Вверх Вниз
Это, чёрт возьми, так неправильно. Почему она такая, продолжает жить, будто нет границ, придумали тут глупые люди какие-то правила...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Загадка Сахары. ‡Помни, дитя мое, жизнь движется...


Загадка Сахары. ‡Помни, дитя мое, жизнь движется...

Сообщений 1 страница 20 из 27

1

[AVA]http://i.piccy.info/i9/f5b964a7de81fa544be438038d9a3199/1452336189/61779/990398/Bez_ymeny_1.jpg[/AVA]
[NIC]Эва[/NIC]

Мы рождены, чтобы задавать вопросы, чтобы искать, стремиться к более полному пониманию вселенной, как внешней, так и внутренней. (с) Д. Роллинс "Печать Иуды"

http://i76.fastpic.ru/big/2016/0109/26/403456bbaaa9812bff4f2e2ea0b60426.gif

http://i67.fastpic.ru/big/2016/0109/82/86f42dcc3f0bbe15c654e0988bbe8782.gif

Имя снова вернуло ей плоть и кровь. У нее была своя история, прошлое, даже семья. В одном лишь имени, оказывается, заключается так много. (с)Д. Роллинс "Пирамида"

Участники: Jared Gale - Фиона Паркер, 30 лет (археолог, специалист по археологии железного века) и Terra Gale  - Эва Ториан, 28 лет (археолог, специалист по древности. Воссоздает орудия труда, предметы быта, скелеты древних людей по крупицам), Una R. Fraymont - Эмилия Ривз, 25 лет (помощник археолога)
Место: пустыня Сахара.
Время: современность.
Время суток: бесконечно сменяется.
Погодные условия: жара.
О флештайме: Пустыня Сахара. Месяц  археологических раскопок, месяц непрерывной работы собранной известной организацией, которая занималась поисками древних городов. Здесь собрались лучшие ученные и мастера своего дела. Среди работников ходят слухи, что наконец-то им удалось найти что-то стоящее. Древний мир, древнее поселение, о котором даже не знала история…Открытие, которое может покончить с бесконечными спорами ученных и фантастов. Открытие, которое обогатит всех и навсегда перевернется понимание об истории человечества. Ходили слухи и о невероятных богатствах, что погребено под песчаными барханами, то спрятано за стенами этого древнейшего города. Кто-то уже делил деньги, мечтая о богатой и сытой жизни, кто-то хмурил брови и бормотал себе под нос, что эти варвары не понимают с чем сталкиваются. (чаще это были местные жители). И только лишь две девушки в составе группы молчаливо занимались своей работой, пытаясь отгонять от себя посторонние мысли и думать лишь только о работе. Не подруги, им просто пришлось работать вместе. Совсем разные, по характеру и внешности девушки. И лишь только одно соединяло их вместе. Странная боль в области грудной клетки, когда они снова и снова откапывали необычные предметы быта и брали хрупкие останки в руки.  Сахара хранит много тайн. Опасных и смертельных. Страшных и пленительных. И именно одна из таких тайн соединяла двух этих девушек, которые на протяжении двадцати с небольшим лет жили в своих семьях и даже не могли догадываться, что являются потомками самого древнейшего рода человеческого….И именно им суждено открыть то, что навсегда должно остаться погребено под барханами Сахары.

Жизнь состоит из беспощадных трагедий, которые обрушиваются внезапно. В ней не ничего постоянного; нет спокойствия, не безопасности. (с) Д. Роллинс "Песчаный Дьявол"

Отредактировано Terra Gale (2016-01-19 14:56:03)

+1

2

[NIC]Эва Ториан[/NIC]
[AVA]http://i.piccy.info/i9/f5b964a7de81fa544be438038d9a3199/1452336189/61779/990398/Bez_ymeny_1.jpg[/AVA]

