Все-таки оно неизменно разряжает обстановку. Он укладывается рядом и мне становится немного легче.
Он говорит, что мы справимся, и все будет хорошо, но я ведь знаю, что не будет. Никто не вылечивается в таком состоянии, как я. Только держаться, чуть больше, чуть меньше, но исход один. И он – не жизнь в девяносто лет.
Но я соглашаюсь ради Дамиана. Обманываю себя и его, чтобы хоть как-то уменьшить душевную боль.
— Конечно, будет, — бормочу я, с глупой улыбкой, пытаясь тоже не расплакаться от осознания, что все это не так. Я только надеюсь, что и Вольский это понимает, потому что если он утопнет в самообмане, все станет только хуже. Я даже подозревать не могу, чем обернется для него моя смерть. Лишь бы не еще одной смертью. Меня не будет рядом, чтобы его поддержать.
— Ага, а еще у нас будет домик где-нибудь на побережье, где мы будем всей этой милой гей-семье жить, — мне пока остается только поддерживать его. Мы – пара. Партнеры, любовники, как угодно называйте, но это «мы». Одно целое. И я придерживаюсь своего виденья партнёрства. Даже когда у меня нет сил, я все равно должен поддерживать своего любимого.
— У нас в этом доме обязательно будет собака. А может быть и не одна, как ты хотел, — моя язык с трудом ворочается во рту. — Я хочу пить. Можешь принести мне воды?
Скай наконец устроился у меня под боком и уснул, видимо, ощущая, что я немного успокоился. Он всем хорош, но воды, увы, не может принести.
Пока Дамиан ходит за стаканом, я быстро утираю глаза и машу на них рукой, чтобы они не выглядели чрезмерно красными.
— Спасибо, — стоит некоторых усилий – сесть на кровати, но я с этим справляюсь, опираясь на подушки, беру стакан и делаю пару глотков.
— Мне скоро понадобится сиделка, — практически без грусти оповещаю поляка. Нужно переводить все в более шутливую плоскость. — Скай больше не справляется со своими обязанностями. Я ему сказал, что скоро уволю, — с тихим смешком тыкаю кота в бок, а тот только вздрагивает. — Но мы с ним тут хорошо жили.

+3

7

Давным-давно, когда я еще был маленьким мальчиком в маленьком польском городке, моя мама часто заходила по вечерам в мою комнату перед сном, ложилась рядом со мной и мягким убаюкивающим голосом рассказывала мне фантастические истории и сказки, чтобы я поскорее смог уснуть. Она говорила, что таким образом охраняет мой сон, так как вместе со мной засыпали и все монстры в комнате. В такие моменты  я чувствовал себя самым счастливым и спокойным ребенком во всем мире.
С тех пор прошло много времени. Я давно уже не верю в сказки, а в мою комнату перед сном уже никто не заходит, чтобы их рассказать. Я вырос и теперь уже моя очередь выдумывать небылицы. Но как же больно было осознавать, что под этим словом имеется ввиду то, что я нашептывал на ухо своему любимому человеку. Это были вовсе не истории про рыцарей, драконов и принцесс. Нет, это была история о том, что Имс будет здоровым и проживет долгую и счастливую совместную со мной жизнь. Больше всего на свете сейчас мне хотелось поверить в то, что только что сорвалось с моих губ, но увы я не в силах был этого сделать. Сейчас - в 21-м веке, когда почти каждый, если вообще не каждый, человек хотя бы раз слышал о шансе летального исхода ВИЧ-инфицированного человека на стадии СПИДа, мне сложно поверить в то, что все это может обойти нас стороной. Нет. Ежедневно от СПИДа умирает около 5 000 человек, а если еще взять во внимание тот факт, что мозг британца оккупировала опухоль мозга, то шанс на хороший конец и вовсе сводится к тысячным. Осознавать все это было просто ужасно, поэтому я только горько улыбнулся, когда Имс с энтузиазмом подхватил мою историю и взялся за ее продолжение. Вместе нам удалось придумать самую прекрасную сказку, которую только можно было придумать, но, увы, все это оставалось только сказкой. Я заглянул в глаза любимого и увидел, как в них отражалась боль. Я прижался к Имсу еще больше. Он был очень теплым. Я прикрыл глаза и попытался представить, что мы просто лежим с ним в кровати после напряженного рабочего дня и разговариваем обо всем, что только может прийти к нам в голову, как это было раньше.
- Обязательно две, - мягко повторил я и улыбнулся, все также не открывая глаза, - ты ведь не против корги? Безумно хочу корги! Они так забавно бегают! - с детским восторгом спросил я и уткнулся носом в мягкое одеяло. Этот разговор позволил мне немного забыться и я наконец-то смог ненадолго успокоиться.
Я ждал этой встречи слишком долго.

-Да, конечно, - я поднялся с кровати, посмотрел на бледное лицо британца и немного замялся на месте, - я люблю тебя. Глупо, наверное, но мне казалось, что теперь эту фразу я буду повторять при каждом удобном случае. Мне хотелось, чтобы Имс ни на секунду не забывал и ни в коем случае даже не сомневался в том, что я по-прежнему испытываю к нему сильные чувства. Я хотел, чтобы он был уверенным в том, что даже после всего, что было сегодня им сказано, я до сих пор люблю его больше всех в этой жизни и ни в коем случае не собираюсь покидать его. Теперь я всегда буду рядом с ним, даже если он будет против этого.

Я оперся руками об твердую гладкую поверхность кухонной столешницы и набрал полные легкие воздуха. Было сложно поверить в происходящее. Мне казалось, что это все очень плохой сон, который должен был вот-вот закончиться и я как ни в чем не бывало проснусь в своей постели, когда рядом со мной на прикроватном столике будет вибрировать будильник. Я хотел поверить в то, что это все злая шутка и мое воображение просто играет со мной. Я даже было ущипнул себя за руку, но кроме боли я ничего не почувствовал. Неужели это и права была реальность?

- Ваша вода, сэр, - проговорил я голосом официанта, когда вошел в спальную комнату. Имс все так же лежал на своей кровати и тяжело дышал. Он делал это так, словно ему на грудь взгромоздили добрый десяти фунтовый камень, отчего каждый вдох давался ему тяжелее предыдущего. Но никакого камня не было. Всему виной была проклятая болезнь, которая с каждой минутой все сильнее и сильнее отравляла его организм. Она пожирала его изнутри, а самое страшное было то, что я наблюдал за всем этим, но совершенно не был в силах ему помочь. Я просто смотрел, как на моих глазах угасает жизнь в любимом человеке.
Я присел на край кровати и стал наблюдать, как маленькими судорожными глотками Имс отпивает прохладную жидкость из стакана.
- Сиделка? - я округлил глаза, хотя это было и вполне ожидаемо, - но Имс, - я сделал короткую паузу, - может я смогу быть твоей сиделкой? Я могу переехать к тебе, - эта идея пришла в мою голову довольно спонтанно, - да, у меня нет медицинского образования и я обычный историк, но, - я сглотнул, - я смогу всему научиться. И притом, кто сможет ухаживать за тобой лучше, чем любимый человек? Я знал, что со стороны мое предложение могло звучать довольно абсурдно и нелепо, но я даже не мог представить, что теперь хоть на минуту покину Имса. Только не теперь.
- Или ты хочешь нанять себе мед брата, который будет соблазнять тебя своей упругой задницей? - я прищурился, - знай, Имс, мой зад будет безумно ревновать! И только один Господь знает, чем это все может закончиться! - я хрипло засмеялся и увидел, как британец улыбнулся. Мне стало немного легче.
Теперь я хотел, чтобы улыбка все чаще появлялась на его лице, так как мне казалось, что только она сможет сейчас помочь мне продержаться в следующую минуту.
- Имс, я всегда буду с тобой, я буду помогать тебе со всем справиться. И пусть на нас свалилось слишком много дерьма, но у меня есть огромная лопата! Мы выдержим это, - я медленно приблизился к мужчине и поцеловал его со всей нежностью на которую был способен.

+4

8

You will feel my every fear
You will cry my every tear
Say hello melancholia.
I want you to adore me
I want you to ignore me
Say hello melancholia.

Моя жизнь меня откровенно баловала. Я сам вляпывался в большое количество проблем, но я виноват сам. Судьба-то наоборот, подбрасывала мне по большей части удачу. Меня окружали и встречались хорошие люди, у меня были верные друзья, меня не преследовала смерть. Видимо, для этого стоило потерять любимых родителей достаточно рано.
Стоит призадуматься о том, в каком положении я сейчас оказался. Я могу предположить, что это моя расплата за то, что фортуна поцеловала меня в некогда золотистую макушку. Но я ведь не из тех людей, которые жалеют о чем-то. Не из тех людей, в которых преобладает пессимистичный настрой. Я с уверенностью могу сказать, что прожил хорошую жизнь, рано или поздно мне пришлось бы уйти. Значит, мой удел уйти в тридцать пять. Это не пятнадцать.
— Корги, значит, корги. Они действительно ужасно забавные. У них попы в виде сердечек. Надеюсь, что Скай с ними подружится, — я улыбнулся, не открывая глаз. После такого нервного разговора мне нужно было немного набраться сил.
Удивительным образом я почувствовал легкость. Все-таки таскать на своей душе тяжелый камень очень тяжко. Мне даже показалось, что теперь не так страшно уходить. Я чист перед Дамианом, у меня нет от него больше никаких секретов. И это практически единственный человек, перед которым я готов предстать вот таким обессиленным.