вид

http://i67.fastpic.ru/big/2016/0119/72/c46316eb5e60b8e9120dc0b4bb6c2672.jpg

Все началось задолго до появления Эвы на свет. Ее дедушка часто путешествовал, так как работал археологом и постоянно был в разъездах. Он побывал в разных уголках необъятной планеты и очень гордился этим. Его библиотека книг и собраний сочинений была популярно по всему континенту. Научные исследования, археологические раскопки и просто романы, которые он писал, путешествуя по миру. Очень долгое время у мужчины не было ни жены, ни детей. Но когда он однажды вернулся с очередного путешествия с молодой и темнокожей девушкой, это было для родственников большим удивлением. Хотя многие могли догадаться, что авантюрист обязательно что-то в этом роде выкинет. Темноволосая девушка с шоколадным цветом кожи поразила всех своей красотой, и даже недостаток образования не брался в учет. Дедушка привез ее из одного Богом забытого места старинного африканского поселения. С ней он там познакомился в очередной командировке. Было что-то невероятно красивое и таинственное в ней. Ее походка, умение двигаться, как тихо она разговаривала и как смотрела на тебя, словно прожигая насквозь, вытаскивая на поверхность самые сокровенные тайны и желания. Мужчина ни на шаг не отходил от своей любви и даже на какое-то время позабыл об увлечении. Именно тогда у них родилась дочка. Мать Эвы родилась совершенно не похожая на свою родительницу, она была полной копией своего отца.  Все подшучивали над женщиной и смеялись о том, что, не с очередного ли путешествия дед привез ребенка. Волосы девочки были светлые, а глаза голубые как ясное небо. Дед дивился этому факту, ведь всем известно, что  гены темнокожих в сто крат сильнее американцев.  Девочка росла здоровой и смышлёной, но со временем, как бы не пытался отец привить ей любовь к своему делу, все понимали, что ребенок пошла совсем по другим стопам.
Мать Эвы поступила в экономический университет, и стала заниматься совсем другой отраслью, чем ее отец. Время бежало, дедушка так и не перестал любить тайны и загадки, но здоровье уже не позволяло ему так часто путешествовать на далекие расстояния и он плотно начал заниматься написанием новой книги, которую, к слову, не показывал никому. Даже своей жене.
Через несколько лет у мужчины на свет родилась внучка. Здесь-то все и ахнули, дружно приговаривая, что как все-таки интересно устроена биология человеческих генов. Родилась снова девочка, но она была совершенно иной. Когда отец взял ее на руки, то какое-то время долго всматривался с лицо девочки, пытаясь найти хоть отдаленные черты свои и ее матери. Но все было бесполезно. Малышка родилась полной копией своей бабушки. Не такая черная, но смуглая кожа, черные как смоль волосы и бездонные карие глаза. В них можно было потеряться и заблудиться. Двухмесячный ребенок смотрел на родственников с таким выражением лица, словно понимал больше чем все здесь собравшиеся. Дедушка, увидев внучку, рыдал в голос, что-то бормоча, непонятно на каком языке. Он прижимал малышку к груди и убаюкивал. Все решили, что мужчина переживает новый приступ тоски по умершей жене, которая стала настоящим ударом для любящего мужа. Он видел во внучке спасение, точную копию своей любимой женщины.
С тех самых пор именно дедушка взялся за воспитание Эвы. И с тех самых пор, она чувствовала с ним единение намного сильнее, чем со своими родителями, которые во многом перестали понимать увлечения девочки, когда та немного подросла. Девочка могла часами сидеть рядом с дедушкой и с открытым ртом смотрела на то, что он ей показывал. Рисунки древних народов, картины затерянных миров. Рассказывал сказки и истории из своей жизни и путешествий. Чем старше малышка становилась, тем яснее было видно, что она полностью дедушкина девочка. Она лазила за ним хвостом, она обожала и боготворила его. С каждым годом она понимала, насколько умен ее дед и впитывала эти знания как губка, стоило ему только начать делиться  ими. Ей было безумно интересно слушать про мифы древних народов, об их культуре и истории, которые дедушка ухитрялся подтверждать найденными вещами. Они ходили по музеям, и Эва, прилипнув лбом к стеклу, стремилась рассмотреть все до мельчайших подробностей. Ей хотелось знать все, а самое важно было знание о том, как же жили люди до нее. Много-много лет назад.
Любимым  предметом у Эвы в школе была история и биология. Впрочем, это было вполне предсказуемо.