Я его послал за водой не только потому что меня стала мучить жажда. Я хотел дать ему немного времени на размышления. Человеку нужно переварить такую информацию, и я это прекрасно понимал. Ему еще тяжело находиться рядом, подозреваю, что смотреть на меня ему мучительно больно. Мне и самому неприятно. Даже научился не смотреть на себя в зеркале – взгляд всегда плавно скользит по поверхности стекла по касательной, чтобы не зафиксироваться на отражении, не увидеть его в фокусе. Стоило, блядь, так заболеть, чтобы понять, что когда-то я был даже красивым. Не зря на меня заглядывались мужчины, а мне перепали одни из самых лучших.
— О, премного благодарен, — я вежливо кивнул и стал усаживаться, подтягивая за своей спиной подушку, потому что выступающие кости теперь все время больно упирались в твердые поверхности. Я взял стакан с водой и сделал пару крупных глотков, буквально ощущая, как мой нынче торчащий кадык скребет о кожу.
— М? Ты? — я приподнял брови и отставил воду. — Я не уверен, что это хорошая идея… Не потому что я не хочу, чтобы ты мне помогал. Я не хочу, чтобы ты видел меня таким, — тяжелый кашель вырвался из моих легких, я прикрыл рот. — Дамиан, мне с каждым днем будет все хуже и хуже. Мне самому невыносимо понимать, что я деградирую. Что молодой, некогда здоровый мужчина, становится беспомощным. Равноценным старику. Это сложно, — у меня только получилось грустно покачать головой. Но я понимал, что если Вольский задался какой-то целью, я не смогу его переубедить. Не в этом состоянии. Раньше мы могли спорить до хрипоты. О только что посмотренном фильме, о ценности какой-то картины или скульптуры, о вкусе вина. Наконец он сможет довольствоваться тем, что я буду ужасно покладистым.
— О, я уже присмотрел парочку симпатичных медбратьев! У них не такие длинные ноги, как у тебя, но задница не хуже, поверь мне, — хрипло рассмеявшись, я откинул голову назад и тяжело вздохнул, наполняя легкие воздухом.
И я ведь прекрасно понимал Вольского, потому что если бы он оказался в такой ситуации (не дай бог), я бы костьми лег, чтобы заботиться о нем и провести последние дни рядом с ним, потому что кто, если не я? Только близкий человек сможет одержать нужную поддержку, в самый трудный момент.
— Хорошо, — сдался я, наконец, кивая. — Нафиг тех медбратьев. У меня есть ты, — я нашел его ладонь, сплел пальцы вместе и немного сжал ее. Контрастом с его кожей, я понял, что моя стала очень сухой и шершавой.
— Конечно, выдержим. Разное дерьмо я в своей жизни переживал, — на моих глазах снова навернулись слезы от обиды, что это всего лишь сладкая ложь, который мы будем себя кормить до моей кончины. Потому что хуже дерьма в моей жизни не было и больше не будет.
Слава Богу?
— Меня нельзя целовать, — пробормотал в губы Вольского, не открывая глаз. — Одна микроцарапина на твоей слизистой и ты окажешься рядом со мной. Я этого не переживу. Полежи со мной, хорошо? — я легонько потянул его ладонь на себя, притягивая мужчину ближе.
Как только он лег, я уткнулся носом в его затылок, вдыхая знакомый и родной запах. В этот момент я, наконец, почувствовал себя спокойно, впервые за последние полгода, что я знал о своей болезни.
Я начал смиряться.
Лежа вот так вот – со своим возлюбленным рядом, я в своем успокоении даже незаметно для себя задремал. Мне даже приснился сон, такой же блеклый, как и я сам сейчас. Но он приснился. Это заставило меня убедиться в том, что решение согласиться на предложение Дамиана было верным. Никому другому не стоит быть рядом со мной.

+2

9

Несправедливость. Знаете, что я могу сказать вам об этом понятии? Я могу сказать, что сейчас жизнь была чертовски несправедлива ко мне. А еще жестока, да. Жестокость тоже мерзкое понятие.
Как можно было сначала дать мне все, а потом оставить ни с чем? Как можно было позволить мне впервые полюбить, а потом забрать у меня любимого человека? Как можно было сделать так, чтобы его смерть была не быстрой и безболезненной, а такой неторопливой? Мне казалось, что жизнь просто сидит и смакует, глядя на то, как с каждой минутой внутри меня разрываются все новые и новые снаряды боли, которые острыми осколками впиваются в каждый уголок моей души. Внутри я истекал кровью, а снаружи пытался натянуть на лицо улыбку, чтобы подбодрить любимого человека. Я хотел, чтобы он хотя бы на минутку забыл о своем состоянии и вернулся в прошлое, в беззаботное прошлое, когда мог жить и наслаждаться жизнью, любить и любить беззаботно, как это бывает у маленьких детей.
Мне даже представить трудно, что сейчас переживал внутри себя Имс. Ведь одно дело - узнать, что твоя любовь скоро умрет, а совсем другое - узнать, что умрешь ты. Нет, это даже в сравнение не идет, ведь моя жизнь будет продолжаться. Я буду жить, смотреть на небо, ходить по земле, я буду смеяться, пить, есть - я буду существовать, а он нет. Каково это чувствовать, что тебе осталось меньше года? Каково чувствовать, что скоро ты сделаешь свой последний вдох, глаза никогда не увидят солнца, а губы не почувствуют прикосновения любимого человека?
Я не знал ответы на эти вопросы, но я мог сказать, что это было несправедливо.
- Ну вот, ты разбил сердце моей заднице! - я театрально отвел подбородок в сторону и закрыл глаза, - как жестоко было с твоей стороны, - я открыл один глаз и украдкой посмотрел на Фитцжеральда.
Даже в этой ситуации мне не хотелось, чтобы все было слишком драматично. Я хотел, чтобы он улыбался, чтобы шутил. Я хотел, чтобы он жил. А юмор... юмор это то, что может заставить человека хотя бы на долю секунды забыться. И даже секундное забвение в этой ситуации - хорошо.
Я почувствовал, как сплелись наши пальцы и сжал их немного сильнее. Если бы я только мог отдать ему этим прикосновением десяток лет из своей жизни, я бы не задумываясь это сделал. Он должен жить, - гулом пронеслось в моей голове.
- Ты правда согласен? - я поднял на него глаза и сделал дрожащий вдох, - это очень важно для меня, Имс, правда, - я сжал его пальцы немного сильнее и поднес его бледную ладонь к лицу, чтобы прикоснуться своими влажными губами к его сухой коже. Это уже была не рука Имса. Нет. Я прекрасно помню его мягкую нежную кожу, которую хотелось то и дело покрывать поцелуями, а сейчас она совсем истончала и потеряла свою былую упругость. Эта рука могла принадлежать какому-то старику, но точно не моему любимому британцу.
- Справимся, - поддакнул я. Опять ложь, но она была сладкой, как майский мед.
Когда я прикоснулся к его губам, то почувствовал скованность, которую они истончали. Я прекрасно помнил, как нежно и чувственно он мог целовать меня раньше, но сейчас он был слишком отстраненным.
- Если мне уже и целовать тебя нельзя, то какой смысл мне вообще жить? - голосом обиженного ребенка пробормотал я, - нет, я буду тебя целовать, Имс, - я замолчал, - я пойду к врачу и узнаю, как можно себя уберечь от этой заразы. Я уверен, что они что-то придумают, - я аккуратно устраиваюсь рядом с Имсом и кладу руку себе под голову.
Я знаю, что он устал, знаю, что теперь он будет уставать даже после коротенькой беседы, так как его организм будет слабеть с каждым днем. Теперь я должен буду заботиться о нем так, как если бы он был маленьким ребенком, который подхватил грипп, а я был его матерью. Да вот только не грипп это, Имс не ребенок, а мама с меня никудышная получилась бы.
Я наблюдал за тем, как британец медленно прикрыл глаза, а его дыхание становилось все глубже и тяжелее. Во сне он показался мне очень беззащитным, поэтому я аккуратно приобнял его одной рукой и уткнулся в его плече носом. Мне хотелось защитить его, но наш враг был намного сильнее и коварнее.

Спустя месяц.

Checking my heart again
It still beating
Grey of the winter day
The clouds and my head

Я уже даже немного привык. Полностью, мне, конечно, привыкнуть никогда не удастся, но я хотя бы не так болезненно воспринимаю состояние Имса, как это было в первые дни.
Мы съехались буквально на второй день после нашей первой встречи. Теперь я спал с Имсом в одной кровати, но иногда он все же просил меня перебраться на диван. Я видел, что ему становилось хуже и он просто не хотел мне показывать свои страдания. Оспаривать его просьбы я никогда не решался, ведь не хотел, чтобы он лишний раз нервничал. В такие ночи я спал очень чутко и нередко слышал тихие постанывая Фитцжеральда, которые доносились из его комнаты. Частые мигрени из-за опухоли давали о себе знать. Я даже иногда давал себе слабину и пускал несколько соленых слез в подушку. Я понимал, что с каждым днем он все ближе и ближе ко дню "ИКС", дню, когда он оставит меня навсегда.

Отредактировано Damian Wolski (2016-01-15 17:20:24)

+2

10

You're in the dark
Just you and anger
Your oldest friend
Your closest lover.

Kick down the door
Kick through the pain
You've been talking to the wall
'Cause everybody is dead in this house

Проблема моего состояния была даже не в том, что оно вело меня в могиле, это было ясно с самого начала. Проблемой было то, что время от времени мне становилось лучше, а это давало какую-то надежду. И хоть я совершенно не верил в свое выздоровление, Дамиана такие проблески радовали. Будучи человеком, который легко перенимает чужое настроение, я позволял себе в такие минуты радоваться вместе с ним.
Моя болезнь как никогда ярко дала понять, что нужно уметь ценить то, что имеешь. Кто бы мог подумать, что когда-нибудь для меня будет радостным событием возможность ходить по квартире дольше чем пятнадцать минут? Или факт самостоятельного принятия душа? О, а еще большую радость приносят моменты, когда я могу съесть больше чем одну ложку.
Дамиан мне очень сильно помогал, я уже был не способен обслуживать себя самостоятельно, но я видел, как ему сложно. Он стоически все терпел, переживал вместе со мной и был рядом в каждую тяжелую минуту, в самые страшные приступы головной боли, когда мне казалось, что черепная коробка просто взорвется. Мне бывало стыдно перед ним. А кому не будет стыдно, что тебе – тридцатипятилетнему мужчине помогают мыться?
За этот месяц я еще похудел и вообще прекратил смотреть в зеркала. Мне очень повезло, что в спальне в свободном доступе не было ни одного зеркала, только в гардеробной, которая всегда была плотно занавешена и находилась за кроватью. Смотреть на процесс собственного медленного исчезновения сильно сказывался на принятие факта самого исчезновения. Каждый раз начинало колоть сердце, а глаза щипать. Уж лучше избавить себя от отражения. Это мое отражение? Мое подсознание болезненно и надрывно кричало, что это просто не могу быть я, когда-то пышущий здоровьем обладатель тициановских кудрей. Мои волосы сильно потускнели и ослабли. Решение коротко обстричь их далось мне с ужасающим трудом. Я не был согласен сбривать волосы под ноль, как минимум потому что у меня никогда в жизни не было такой прически, и я считал ее убогой. Как максимум, мне не хотелось на сто процентов выглядеть как жертва Освенцима.
— Стриги давай, ты так нервничаешь, будто это твои волосы, — я все так же продолжал шутить, чтобы обстановка была попроще. — Будешь так трястись, мы сделаем наоборот и почти лысым будешь ходить ты. Стриги давай!
Это был один из тех дней, когда мне было лучше, так что мы с Дамианом смогли перебраться в ванную комнату, где я гордо восседал на стуле. Конечно же, спиной к зеркалу. Была бы моя воля, я бы вообще попросил завесить его.
— Господи, Вольский, давай уже, пока я согласен на это! — я махнул рукой, давая отмашку, чтобы он наконец начал действовать машинкой. И вот она мерзко зажужжала у меня над ухом, от чего я даже боязливо поморщился.
Говорят, что, когда отрезают волосы можно попрощаться со своим прошлым. Его легко отпустить, а кто-то даже физически и морально ощущает свободу. Жмурясь, я мысленно прощался со своей прошлой здоровой жизнью. Может быть, этот шаг позволит мне еще лучше принять происходящие? Будто так и было всегда, а то что было раньше – просто сон больного человека, который умудрился дожить до таких лет.
— Вот видишь, а ты боялся, — тихо рассмеялся я, когда пряди волос упали на пол. Вместе с ними мое сердце упало в бездну страха.

Почему нельзя умереть быстрее? Почему нужно так мучится? Мне куда больнее смотреть на Дамиана, чем ощущать собственную болезнь.

— Скажи мне, что я стал выглядеть лучше, чем до этого, — взмолился я, когда поляк закончил. Даже в этой ситуации я отказываюсь смотреть в зеркало. Мне только остается водить ладонью по голове, где я больше не ощущаю кудри, в которых всегда путались волосы.
— Мы отрастим тебе такие длинные волосы, что я буду заплетать тебе косу, — усмехнувшись, я стянул со своих плеч полотенце и потряс его над полом, после чего закинул в стиральную машину.
Теперь я всегда медленно и аккуратно поднимаюсь с места, где сижу или лежу – чтобы не поймать головокружение. Практически, как вертолет в былые времена. Моя постоянная одежда — это халаты, чтобы можно было легко снять в приступах жара, и чтобы долго с ними не мучиться, потому что любое лишнее телодвижение высасывает у меня энергию.
— Ты знаешь, а вроде правду говорят про отстриженные волосы. Может быть это самовнушение, но на душе стало как-то легче, — я пожал плечами и не спеша направился в кладовую на кухне, чтобы привезти оттуда пылесос. В нашем доме было поставлено правило [мной, конечно же] что если я хочу что-то сделать, то нельзя мне этого запрещать, иначе я буду чувствовать себя еще хуже, а Дамиан этого, естественно, не хочет. Но не сложно догадаться, что практически всю работу выполняет он, а я только иногда, да нет. Крайне редко – исполняю функцию «принеси-подай».
— Ты знаешь, что я сейчас понял? Я ужасно хочу шоколадное мороженое. Сможешь организовать?

+3

11

Код:
<!--HTML--><center><object type="application/x-shockwave-flash" data="http://flash-mp3-player.net/medias/player_mp3_mini.swf" width="286" height="15" title="Adobe Flash Player">     <param name="movie" value="http://flash-mp3-player.net/medias/player_mp3_mini.swf">     <param name="bgcolor" value="#000000">     <param name="FlashVars" value="mp3=http://content.screencast.com/users/olen123/folders/Default/media/73b0d459-f096-41d1-bea2-d1762b00adf4/Red%20Hot%20Chilli%20Peppers%20-%20Wet%20Sand.mp3"> </object></center>

За окном уже давно за полночь. Сквозь маленькую щель между плотными гардинами проникает тонкая полоска от уличного света. Я аккуратно, чтобы не разбудить мужчину, выползаю из под одеяла и прокрадываюсь к окну, чтобы взглянуть на огни ночного города. В последнее время меня часто стали беспокоить головные боли, которые временами даже напоминали легкие приступы мигрени. По строгому указанию Имса я пару дней назад записался к доктору, а вчера тот сообщил мне, что мигрень может быть вызвана просто стрессом. Он спросил, не переживал ли я в последнее время что-то, что могло вызвать у меня какие-то сильные переживания. На его вопрос я лишь горько усмехнулся и медленно провел ладонью по лицу. "Что-то?" - переспросил я, - "да, что-то было". Я не стал рассказывать ему про Имса, про СПИД, про страх, про смерть... нет, я просто назвал это все сухим "что-то", которое врач мог истолковать, как ему было угодно. Работа. Жена. Дети. Думай как хочешь, док. Другим людям ведь совершенно не обязательно знать, что творится с моей жизнью и как с каждой минутой она все больше рассыпается на маленькие кусочки. Им попросту это не интересно, а пустые утешения мне были ни к чему. Ведь от них мне не станет легче, а главное, что от них не станет легче Имсу, который с каждым днем, казалось, становился все бледнее и тоще. Еще немного и он станет вовсе прозрачным, как приведение, которое будет иногда выползать из под одеяла и неспешно прохаживаться по комнатам своего лофта. Смотреть на это было просто невыносимо. Но еще больше меня угнетали моменты, когда мне приходилось видеть в его по-прежнему голубых и прекрасных глазах боль и стыд. Такое случалось, когда я спохватывался ему на помощь, помогал принять душ или даже иногда поесть, в то время, как его руки содрогал тремор. Я знал, что он просто не хотел, чтобы я видел его таким. И для меня знать это было просто невыносимо, ведь даже несмотря на все это я продолжал любить его. Любить своей горячей и самой искренней любовью на которую только был способен. И больше всего на свете я хотел, чтобы Имс это наконец-то понял.
В такие моменты просто аккуратно развязывал его халат, проникал под него своей теплой сухой ладонью и со всей нежностью прикасался к его груди, чтобы медленно проскользнуть по ней и успокоить мужчину. Показать, что он до сих пор остается для меня желанным и любимым. Таким, каким он был для меня и год назад. "Ничего не изменилось," - шептал ему я, - "ты по-прежнему красивый для меня". Но, видимо, он так не считал, так как пару недель назад приказал мне занавесить все зеркала. Теперь лофт был похож на какое-то пристанище покойника или на склеп вампира. Но я его понимал, а посему покорно накинул на все зеркальные поверхности простыни. Мне не хотелось, чтобы он лишний раз нагружал себя депрессивными мыслями.
- Я, - растерянно произнес я, держа в правой руке машинку для стрижки, - ты точно этого хочешь? Это ведь твои волосы, твои любимые кудри, - мой голос звучал довольно надломлено и неуверенно. Когда несколько дней назад Имс загадал мне принести ему машинку, я не сразу понял всю трагедию происходящего. А когда понял, то стал взвывать о том, что можно обойтись и без этого. Но Имс опять-таки был категоричен. Он считал, что его кудри уже и на кудри не похожи, а это не есть хорошо и лучше от них вовсе избавиться. Я был подавлен, но все же принес ему то, что он просил. Спорить с ним я не мог, да и не хотел, если честно. Ведь каждый спор - волнение, каждое волнение - боль, каждая его боль - мои страдания. За эти несколько месяцев я буквально растворился в Фитцжеральде и теперь каждая его эмоция отражалась во мне, как в кристально-чистом зеркале. Наверное, так бывает, когда живешь с любимым человеком под одной крышей.
- Лучше меня побрить, ей Богу, - я глубоко втянул ноздрями воздух, - ладно-ладно! - прервал я Имса и включил машинку. Она завибрировала и зажужжала, как зажатая между ладонями муха. Я поднес ее ко лбу британца и плавно провел зубчиками вертикальную полосу. О Господи, - мысленно ужаснулся я, когда с головы Фитцжеральда упала первая прядь, - что мы делаем? Но отступать было некуда, поэтому я смиренно стал продолжать это дело и спустя пять минут кропотливой работы, предо мной предстал лысый Имс. Благо форма черепа у мужчины была довольно красивой и пропорциональной, отчего он не становился похожим на инопланетного гуманоида из "Секретных материалов". Вот только лысина значительно прибавила ему болезненности, поэтому мне резко захотелось собрать все прядки и быстренько приклеить их обратно.
- Имс, - я запнулся, - ты лысый! - воскликнул я и пропел ладонью по голове британца, - говорят, лысые мужчины более сексуальные, да, - я наклонился, чтобы легонько поцеловать в сухие губы любимого человека, - отобьют тебя у меня, Имс, ты ведь теперь стал еще сексуальнее, чем был раньше. А раньше ты был горячим, - я улыбнулся и сел на корточки перед мужчиной, чтобы заглянуть ему в глаза, - косу? А,  может, хвостики, а? Я хочу хвостики! - я улыбнулся. Даже несмотря на все происходящее я все же продолжал надеяться на то, что это не путь к концу, а начало чего-то нового. Я хотел верить в то, что моя любовь все же способна излечить его, что случится чудо и в один из солнечных дней Имс проснется и скажет: "Кажется, мне лучше". Чудеса ведь случаются, правда? Или это бывает только в фильмах и моих мечтах, где нет таких понятий, как: трагедия, слезы и боль? Ведь в этом прогнившем насквозь мире вовсе нет месту хеппи энду.
- Ты просто читаешь мои мысли! Я бы тоже не отказался сейчас от мороженного, - улыбнулся я, -  сейчас сбегаю в магазин и принесу нам ведерко. Ты не против посмотреть какой-то фильм? Можешь скачать что-нибудь интересной с айтюнса, пока меня не будет, - я подошел к шкафу, чтобы достать из него свои ботинки, - говорят, что "Кигсмен" - неплохой фильм, может, глянем?