Не обделяла она вниманием и другие предметы, и вскоре закончила школу с красным дипломом. Дед гордился своей внучкой, и души в ней не чаял. После поступления в университет, на факультет археологии, она переехала к дедушке. Родители были категорически против той профессии, что она выбрала, в один голос, доказывая Эве, что эта работа не для девушки. Но ее было уже нельзя переубедить. Она была увлечена этим настолько, что отказалась от всех благ и переехала в мизерную квартирку своего деда, полностью погружаясь в работы своего предка.
Она обожала проводить время в небольшой библиотеке, смотреть и ощущать старинные книги, пытаться перевести старинные рукописи, и иногда просить помощи у деда. Одно разочаровывала мужчину, он понимал, что ему немного осталось, и что достижения внучки он уже не увидит.
Дедушку Эва похоронила, когда она перешла на последний курс университета. Она унаследовала от него небольшую квартиру, где и осталась жить. Все его работы и книги. Она была безгранична благодарна своему дедушке и тешила себя только одной мыслью о том, что теперь он счастлив там, вместе со своей любимой женщиной, о которой не забывал ни на мгновение. В руках Эва держала небольшой томик, который дедушка так и не успел дописать, и девушка поклялась закончить этот роман в память об ушедшем.
После окончания университета ее пригласили в небольшую компанию, которая занималась раскопками. Платили немного, но Эве было все равно на деньги. Главным было для нее возможность путешествовать и узнавать что-то новое. Многие места она посетила, сначала помощником археолога, потом начала заниматься сама раскопками. Девушка была вынослива и сильнее любого мужчины в плане здоровья и быстро завладела вниманием и доверием спонсоров. Родителей и дом она почти не видела, все время, находясь в командировках.
И сейчас она была в месте, которое благим местом просто язык не поворачивается назвать. Но усердие и стремление добиться чего-то нового не давал возможности Эве думать о том, как чертовски она устала. Она и ее группа уже месяц  расположились в одной из самых огромных и забытых пустынь. Сахара встретила людей очень недобро и нехотя. Каждый день налетали песчаные бури, словно не желая пускать исследователей в свои потаенные места.  Но все было бесполезно. Группа наткнулась на интересное открытие, которое сулило огромные гонорары и славу во всем мире…Трудами Эвы и ее группы им удалось откопать следы древнего поселения, все факты указывали на то, что это поселение образовалось здесь много столетий назад. Ходили слухи о несметных богатствах, которые таятся под полами этих домов, но Эву интересовало совсем не то.
Она с трепетом касалась старинных стен, чувствуя, словно ее тело наполняет энергия, живая и такая яркая, что хотелось жмуриться. Она не понимала, откуда такое ощущение, но не предавала этому значения. Она всю жизнь стремилась найти что-то подобное, и впервые за все это время ей удалось. Именно поэтому, несмотря на жару днем, и безумный холод ночью, она все равно оставалась здесь и продолжала свою работу. Сейчас она сидела глубоко под землей, в высокой яме.  Из-под песка были видны очертания очередного строения, которое нужно было выкопать с особой осторожностью, не повредив при этом хрупкие стены, которые сами почти превратились в песок за все это время что пробыли погребёнными под барханами. Эва работа не одна. Немного поодаль от нее копалась ее помощница, которой только предстояло познать все прелести работы археолога. Девушка была молода, но очень старательно, помогала Эве как могла, и она это ценила. По другую сторону тем же самым, что и Эва занималась еще одна девушка. Археолог по железному веку. Она была старше самой Эвы, и так же старательно выполняла свою работу. Было видно, что она получает немалое удовольствие, глотая этот песок и находя новые и новые аргументы в пользу их теории.
Эва тяжело выдохнула и вытерла пот со лба, который тек градом от жары и напряжения. Работа у нее была такая. Она требовала терпения, напряжения и усидчивости. Ей приходилось по несколько часов стоять с согнутой спиной и по миллиметру смахивать пыль кисточкой, дабы не разрушить что-то очень ценное. А в этом месте было огромное количество такого. Она не обращала внимание на постоянную ругань между работниками группы и местными жителями, которые словно ополоумели. В одну ночь на них даже напали какие-то сумасшедшие, крича о каком-то проклятии. Эва мало верила во все это, тем более что до сих пор с ними ничего не приключилось. Девушка немного отвлеклась, улыбаясь и думая о том, что дедушка гордился бы своей внучкой, который дал такое необычное имя. Девушка часто спрашивала его, почему именно Эва. Он лишь  загадочно улыбался и вторил, что придет время, и она обязательно узнает.