Спустя четыре месяца.

І поглянь, як навколо світає,
І як сніг неймовірно блищить.
Не спіши, най вона зачекає
Ще мить...

В последнее время мне ничего не снится. Я закрываю глаза и проваливаюсь во тьму, которая проникает в каждую клеточку моего мозга и царапает своими черными когтями мою черепную коробку изнутри.
Я резко открываю глаза и вздрагиваю. Комнату заполнил душераздирающий крик и всхлипывания. Я моментально принимаю сидячее положение и как можно аккуратнее, чтобы не причинить боль, притягиваю к себе мужчину, глажу его по голове и целую в макушку.
- Все хорошо, Имс, я рядом, все хорошо, - я чувствую, как к моим глазам подступают слезы. Я устал. Я выдохся. Я больше не могу видеть его таким, слышать, как ему больно, я не могу, просто не могу...

Отредактировано Damian Wolski (2016-02-19 20:18:22)

+2

12

I wish that I was stronger
I’d separate the waves
Not just let the water
Take me away

There was a time I’d dip my feet
And it would roll off my skin
Now every time I get close to the edge
I’m scared of falling in

Каждый раз, как я закрываю глаза, меня будто окунает в глубокую, темную бездну. Я эту бездну уже хорошо изучил, каждый ее уголок, каждую небольшую пещеру, каждый камень, за который можно зацепиться. Наверное, это какая-то психологическая защитная реакция, потому что, когда я погружаюсь туда, я могу на время забыть о происходящем. Боль волной отступает, чтобы набрать еще больше силы и потом нахлынуть огромным цунами, обрушиться на мои уже хрупкие и слабые плечи. Эта природно-психологическая катастрофа, как мне кажется, имеет одну цель. Самое ужасное, что она планомерно ее добиваться – истощить меня, довести до нуля. Я не могу сказать, что с каждым днем мне становится хуже, нет. С каждой неделей, а уж с месяцем и подавно. Если пару месяцев назад я достаточно спокойно мог провести пол дня на диване, время от времени вставая, чтобы дойти до кухни или до туалета, то теперь мой максимум – час перед телевизором.
Я больше не могу работать. Я переложил все обязанности на Флоренс, уверен, она неплохо справится. Но мне уже слишком сложно заниматься умственной деятельностью, это меня сильно выматывает. Сложно жить в этом, потому что еще помнишь, как полгода назад мог даже на работу ходить. И ведь это даже не стагнация, это полнейшая деградация.
И единственное место, где я могу спокойно провести некоторое время, это моя черная, всепоглощающая бездна. Я бы хотел, чтобы она была красивой, похожей на лагуну, но каков я, каково мое состояние, такова и бездна.
Психологически мне становится хуже, но я этого не показываю Дамиану. Дамиан – единственная фиксированная точка, за которую я могу держаться. Я понимаю, что и он находится в шатком состоянии, поэтому сам же для себя я не могу рисковать и раскачивать его. Мне не поможет никакой психолог, мне ничто не поможет, так что смысл рассказывать, что я стал больше бояться?
Наверное, ужасающим фактом является то, что я не знаю точной даты. Мне отвели не больше года, половина которого уже прошла. То есть, на самом деле, мне может уже осталась неделя или месяц? А я хотел бы подготовиться к этому моменту. Начало уже положено: когда Вольского не было дома, он был вынужден отъехать по работе из-за важного дела, я вызвал нотариуса, чтобы написать завещание пока нахожусь в трезвом уме и твердой памяти. Как я и обещал, я отписал все квартиры сестре, а свои сбережения разделил пополам между Дамианом и ей, галерею так же оставил Вольскому, но упомянул, что и Флоренс не является последним человеком. Так мне стало немного спокойнее. А мысль о том, что я все-таки смог что-то оставить после себя вообще доставила мне удовольствие. Я всегда мечтал об этом, мне хотелось быть врачом, чтобы помогать людям, чтобы приносить пользу миру, но я стал галеристом и просто смог оставить приятный след, если не в истории, то во многих домах людей, во многих сердцах, потому что представлял красивые, настоящие картины.
Мне стало больно за Сашу. С одной стороны, я поступил неправильно, не сказав ей о болезни, но с другой стороны, я не смог вы вынести двух близких людей рядом с собой, которые смотрели бы, как я иду до точки не возврата. Она обидится на меня, будет злиться, но уверен, она сможет меня понять. Единственное, о чем я по-настоящему жалею, так это то, что я не смогу с ней попрощаться. Мы с ней виделись последний раз, когда я был в Лондоне, сейчас общаемся по телефону, в эти моменты я сильно стараюсь, чтобы голос выглядел бодрым или списываю на большую усталость после работы.
Спать я стал очень отрывисто и мало, поэтому всегда засыпаю в течение дня. Мы с Дамианом все так же спим вместе, он обнимает меня и это заставляет меня вспоминать прошлое, когда все было хорошо, а если закрыть глаза, то можно реалистично погрузиться в это время. Я не представляю, каково ему обнимать костлявое тело, которое когда-то было совершенно другим. Вольский, конечно, говорит, что я по-прежнему красивый и желанный, но я знаю, что это не так. Мои впавшие и потускневшие глаза совершенно не привлекательны, точно так же, ребра, которые, кажется, вот-вот прорежут кости, тазовые косточки, которые торчат острыми пиками, угловатые плечи и локти. Я похож на скелет, а скелеты отвратительны.
Головные боли стали самой большой проблемой. И если раньше я хоть как-то справлялся с ними или их можно было снять, то сейчас приходилось терпеть ужасные, агонические припадки. Это даже нельзя описать. Я не знаю, почему не теряю сознание от таких приступов, почему нет какого-нибудь болевого шока. Но все это происходит очень резко, заставляя меня вскрикивать. Мне хочется разбить голову обо что-нибудь, лишь бы все это закончилось. Мне хочется умереть.
Из огня меня вынимают заботливые руки Дамиана. Сначала я даже не слышу, что он говорит, только чувствую, как прижимает к себе, гладит и пытается успокоить, а я только и могу, что хрипло всхлипывать, потому что даже плакать не получается.
— Мне больно, — с трудом выдыхаю, цепляясь слабыми пальцами за плечо Вольского. — Мне очень больно, Дамиан, — он все это прекрасно знает, но не может помочь. Но я не могу молчать, я сейчас не могу думать о том, что он чувствует, потому что мне в разы хуже. Я отрывисто и часто дышу, начинаю царапать свой затылок, чтобы хоть как-то прекратить этот кошмар и захожусь в беззвучной истерике. Сил нет это терпеть, во мне ничего не осталось, я иссяк до последней капли. Почему в нашем штате запрещена эвтаназия? Они не переживали такого, они не понимают, как это может быть нужно.
Приступ проходит через пятнадцать минут, после чего я не просто засыпаю, я буквально обессиленно вырубаюсь на руках Дамиана. А просыпаюсь только утром, когда Вольский уже встал.
— Пока у меня есть силы, я хочу съездить в галерею последний раз, — сообщаю ему, пока он помогает мне дойти до ванной комнаты.