Эва дернулась, почувствовав, как ее рука скользнула в песок и провалилась в какую-то впадину. Она резко выпрямилась и выдернула руку. Переводя дыхание и осмотрев местность, удостоверившись, что ничего не испортила, нагнулась, что бы посмотреть, что случилось. Рука провалилась в небольшую расщелину между камнями. Сверху тонкой струйкой бежал песок, словно водопад. Внутри ничего не было видно, но расщелина была порядком глубока. Эва повернулась к Эмилии и тихо крикнула, дабы не отклевать другую девушку от работы.
- Эми, ты не могла бы мне помочь? – Девушка кивнула и медленно и аккуратно подошла к археологу, протягивая фонарик, тут же сообразив какая именно помощь от нее нужна. Она была любопытна и умна, схватывая даже мельчайшие вещи на лету. Это в ней и нравилось Эве как в своей помощнице. Девочки между собой мало общались, наверное, потому, что на общение не оставалось времени. Все уходило на работу и сон. В большей степени на работу.  – Посвяти вот туда, а я попробую что-нибудь нащупать.
Эмилия направила луч фонаря вовнутрь, но все равно ничего лучше видно не стало. Эва поморщилась, выдохнула и снова просунула руку в пещеру. Если бы там были змеи или скорпионы, они бы уже дали о себе знать, но все равно опасность была велика, поэтому девушка немного помедлила, набираясь смелости. Внутри было прохладно и даже сыро. Эва медленно начала нащупывать стенки пещерки, пытаясь понять ее размер. Она выгнулась и присела на корточки так, что бы можно было засунуть руку до самого локтя. Песок сыпался на шею и лицо, прилипая к влажной коже. Эва отплевывалась и пыталась медленно дышать, чтобы песок не попадал в ноздри и рот. Когда ее пальцы наткнулись на что-то округлое, она в очередной раз дрогнула. – Кажется, я что-то нашла. – Прохрипела от напряжения девушка и попыталась поймать пальцами находку. Но они все время соскальзывали с гладкой поверхности. Она чуть отвела пальцы в сторону и нащупала, какой то рубец, за который смогла уцепиться. Медленно и аккуратно она начала извлекать из хранилища находку.
Но когда вещь появилась на свет в тонкой ладони археолога, обе девушки застыли на месте. Это был череп. За все время, что они здесь пробыли, они много всего нашли, но это были первые человеческие останки. Эва по первому взгляду поняла, что этот череп принадлежит человеку. Но. Было что-то в нем другое, необычное…Строение костей и расположение. Придя в себя, она поднесла череп к лицу ближе, внимательно вщуриваясь в очертания, пытаясь понять, что же с ним не так. И в какой-то момент. Господи…
- Это череп ребенка…Новорождённого. Быть может месяц от роду, не более.  – Она любила говорить сама с собой, выговаривать факты вслух, словно так лучше запоминала какие-то детали. Но что-то смущало ее до сих пор, она рассматривала череп, пытаясь уловить какие-то детали. И они попались ей на глаза.  Медленно глотнув слюну, она подняла глаза на Эмилию.  – Это ребенок умер не естественной смертью. По крайней мере, может быть это был несчастный случай...Хотя стоп, нет, трещина расположена слишком высоко. Он не могу получить такое ранение при падении. Посмотри, здесь трещина от удара. Его убили. – Последнее она выдавила из себя с большим трудом. Ей было все равно, сколько столетий это произошло, она каждый раз переживала новое открытие.  – Возьми. – Она протянула череп помощнице и снова нырнула рукой в расщелину, пытаясь отогнать от себя страшную догадку, которая просто не могла быть реальностью. Она снова и снова рыскала в темноте ладонью, пока снова не зацепилась за сто-то.
На свет появился новый череп. Такого же диаметра, может чуть больше, но точно не взрослого человека. И он так же был поврежден. Эва перестала дышать. Ей необходимо было увидеть все своими глазами. Немедленно.
- Фиона, я тебя не сильно отвлеку, если попрошу помочь мне здесь? – Эва старалась говорить как можно ровнее, но умелый археолог смог уловить в голосе нотки какого-то ужаса. Девушка быстро повернулась и поспешила к двоим. Она внимательно окинула находки и присела на корточки на уровне трещины, словно пытаясь понять, что же им удалось найти. – Мы кажется нашли захоронение…Но. Здесь дети. И все были убиты. Я уверена. – Эти слова прозвучали так громко, словно все посторонние шумы отошли на второй план. Эва смотрела на ровную и окаменевшую спину Фионы, думая только о том. Что же мы нашли?

+2

3

[NIC]Фиона Паркер[/NIC][AVA]http://s7.uploads.ru/lIiwz.jpg[/AVA]Фиона проснулась незадолго до рассвета и некоторое время лежала, уставившись в потолок и тяжело дыша. Пробуждение было резким и поэтому неприятным; голова моментально наполнилась болью, от нее заломило виски, и в горле образовался удушливый тяжелый комок. Фиона осторожно сглотнула и прикрыла горящие веки, надеясь тем самым облегчить свое состояние. Боль и впрямь как будто начала отступать, но тошнота еще накатывала волнами, вынуждая пережидать приступ за приступом.
Единственное окно, прорубленное в стене напротив  того места, где стояла кровать, было завешено куском плотной материи, сквозь нее неуверенно и робко пробивались первые солнечные лучи, рисуя на противоположной стене пока еще бледный прямоугольник света.
Над Сахарой вставало солнце. Начинался новый день, еще один в бесконечной череде точно таких же – жарких, наполненных изнурительной работой в раскаленных песках, среди рабочих-коптов, черных от зноя и похожих на ожившие мумии  своих далеких предков. Копты – неарабское население Египта, прямые потомки древних египтян, более четырех тысяч лет назад заселивших регион на северо-востоке Африки вдоль нижнего течения реки Нил.
Та-кемет - Черная земля – засыпанная песками колыбель одной из древнейших мировых цивилизаций, чье прошлое хранит в себе немало неразгаданных тайн и по сию пору продолжает будоражить умы людей науки, исследователей и авантюристов всех мастей. С того времени, как были обнаружены захоронения в Долине Царей на западном берегу Нила, эту территорию изрыли вдоль и поперек, перевернули здесь каждый камешек, заглянули под каждый валун, не оставили без внимания ни единой расщелины или пещеры, надеясь отыскать скрытые в пустыне сокровища древних царей и вельмож. После череды громких открытий, взбудораживших научный мир и любопытную общественность, наступило удручающее затишье: последнее из наиболее значимых открытий принадлежало участникам археологической научной экспедиции Базельского университета. В 2009 году британские ученые обнаружили две недостроенные гробницы, в которых, однако, имелись захоронения. С этого времени Долина Царей не раскрыла более ни одной тайны и не выдала месторасположения ни одной неизвестной гробницы. Отыскать новое захоронение было мечтой каждого египтолога, занятого полевой археологией, и Фиона Паркер не была исключением.
Говорят, у каждого есть мечта. Целью всей жизни и подлинным желанием Фионы было найти неизвестное доселе захоронение в Долине Царей и благодаря своей находке получить признание в мировом ученом сообществе.
Глубокие и обширные знания, трудолюбие, настойчивость и упорство – необходимые составляющие успеха, но даже самый кропотливый труд, подпитываемый жаждой славы, без малой толики удачи превращался в ничто.
Временами Фиона готова была сдаться, опустить руки и навсегда покинуть Египет. Долгие месяцы кропотливой работы среди движущихся барханов, в бескрайнем море красного и желтого песка, под пристальным взглядом оплывшего золотого диска, раскалявшего до немыслимых температур землю и небеса, когда под вечер ломило поясницу и плечи и сводило судорогой пальцы – всё это выглядело бесполезной тратой времени и сил, и еще, разумеется, денег. Университет полностью оплачивал экспедицию в надежде на скорый результат, но время шло, а дело так и не сдвинулось с мертвой точки. Вокруг оставались всё те же известные всему миру шестьдесят три гробницы, и не было никакой надежды, что пустыня смилостивится и укажет людям дорогу к еще одному тайному захоронению.