+2

13

If you must wait
Wait for them here in my arms as I shake
If you must weep
Do it right here in my bed as I sleep

Однажды меня спросили о том, каков мой самый большой страх в жизни. Тогда я стал что-то бессвязно мямлить про авиакатастрофу, ограбление и бездомных собак, но так и не смог определиться с тем, что же все-таки для меня было самым ужасным. Хотя, чтобы не говорил человек, все его страхи так или иначе подсознательно связаны с тем, что он боится смерти. Ведь именно она - самое страшное и неизведанное. До сих пор никому еще не удалось достоверно узнать о том, что же происходит с нами после того, как наше сердце делает свой последний удар, а легкие вдох. Мы готовы верить в рай, ад и даже реинкарнацию, лишь бы не признавать того, что в один момент мы просто погружаемся в темноту, где нет абсолютно ничего кроме всепоглощающей тишины.
Сейчас, конечно, я это понимаю. Но вот только я боялся вовсе не своей смерти, а смерти моего самого любимого человека. Того, кто однажды раз и навсегда изменил мою жизни и заставил увидеть в ней смысл. Признаться, если бы мне кто-то два года назад сказал о том, что я смогу так кого-нибудь полюбить, то я откровенно бы рассмеялся ему в лицо, ведь для меня даже не существовало такого понятия, как "любовь". Тогда я все сводил к простой химии и физиологии, а сейчас... сейчас я просто сижу на кровати и крепко прижимаю к себе дрожащее тело Имса. Я слышу, как он скулит сквозь всхлипывания о том, что ему невероятно больно. В этот момент я чувствую, что где-то внутри меня от моего сердца отделяется маленький осколок и пронзает своим острием легкое, отчего я делаю глубокий вдох, сгибаюсь и утыкаюсь носом в макушку британца, чтобы заглушить свою душевную боль. Я понимаю, что меня покидают последние силы, которые раньше давали мне возможность противостоять нашему совместному горю. Теперь я хочу плакать, как маленький мальчишка, закрыть глаза и молиться о том, чтобы это все поскорее закончилось. Но так ли я хотел конца? Ведь с ним придет и смерть, которая запустит свои тонкие костлявые пальцы в Фитцжеральда и раз и навсегда заберет его к себе. Нет, я жаждал совсем другого, но глубоко в душе понимал, что ничего иного и быть не может. У этой истории есть лишь одна развязка.
- Прости, - почти беззвучно шепчу я, чтобы Имс меня не услышал, - прости за то, что я сдаюсь. Я не должен этого делать. Чувствую, как трясутся мои губы и как к глазам подступают предательские слезы. Так и ломаются люди, правда? Это происходит тогда, когда уже совершенно нет сил бороться и тешить себя бессмысленными иллюзиями счастливого конца. В такие моменты человек просто понимает, что все это не таит в себе совершенно никакого смысла. Остается лишь пустота, которую, кажется, уже невозможно заполнить.
В данный момент время теряет для меня какое-либо значение, поэтому я просто сижу на кровати и с закрытыми глазами прижимаю к себе худое тело британца. Оно то и дело вздрагивает от приливов боли, а после вновь расслабляется. Мне даже сложно представить, что в этот момент ощущал мужчина, но судя по всему, это было просто невыносимо. И тут я ощущаю, как Имс медленно начинает расслабляться и замедляет свое дыхание. Я открываю глаза и жду несколько секунд, прежде чем разжимаю руки и со всей аккуратностью кладу его рядом на подушку. Я смотрю на него пустым взглядом, а после нежно прикасаюсь губами к его влажному покрытому испариной лбу. Остаток ночи я провожу без сна.

Когда комнату начинают заполнять первые лучи восходящего солнца, я аккуратно выползаю из под одеяла, оставляя в кровати крепко спящего Фитцжеральда. После сегодняшней ночи ему нужно хорошенько отдохнуть, а я в свою очередь решаю принять душ, приготовить несложный завтрак из двух яиц и тоста, а после заняться уборкой. Вся эта рутина могла хотя бы на немного отвлечь меня от угнетающего потока мыслей, которые уже было приноровились вогнать меня в уныние. То, что произошло со мной сегодня ночью оставило ощутимый след, поэтому остаток утра я все же провел, как в тумане.
Ближе к девяти просыпается британец и я сразу же бросаюсь к нему в комнату. В лучах утреннего света его кожа кажется мне совсем прозрачной, так как я мог видеть каждую его вену на теле. Со временем становилось только хуже. Появлялись первые признаки развития саркомы, что являлась ничем иным, как темными опухолевидными пятнами на коже. Я заметил только две небольшие окружности на спине британца, но не стал ему об этом говорить, так как понимал, что легче от этого ему уж точно не станет.
Просьба Имса откровенно вогнала меня в ступор.
- Что? - осекся я, - галерея? В таком состоянии? - в моем голосе проскользнули беспокойные ноты, - ты очень слаб, - мой взгляд остановился на лице Фитцжеральда, - а если тебя в таком состоянии увидит Флоренс? Но Имс, как и стоило того ожидать, стоял на своем и все-таки сумел убедить меня. Хотя, возможно, сыграл тот факт, что я попросту не мог долго с ним спорить.
- Ладно, но прежде мне нужно созвониться с твоим врачом и все обсудить, хорошо? - сдался я. В глубине души я все-таки понимал, что именно подтолкнуло Имса к подобному решению, ведь совсем скоро он просто перейдет на полный постельный режим, а после и вовсе переедет в больницу. Все это было уже давно обговорено с его лечащим врачом, как и с ним самим.
Я набрал номер, который стоял у меня в быстром наборе и спустя несколько гудков трубку взяла дежурная медсестра. Я попросил подозвать нужного мне человека к телефонной трубке, чтобы все с ним обсудить. Вопрос стоял довольно серьезный, ведь со слабой иммунной системой Имса, ему было очень рискованно покидать свою квартиру. На улице он может подвергнуть себя угрозе заразиться, казалось бы, самым обычным ОРЗ, которое в итоге может дать осложнения и даже привести к смерти. Врач спокойным тоном обсудил со мной все нюансы. Он был тоже не в восторге от желания своего пациента, но тут же вошел в его положение. Я поблагодарил мужчину и быстро собрался, чтобы заехать в больницу и взять у них в аренду инвалидную коляску и респираторную маску.
Домой я вернулся через час.
- Хорошо, что ты хочешь надеть? - серьезно спросил я.

+1

14

It doesn't make us strong
It doesn't make us weak
Tongue tied disservice
Like shy pre-teens
I could only breathe
Live to believe
I'm alone
It didn't come easy I'm glad it was hard
Worth the wait to give you my heart

Когда мне было шестнадцать лет, я стал подозревать что-то неладное. Тогда я испытывал чувство стыда, чувствовал себя ужасно глупо, когда прятался в школьной, мальчишеской раздевалке после общего принятия душа, потому что у меня был стояк. Через такие неловкие ситуации проходят многие подростки, и даже не только гомосексуальные. В таком возрасте становится ориентация, происходит самоопределение, мозг реагирует, дает сигналы. В шестнадцать лет я не придавал большого значения происходящему, меня это только пугало, и я старался об этом не думать. А в восемнадцать лет, когда я начал понимать почему все именно так, я серьезно подумал, что со мной что-то не так. Что я сломанный, неправильный. Во мне процветала внутренняя гомофобия. Причина, по которой я долго не мог совершить каминг-аут даже перед самим собой была достаточно проста – я боялся разочаровать родителей. Брак Кристофера и Эвелин был для меня идеальным. Они любили друг друга, любили своих детей и старались уделять нам как можно больше времени. Ведь не зря психологи твердят, что модель семьи на подсознательном уровне закладывается с самого детства, по той модели, в которой живет сам ребенок. И я понимал, что если я буду геем, то мне не видать такой семьи. Я не смогу обрадовать маму с папой новостью, что у них будут внуки, не смогу познакомить их с невестой. В конце двадцатого века еще было много открытой гомофобии, даже в Англии. Я боялся столкнуться с гонением, ущемлением и другими прелестями данного явления.
Признаться родителям я так и не успел. Мне оставалось только откровенно поговорить с сестрой, которая приняла меня. И я до сих пор не знаю, как отреагировали бы родители. Думаю, что от меня не отказались бы и я не стали бы относиться хуже. Я был глупым юношей.
Но чтобы сказали мама с папой, узнай, что их сын смертельно болен? Стали бы они винить мою ориентацию в этом? Начали бы проклинать меня? Да я сам себя проклинаю. За неосторожность, невнимательность. Зато я скоро встречусь с родителями, по которым так всегда скучал.
Думаю, что маме Дамиан понравился бы.
Я был действительно глупым, не понимал, что ориентация совершенно не причина для того, чтобы не иметь крепкие отношения. Не ориентация определяет их, а люди, которые их строят. Я не могу жениться, не смогу иметь биологически-совместных детей со своим партнером, но это ничего не значит.
Мой отец тяжело болел, а мама не отходила от его кровати и была с ним до самых последних дней. Как Дамиан, который не покидает меня ни на минуту. И если меня может хоть что-то сделать счастливым сейчас, то это осознание того, что мне удалось добиться своего идеала.
Вольский заботится обо мне, переживает, он уже, кажется, лучше меня знает какие таблетки мне нужно пить и когда. Хотя это неудивительно – моя память ухудшилась. И он старается сделать все, что я попрошу, а я прошу не так уж и много.
— Она знает, что я болен. Действительно, не хотелось бы, чтобы она увидела меня именно в таком виде, но насколько мне известно, сегодня галерея закрыта. А у меня есть ключи, — я пожал плечами, вставая перед раковиной и держась за нее. Неторопливо я выдавил на зубную щетку пасту и стал чистить зубы. В ответ на вопрос Дамиана я только согласно угукнул и кивнул головой.
Щетина стала плохо расти, поэтому потребности бриться каждый день у меня больше не было. Да и сам я уже этого сделать не мог, потому что руки были слабыми и тряслись. Я пощупал свой подбородок, задумчиво вздохнул. Мои волосы больше не нуждались в расчесывании, они были жидкими и короткими. После того, как я умылся, я отправился обратно в кровать. Пока Вольский ездил в больницу за нужными предметами, я успел еще вздремнуть. Скай урчал у меня под боком и грел мое ослабленное тело. Я проснулся, услышав копошение в коридоре, после чего в комнате появился Дамиан.
— Ты действительно считаешь, что на мне что-то может хорошо выглядеть и я должен выбирать? — я слабо рассмеялся. — Зависит от температуры на улице. Мне нужно немного теплее, чем обычно. Например, так красная, клетчатая фланелевая рубашка и кожаная куртка, — а уселся на кровати, дожидаясь, пока поляк принесет мне нужную одежду. Я постарался одеться без его помощи. Единственное, с мелкой моторикой возникали проблемы, так что Дамиану пришлось застегнуть несколько пуговиц на рубашке, после чего я медленно дошел до коридора, где меня уже ждала инвалидная коляска. К этому предмету я испытывал огромное отвращение, потому что он откровенно демонстрировал мою немощность. Я хоть и ходил с трудом, порой под руку с Вольским, но зато самостоятельно, а тут вместо моих ног меня передвигали мерзкие, железные колеса. Но выбора не было, потому что, если бы я сам пошел до парковки, меня бы потом пришлось нести, потому что сил не осталось бы.
— Только давай ты не будешь гонять! А то я свалюсь где-нибудь с каталки, — мои шутки казались мне все время неудачными, но прекратить я не мог. Нужно было хоть как-нибудь подбадривать нас.
Без пробок, спокойно мы добрались с Дамианом до галереи. Вывеска «Muller&Fitzgerald» ничуть не поменялась в отличие от меня.
— Подожди, — я положил руку на колесо коляски, чтобы она остановилась. Я не мог так сразу войти. Мне нужно было немного времени.
Это мое первое «прощай».
Через пять минут, тяжело сглотнув, я кивнул, давая знак, что можно заходить. Как я был прав, что когда-то заказал пандус на лестницу, но кто знал, что сам им воспользуюсь.
Оказавшись внутри, я не смог удержаться, чтобы не снять с себя маску. Желание вновь втянуть в легкие родной и любимый запах было куда сильнее. Запах галереи: краски, дерева, масла, был для меня таким же обожаемым, как запах любимого мужчины.
— Она никогда ничего здесь не изменит, — сказал я, самостоятельно подкатываясь к одной из стен и ласково дотрагиваясь пальцами до стены. — Я не знаю, сколько галерея еще проживет, может быть, она еще и при Флоренс закроется, но она ничего здесь не поменяет. Ни одного цвета, ни одного материала. Будет все так же, как я когда-то сам сделал. Это будет мой мемориал, — мой голос задрожал. — Я не один из маркизов Хертфордов и не сэр Уоллес, я не Третьяков, я не собрал такие потрясающие коллекции, которые можно было бы открыть под названием «музей». Хотя знаешь, мне очень бы хотелось быть таковым. Но мне радостно думать, что я все-таки смог доставить эстетическое удовольствие сотням людей. Я не просто так работал.
Я встал с этой гребанной коляски, потому что мне нужно было пройтись по этому полу. Последний раз. Последний проход хозяина и основателя, любящего отца. Демиург.
— Даже не верится, что это закончилось, — под «этим», я имел в виду свою профессиональную деятельность. Я ощущал себя мальчиком, который последний раз осматривает свою комнату, в которую он больше никогда не вернется, потому что семья переезжает навсегда.
— Поехали, — тихо попросил я Дамиана, тяжело садясь в кресло. Я неосознанно, ослабленно крючился в нем, прикрывая ладонью лицо.
Я не мог смотреть на то, как мы покидаем Её.