Полученные за время работы результаты не стоили затраченных усилий; начальник экспедиций, профессор Руфус Симмонс, становился мрачнее день ото дня, и его настроение постепенно передавалось и другим членам группы. За исключением, пожалуй, Эвы Ториан – она единственная не поддавалась общему пессимизму и продолжала работу в пустыне. Остальные на время заражались её энтузиазмом, но скоро возвращались обратно в лагерь и оставались там по нескольку дней, пока Эве вновь не удавалось привлечь их к раскопкам.
Фиону не нужно было уговаривать каждое утро подниматься задолго до рассвета и, прихватив рюкзак с инструментами, отправляться в нагретые безжалостным солнцем пески. Точно так же ей вовсе не требовалась чья-то компания во время работы; случалось, она не произносила и пары слов за целый день, хотя вокруг постоянно находились люди: в основном рабочие-землекопы. Те переговаривались друг с другом на странном арабском, изредка обращаясь к американкам, если требовалось оценить найденным ими обломок или черепок. Обычно они несли свои находки Эве, но порой кто-нибудь из коптов подходил к Фионе и молча протягивал ей выкопанную из песка вещицу.
Дни под палящим солнцем сменялись холодными ночами, когда приходилось кутаться в одеяло из верблюжьей шерсти и зажигать на ночь костры, а поутру всё начиналось сначала. Работа, ставшая для Фионы смыслом жизни, постепенно превращалась в бесполезную однообразную рутину, вызывала досаду и бессильную злость.
Временами Фиана переносила это чувство на коллегу, ведь именно Эва притащила их сюда, в этот регион Сахары, утверждая, что здешних местах находится древнее поселение, а следовательно, и захоронения.
Кто мог поселиться на западном берегу Нила вблизи от Города мёртвых - оставалось для мисс Паркер загадкой. Она не раз спрашивала об этом у Эвы, но та не могла ответить ничего вразумительного, ссылалась на какие-то предчувствия и догадки. Ничего серьезного и весомого, ни одного факта, подтверждающего необходимость их пребывания на этом участке, но Фиона почему-то не спешила собирать вещи и оставлять коллегу один на один с захватившей её идеей.
Она оставалась рядом и после того, как большая часть группы объявила о своем возвращении в лагерь до получения письма из Нью-Йорка. Профессор Симмонс отправил отчет в университет и ждал ответа от руководства относительно дальнейшей судьбы экспедиции.
Фиона моргнула и попробовала сесть. Она поздно легла, сон долго не шел к ней, а когда наконец удалось задремать, нахлынули тяжелые и сумбурные сновидения. Во сне она блуждала по каким-то запутанным темным коридорам, металась между бесконечными рядами колонн, уходивших, казалось, в самое небо. Запрокинув голову, она пыталась рассмотреть звезды, чей далекий свет немного рассеивал  темноту вокруг. Она шла и шла, дотрагиваясь ладонями до каменных столбов, на пальцах оставались пыль и песок, его было так много, что ноги вязли, но она продолжала идти вперед, надеясь отыскать выход из этого жуткого лабиринта.