I found you in pieces you'd been torn apart
A million one reasons to end before you start
But deep down I knew
No matter what in the end, it'd be me and you

Отредактировано Eams Fitzgerald (2016-03-11 04:16:09)

+2

15

Я помню, как впервые увидел Имса в его галерее. Это был ясный октябрьский день. С тех пор прошло два года. Два года, а я готов поклясться, что это было только вчера. Именно в такие моменты и понимаешь, что время летит просто с неугомонной скоростью и бессердечно утаскивает за собой самые лучшие моменты, которые совсем скоро превратятся в тусклые замыленные картинки в голове. Ты можешь судорожно хвататься за них, но воспоминания будут просыпаться сквозь пальцы как песок. Хотим мы этого или нет, а забвение приходит к каждому из нас. Но даже несмотря на это мне до сих пор удается удерживать в памяти тот прекрасный осенний день. Тогда я еще не осознавал насколько судьбоносной была наша с Имсом встреча и как сильно я смогу его полюбить. А главное, как он сможет полюбить меня. Хотя, конечно, мне пришлось побороться за место в его сердце и немного потесниться с картинной галереей. Той, которую он любил со всей нежностью и трепетом. Мне даже иногда казалось, что он считал это место не просто работой, а своим ребенком, который постоянно нуждался в заботе и опеке. Фитцжеральд проводил там больше времени, чем было нужно, но я относился к этому довольно терпеливо. Я никогда не упрекал британца в излишнем трудоголизме, который стал для него образом жизни. Хотя этого как раз таки делать мне и не следовало. Ведь одной из причин, по которой он сейчас сидел в инвалидной коляске и отсчитывал последние месяцы в своей жизни, было именно то, что в свое время Имс слишком заработался и упустил тот момент, когда его тело с тревогой оповестило его об опасности. Он совсем забыл простую истину, которая заключалась в том, что за своим здоровьем все же следует следить более внимательно и нельзя игнорировать то, что он пытается нам донести. Его любовь к работе его же и убила. Иронично и невероятно печально.
Он сидит в коляске и просит подождать. Я останавливаюсь без лишних вопросов и аккуратно кладу свою ладонь на его плече. Легонько поглаживаю его и прикрываю глаза, чтобы успокоить нарастающую в груди тревогу. С каждой последующей минутой эта идея казалась мне уже не такой удачной. Наверное, мне все-таки нужно было отговорить его и лишний раз не подвергать своего любимого человека стрессу, который в свою очередь мог быть чреват новым приступом головной боли. Врач британца предельно ясно предупредил меня об этой опасности и сказал, что нервничать его пациенту строго-настрого противопоказано. Но разве мог я отказать Имсу в его последнем желании? Нет, я не хочу называть его "последним". От этого слова меня бросает в легкую дрожь.
Имс кивнул. Я убираю свою руку и толкаю коляску вперед. Мне хочется думать, что эта встреча двух влюбленных пройдет без проблем, но еще совсем недавно я слышал как дрожит ослабленный голос Имса. Я борюсь с безумным желанием развернуться и уехать куда подальше. В то место, где Фитцжеральд не будет чувствовать себя грустным или подавленным. Но, кажется, это уже невозможно. Теперь эти гнусное состояние собственного бессилия преследует его даже в собственной кровати.
Мы въезжаем в галерею и я растеряно осматриваюсь по сторонам. С момента моего последнего визита на стенах появилось несколько новых полотен, а в остальном все осталось прежним. Имс прав, ведь Флоренс никогда не позволит себе что-либо изменить в этом помещении. Она оставит все таким, каким оно было еще при своем первом хозяине.  В этот момент я подумал о том, смогу ли когда-нибудь еще вернуться в эту галерею после смерти британца, но тут же отбросил эту мысль, так как почувствовал, что к рукам подступила дрожь.
- Ты сделал даже больше, чем думаешь, - полушепотом проговорил я, но мой голос предательски отразился эхом, - необязательно создавать музей. Этой галерее уже достаточно того, что ты оставил ей кусочек своего сердца, - на моих губах расплылась вялая улыбка, а глаза непрерывно стали следить за перемещением Имса по гладкой поверхности блестящего паркета. Я немного вздрогнул, когда Фитцжеральд решил покинуть коляску и пройтись на своих двух. Он был слишком слаб для этого, поэтому я решил было незаметно последовать за ним, чтобы в случае внезапного головокружения тут же подхватить его и не дать рухнуть на пол.
- Осторожно, - проговорил я, - прошу, - шепотом взмолил я, когда британец сделал свои первые шаги. Со стороны я, наверное, походил на гиперзаботливую бородатую двухметровую маму, которая следит за своим чадом и содрогается от каждого его движения.
- Всему рано или поздно приходит конец, - вздохнул я. Мне хотелось толкнуть какую-то приободряющую речь, но я понимал, что в данной ситуации это будет лишним. Могло показаться, что Имс говорил со мной, но я то знал, что он просто ведет монолог, плавно перетекающий в диалог с галереей. Если бы я мог, то оставил бы из наедете, ведь этот трогательный момент прощания был создан только для двоих.
Имс вернулся к креслу и обессилено сел обратно. Я положил ладони на плечи Фитцжеральда и нежно прикоснулся губами к его теплой макушке. В такой напряженной обстановке было довольно сложно сдерживать подступающий ком к горлу, поэтому я лишь молча кивнул и плавно развернул коляску к выходу. Последнее свидание подошло к концу. Они больше никогда не увидятся. Это была последняя душераздирающая глава в их замечательной истории.

Спустя четыре месяца.

I was scared if you were mine I’d only let down

Я приоткрываю гардины и морщусь от яркого света. За окном в воздухе витает снег. Ветер игриво подбрасывает в воздухе белые хлопья, а после бросает их на асфальт, который за ночь покрыл толстый мягкий "ковер". Я потираю глаза, а после разворачиваюсь к Имсу.
- На улице идет снег, Имс! - довольно проговорил я, - впервые за эту зиму! - я подошел к кровати и сел на ее край. При ярком дневном свете лицо британца приобрело землистый оттенок, а его щеки залил нездоровый румянец. Я заметил, как его лоб покрыл испарина. Он дышал тяжелее, чем обычно и его грудь поднималась вверх с непривычной частотой. Кажется, он лихорадил.
- Имс? С тобой все хорошо? - встревоженно спросил я и нагнулся поближе к Фитцжеральду. Он лежал с закрытыми глазами, - Имс? - я положил ладонь на его влажный лоб. Он был невероятно горячим, а из груди вырвался тяжелый кашель. Внутри меня все вмиг оборвалось и я рванулся к мобильному телефону, который лежал на прикроватном столике. Набрав номер скорой, я продиктовал адрес и имя лечащего врача.
В больнице нас приняли моментально, так как обо всем позаботился заранее проинформированный врач, который тут же подбежал и стал осматривать Имса. Он констатировал, что британца лихорадит и это может быть симптомом обострения пневмоцистной пневмонии, которую он мог подхватить на фоне иммунодефицита. Я взялся за голову, но тут же немного успокоился, когда врач сказал, что все будет хорошо и мужчину просто нужно отправить на рентген легких. Хорошо, конечно, быть не могло, но все же это слово мне дало надежду. Возможно, я навел больше паники чем следовало бы, но я не мог так просто потерять его. Слишком рано.

Спустя час ожидания меня впустили в палату. Рентген подтвердил то, что это было пневмония. Имсу назначили прием ко-тримоксазола, который должен был ему помочь справиться с паразитом в его легких. Врач сказал, что теперь Фитцжеральду придется переехать в больницу, так как он должен находиться под пристальным присмотром. Я опустил голову на ладони. Он этого не сказал, но, кажется, это было начало конца.

+2

16

I'm in here.
Can anybody see me?
Can anybody help?
I'm in here.
A prisoner of history,
Can anybody help?


Наверное у многих людей, которые идут на встречу смерти и знают об этом, у которых тикает таймер, появляется шестое чувство. Чувство, когда ты понимаешь, что твой таймер начал кряхтеть, ведь он подходит к концу. Мой стал барахлить чуть больше чем через девять месяцев, как Дамиан первый раз появился в моей квартире после нашего долго расставания. Что же, почти десять месяцев, это почти то, что мне обещал врач. Я провел это время рядом со своим любимым человеком, который был мне во всем поддержкой и опорой, причем во всех смыслах.
Первый раз мое шестое чувство сработало, когда очередная головная боль не проходила в течение часа. Я не знаю, что могли подумать мои соседи, потому что мне было настолько больно, что мне оставалось только кричать и сжимать пальцами ладонь Вольского. Моя голова раскалывалась, меня пробивал пол, а тело отвратительно слушалось. Доктор сказал, что это следствие опухоли, которая давила на какие-то участки. Когда я наконец смог заснуть, прямо перед тем, как перейти в царство я понял, что мне осталось всего ничего. Действительно всего ничего, а не те месяца, которые были раньше. Я в очередной раз стал бояться смерти. Я каждый раз с ужасом засыпал, потому что боялся не проснуться на следующее утро. А еще больше я боялся только то, что Дамиан проснется рядом с мертвым телом. Мне безумно хотелось выгнать его, уберечь от этого, потому что я видел, что он устал, что ему больно, что он держится из последних сил. Но даже несмотря на это, возможно ли было отогнать его от себя?
Мы преодолели несколько сезонов. В этом последнем году я не смог летом побывать где-нибудь у моря или хотя бы теплого озера. Я не смог прогуляться по осеннему парку в октябре, что было небольшой моей традицией – дань памяти мамы, которая любила вспоминать золотой день, когда я родился. Она всегда говорила, что мои волосы такие рыжие, потому что их нагрело солнышко и листья поделились своим цветом. А этой осенью мои волосы так же поблекли, как и листья, которые долго лежат на земле. В этом году я стал действительно на год ближе к смерти. Умирать в возрасте тридцати шести лет вроде бы уже и нормально. Не такой молодой.
Второй раз мое шестое чувство сработало одной зимней ночью, когда мне стало ужасно плохо. Это обнаружилось только утром, когда Дамиан попытался со мной заговорить, а я вроде бы слышал его, но не слышал. Температура, кажется, поднялась до сорока. Тогда я понял совершенно точно – это финишная прямая. Я не помнил, что происходило дальше, пришел в сознание только через день и обнаружил себя в больнице, а на неудобном кресле, естественно был Дамиан. Зимнее, белое солнце, которое пробивалось сквозь жалюзи играло в его блондинистых волосах. Под глазами мужчины залегли синяки, и я понимал, что единственной причиной такого уставшего вида Вольского был исключительно я. Меня пробило ужасное желание побыстрее умереть, чтобы освободить возлюбленного от этой ноши, потому что по-другому я себя уже никак не могу называть. Я отвернул голову и сглотнул выступившие слезы и сделал очень правильно, потому что Дамиан проснулся.
― Привет, ― я слабо улыбнулся ему и сразу же взял за руку, как только он подошел ко мне, а потом прижал к своим сухим, грубым губам. ― Что, вот мы и оказались здесь? ― мне было невыносимо сложно сохранять такой вид, будто ничего не происходит и все в порядке. Что все идет по плану. Да, конечно по плану, но по какому? По тому, по которому я скоро отойду на другой свет.
В больнице было хуже, чем дома. Все-таки родная кровать ни с чем не сравниться, даже когда тебе абсолютно плевать на чем лежать. Я не забывал нудеть об этом Вольскому, потому что мне это казалось забавным.
Можно же мне, в конце концов, побурчать перед смертью?
Да уж, шутки у меня стали такими же блеклыми, как и я сам.
С каждым днем мне становилось все хуже и хуже. Я с трудом дышал, кашлял кровью, а сил оставалось только на то, чтобы держаться за Вольского.
Один раз, когда я специально отправил поляка к автомату за соком, я позвал врача и поинтересовался, какой сейчас у него прогноз.
― Что же, мистер Фитцджеральд, ― доктор прокашлялся, явно пытаясь подобрать слова.
― Да не мнитесь, что вы. Будто я не понимаю, что осталось немного. Я прожил почти год, понимая, к чему все это приведет. Я имею право знать сколько, ― слабо, но со всей строгостью сказал я.
― Пара дней, мистер Фитцджеральд, ― только и успел сказать врач, как вернулся Дамиан. Доктор понимая ситуацию быстро попрощался и ушел.
В эти дни я старался, как можно больше рассказать Вольскому о своей жизни. Написать все адреса в Лондоне, которые он будет обязан посетить. Взять с него обещание, что он никуда не денет Ская, я отдаст его Саше.
― Я хочу, чтобы меня обязательно похоронили рядом с родителями в Лондоне. Я хочу навсегда оказаться там, где я родился. И положи им от меня цветы. Маме непременно лилии, она их очень любила. И позаботься в первое время о Алекс. Тебе будет тяжело, но я уверен, что вы будете хорошей поддержкой друг другу. Сейчас, может быть, ты мне не поверишь, но потом ты меня поблагодаришь, ― я с трудом улыбнулся и приподнялся, чтобы поцеловать Дамиана в губы.


Смерть Имса была не страшной старухой с косой, она была нежной и ласковой, с мягкими руками, которыми она его обняла и аккуратно поглотила в себя. Он был благодарен ей, что она пришла на рассвете. Это было очень романтично и просто. Дамиан спал, а Имс последний раз любовался им из под прикрытых век. Каждый его новый вдох был все слабее и слабее.
― Я люблю тебя. Спасибо тебе. И пожалуйста, ― одними губами проговорил он. ― Будь счастлив без меня.
Это был его последний вздох, а на губах осталась легкая улыбка, потому что этот мир Имс Кристофер Фитцджеральд покинул счастливым человеком.

Can't you hear my call?
Are you coming to get me now?
I've been waiting for
You to come rescue me.
I need you to hold
All of the sadness I cannot live with inside of me.

+3

17

Прошло девять месяцев. Девять месяцев с тех пор, как я переступил порог квартиры и впервые увидел ослабленное тело Имса, который сообщил мне о том, что болен СПИД-ом и умирает. Тогда мне показалось, что это был худший день в моей жизни, но я ошибался. Нет. Самый плохой день еще не наступил. И самое страшное в этой ситуации было то, что я не знал сколько осталось времени. Это мог быть месяц, неделя, день или даже пара часов. Хотя я, наверное, и не хотел знать. Ведь даже несмотря на все я надеялся, что этот проклятый день никогда не наступит. Что все развеется как песок пропущенный сквозь сухие пальцы и порывом ветра унесется куда-то вдаль. Все отступит и мы останемся только вдвоем. Обнимая и нежно прикасаясь к губам друг друга мы просто выпустим из легких весь воздух и попытаемся начать все заново. На наших лицах застынет улыбка, а в глазах заблестит надежда. Неужели я просил слишком многого?
Говорят, что теряя надежду человек приобретает веру во Всевышнего и мысль о том, что он единственный, кто мог бы хоть как-то помочь. И, кажется, я не был исключением. Прожив больше тридцати пяти лет с мыслью о том, что никакого Бога нет, сейчас же я поднимаю глаза в потолок, скрещиваю пальцы у губ и прошу о помощи. Прошу того, которого может и не существует вовсе. А если и так, то тогда я говорил сам с собой? Странно.
В палату заглядывает медсестра и я резко убираю руки. Она бросает на меня вкрадчивый взгляд и я вижу, как в нем отражается самое паршивое чувство жалости и сочувствия. Паршивое, потому что на него способен только тот человек, который считает, что его жизнь в сравнении с моей не такая уж и дерьмовая. Бывает и хуже, правда? Можно просто сидеть и наблюдать, как над твоим любимым человеком склоняется смерть и прикасается своими холодными бледными пальцами к его щеке. Как она усмехается хищным оскалом, обдает его гнилым дыханием и ждет своего грандиозного выхода.
А я не хотел чтобы меня кто-то жалел, поэтому просто отвел взгляд в сторону, и поджал губы в тонкую линию. Захлопнулась дверь, и я положил ладони на лицо. Мне хотелось закричать так громко, чтобы сорвать голос. Мне хотелось пробить стену и наблюдать за тем, как из костяшек станет сочиться кровь и медленно стекать по пальцам. Я хотел как-то заглушить поглотившую меня боль, которая выходила из моего сердца и разгонялась по каждой вене, артерии и капилляру моего тела. Но разве это было возможно? Разве боль такого масштаба может вообще что-то заглушить?
Я не заметил, как погрузился в сон. Мне снилось, что я стоял у реки и меня оглушал звук мощного потока воды. Всматриваясь в белоснежную пену, я увидел, как из нее вынырнул речной голец и опять скрылся под водой. Сзади раздался треск и я резко обернулся. За мной стоял огромный сибирский олень с окровавленной мордой и разветвленными рогами. Он замер на месте и пронзал меня своими темными глазами, отчего мне стало как-то не по себе. Животное подняло голову вверх и издало протяжный хриплый стон, после чего резко рухнуло на землю. Долго не решаясь сдвинуться с места, я все таки делаю несколько робких шагов вперед, а после склоняюсь над ним и замечаю, что тот мертв.
В этот момент я резко открываю глаза и морщусь от яркого утреннего света, который заполнил всю палату. Мне ужасно захотелось пить и я судорожно облизнул сухие губы. Перед глазами до сих пор стоял образ мертвого оленя и я слегка встряхнул головой, чтобы выбить все из головы. Палату пронзил хриплый голос Имса и я немного вздрогнул от неожиданности.
- Доброе утро, - мягко проговорил я и приподнялся с кресла. Мне показалось, что лицо мужчины стало выглядеть более здоровым, чем было прежде и мое сердце сдавила надежда. Я взял его сухую хрупкую ладонь в свою и аккуратно присел на край кровати. Склонившись над ним, я нежно прикоснулся к его губам и ненадолго замер. Мне хотелось растянуть этот момент и запомнить его до мельчайших деталей, ведь я понимал, что рано или поздно всему этому суждено будет остаться только воспоминанием. Однажды я пойму, что уже никогда не смогу почувствовать его сладкий вкус губ на своих и его горячее дыхание уже никогда не обдаст мое лицо. Я должен был сохранить это как можно более отчетливо в своей памяти. Я не хотел забывать поцелуй. Не хотел забывать Имса.
Фитцджеральд попросил меня принести сок, поэтому я еще раз поцеловал его и вышел из палаты. За дверью меня встретила какая-то зареванная женщина, которая наткнулась на меня и разрыдалась еще больше. Я попросил прощения и направился к автомату. Закинув несколько монет и нажав на нужные кнопки я не заметил, как ко мне подошла какая-то низкорослая сгорбленная старая женщина. Она попросила дать ей несколько монеток, так как она тоже хотела пить, но не имела при себе ни цента. Я достал из кошелька пятидолларовую купюру и протянул ее пожилой женщине. Та немного оторопела и посмотрела мне в глаза.
- Мертвый олень - вестник беды, дорогой, - пробормотала женщина и встряхнула головой. Я приоткрыл рот и ошарашенно уставился на старушку, которая стала пихать купюру в автомат, - ступай с миром, милок, я справлюсь, - пробормотала она и стала пристально рассматривать список напитков. Я сглотнул и немного замявшись все же направился обратно в палату, где меня встретил не только Имс, но и его лечащий врач, который о чем-то с ним говорил. До меня не успели донестись обрывки беседы, но что-то мне подсказывало, что они говорили вовсе не о погоде или больничном завтраке.
Я провел взглядом мужчину в белом халате, который скрылся за дверью, а после подошел ближе к Фицджеральду, который выглядел немного растеряно и очень серьезно. Я не стал задавать лишних вопросов, так как знал, что вряд ли сам хотел знать на них ответы.

Все последующие дни я так же проводил в палате и не отходил от Имса больше, чем на пять минут. Он говорил. Говорил очень много и воодушевленно. Он рассказывал мне о своей жизни, родителях, сестре и о том, как завел кота. А я слушал каждое его слово и целовал губы любимого так часто, как только мог. Доктор даже позволил иногда лежать рядом с Имсом на кровати, поэтому он часто засыпал днем в моих объятьях. Я видел, как ему становилось хуже, поэтому ночью все-таки предлагал ему поспать отдельно, чтобы не мешать, а он обессилено соглашался.
На третий день он затронул тему похорон. Я сжался, но выслушал его. Глупо было отрицать, что смерть подошла слишком быстро. Нет, мы оба чувствовали, что конец был близок. Даже доктор решил подключить к британцу кардиограф и сказал, что это была необходимость, так как им нужно было следить за пульсом Фицджеральда и его общим состоянием организма. Для меня это звучало как "смерть близко, будь готов".
- Имс, я сделаю все о чем ты просишь, - прошептал ему в губы, - прости, - я почувствовал, как глаза стали щипать от влаги, поэтому отвернулся и закатил их вверх. Я не хотел плакать, но понимал, что больше нет сил терпеть, - я люблю тебя, Имс, - я повернулся к нему и вновь прикоснулся к его сухим губам, - люблю больше всего в жизни, знаешь?

Я проснулся от противного писка. Он был таким тонким и пронзительным, напоминая пищание огромного комара. Я открыл глаза и тут же сорвался с места. Это был кардиограф, который сообщал об остановке сердца. Я быстро подошел к мужчине и схватился за голову. Он не двигался. В следующий момент в палату вбежала медсестра.
- Ну же, сделайте что-нибудь, прошу! - срываясь на истерику заорал я и крепче сжал волосы, - нет, нет, ты не можешь умереть, Имс, нет! Это рано! - глаза заполнили горячие слезы и меня тут же попросили освободить палату. Вслед за мной выбежала девушка и уже вернулась с лечащим врачом. Я рыдал как малое дитя. Захлебывался от слез и чувствовал, как внутри меня на мелкие кусочки разрывается сердце и заливает все горячей кровью. Я прислонился к стене и прикрыл мокрое лицо ладонями.
- Нет, нет, нет, - повторял я и с каждым словом сползал все ниже и ниже по стенке, - только не сейчас, - уже шепотом проговорил я. К моему плечу притронулась чья-то рука. Я вздрогнул и поднял заполненные влагой глаза вверх. Надо мной возвышался врач, лицо которого исказилось в гримасе такого ненавистного мной сочувствия. Я отпрянул от него, а после услышал, что могу войти в палату к Имсу. Странно, но во мне загорелся огонек надежды, что любимый человек был все-таки жив, поэтому я сорвался с места, влетел в комнату, где увидел лишь бледное тело с впадавшими щеками и прикрытыми веками. Кардиограф молчал, а его грудь больше не вздымалась вверх. Он походил на восковую фигуру, изображающую спящего человека. В нем не осталось ни капли жизни и, кажется, в этот момент она покинула и мое тело.
Мои ноги "приросли" к земле и я стоял как вкопанный. Я не мог сдвинуться с места и лишь смотрел на кровать. Неужели это был конец? Трагическое завершение нашей истории любви? А ведь фильмы до сих пор вселяют в людей надежду, что существуют хеппи энды.
К черту их. К черту всех, кто снимает и снимается в этих фильмах.

Я никогда не был в Лондоне, но всегда мечтал поехать туда с Имсом, который каждый раз так влюбленно рассказывал про свой родной город. И знаете, моя мечта все-таки сбылась. Сбылась, но не совсем так, как я себе это представлял.
Перед смертью Имс просил меня похоронить его в Англии рядом с матерью и отцом. Признаться, мне было невероятно больно от осознания того, что теперь нас будет разделять целый океан, поэтому я серьезно стал рассматривать перспективу переезда. Да, бросать все в Америке было довольно безрассудно, но я ничего не мог с этим поделать. После смерти британца жизнь в Сакраменто представлялась мне бессмысленной, так как все вокруг только напоминало бы мне о нем. Я бы не мог больше жить в своей квартире, не мог ездить по городу, ходить в рестораны, где мы были вместе. Нет, это было бы просто невыносимо и невероятно больно.

Похороны прошли красиво. Они были тихими и скромными, а Имсу бы это наверняка понравилось. Рядом со мной плакала Саша. Я никогда бы не подумал, что такая сильная женщина как она может так горевать, но, должно быть, я просто до конца не понимал насколько сильна была их связь с братом.
После церемонии я положил цветы его матери. Это были неземной красоты розовые лилии, отцу же я решил положить букет синих ирисов, а Имс удостоился прекрасному букету из тех же ирисов и нежных белых роз. Признаться, я совершенно не знал какие цветы он любил и мне было очень стыдно, но Саша одобрила мой выбор, поэтому мне стало немного легче.
Спустя месяц я все-таки перебрался в Лондон. Да, я был очень взволнован переездом, но мы со Скаем решили, что так будет лучше. Кота я отдал сестре, а сам почему-то решил завести породу Сомали. Этот рыжий котенок очень напомнил мне Имса и я просто не смог удержаться, когда увидел его впервые в питомнике.

-Имс, ты только посмотри на это чудо, - я улыбнулся и присел на колени у надгробия, протягивая котенка, - он похож на тебя, ты так не думаешь? - я почесал пушистого под шеей, а тот жалобно мяукнул, - теперь он будет жить рядом со мной, - я грустно улыбнулся, - я скучаю, - просопел я и прижал дрожащий комок ближе к себе, - очень скучаю, Имс. И очень тебя люблю

Наверное, мне бы следовало добавить, что после смерти Фитцжеральда я так больше и не смог никого полюбить. Хотя нет, я любил маленького Имса, который резво бегал по моей квартире и охотился на мои гардины в гостиной. Кажется, мы были счастливы.
http://funkyimg.com/i/29HQc.png

+3


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » БУДЕМ ДРАМУ ОТЫГРЫВАТЬ.