Вдруг она услышала чье-то громкое быстрое дыхание совсем рядом, оглянулась, но успела заметить лишь тень, мелькнувшую возле колонны. Попробовала сделать шаг, но ноги увязли в песке – только теперь она увидела, что песок всё прибывает, течет тонкими ручейками, заполняя трещины на полу и пространство между колоннами. Его становилось всё больше с каждой минутой, и в конце концов Фиона поняла, что умрет под этим песком и попыталась добраться до ближайшей колонны, ухватиться за нее и забраться повыше, но не могла даже повернуться. Её засыпало уже по грудь, тихое сияние, лившееся откуда-то сверху, становилось ярче и резало глаза. Фиона захотела крикнуть, раскрыла рот – и с ужасом поняла, что в горле тоже песок. Он заполнял её изнутри, как если бы она была полой вазой, стоял в горле, она чувствовала песчинки на языке. Песок царапал глаза, мешая видеть, оседал на ресницах, засыпал лицо, забивал ноздри.
Фиона вдохнула – и проснулась.
Кое-как сев и спустив ноги с кровати, она осторожно дотронулась до висков; боль отступила, сердце не колотилось как заполошное где-то в горле, тошнота тоже исчезла. Можно было начинать новый день.
Умывшись и запихнув в себя скудный завтрак, Фиона вышла из глиняной хижины, в которой жила с момента приезда в Долину Царей. Эва давно встала и отбыла вместе с помощницей в пустыню. Фиона подумала об Эмилии и по её утомленному лицу мелькнула мечтательная улыбка. Ей нравилась эта девушка, настолько, что скрывать симпатию было бесполезно. Перед тем как присоединиться к экспедиции, Фиона рассталась со своей давней подругой, и это событие некоторым образом способствовало решению уехать в Египет. Не то, чтобы она хотела сбежать, но оказалось, что даже такой большой город как Нью-Йорк может оказаться тесноват для любящей пары, решившей поставить точку в отношениях. Партнерша Фионы Магдала тяжело переживала разрыв, и после одной незапланированной встречи, завершившейся громким скандалом, мисс Паркер была рада предложению на некоторое (довольно продолжительное) время покинуть Соединенные Штаты. Она надеялась, что к моменту, когда нужно будет возвращаться, Магдала успокоится. И уж точно не планировала ввязываться в очередную историю. Не в правилах мисс Паркер было смешивать работу и личную жизнь, поэтому и к Эмилии Ривз она проявляла не больше внимания, чем к любому другу члену группы.
Фиона не задавалась вопросом, догадывается ли предмет её воздыханий о чувствах, которые вызывает в ней, поскольку не собиралась нарушать собственные правила. Но приходилось признать, что присутствие Эмилии в известной степени скрашивает довольно унылую картину их пребывания здесь. И раз уж с работой не клеилось, может, стоило попытать счастья на другом берегу?
От размышлений её отвлек голос Эвы. Судя по непривычным интонациям, она была чем-то сильно взволнована и даже встревожена. Сложив инструменты в рюкзак, Фиона подошла ближе. Обе – Эва и её помощница – сидели на корточках и рассматривали какой-то предмет, очевидно, обнаруженный в песке. Забрав у Эмилии находку, Фиона внимательно осмотрела череп. Он был очень маленький, с глубокой трещиной на затылочной части. Осторожно, боясь повредить хрупкие кости, Паркер вернула коллеге её находку и повернулась к Эве. Та сидела, низко склонившись над расщелиной в камнях, и широкими движениями отгребала песок в стороны.
- Подожди минутку. Эва, остановись, – сказала Фиона, кладя руку ей на плечо.
- Ты слишком торопишься. В чем ты уверена? Нам потребуется мнение судебного антрополога, а не твои догадки. Ты же ученый, Эва, а ведешь себя как…
Она запнулась, подыскивая слово.
- Как искательница приключений, начитавшаяся романов Хаггарда и Роллинса.
Сделав паузу, она оглянулась на молчавшую Эмилию, бережно державшую в руках череп.
- Нужно здесь всё расчистить, а потом мы осмотрим пещеру… или что ты там нашла. Не торопись, ладно?
Договорив, Фиона выпрямилась и жестами подозвала к себе рабочих. Заговорив по-арабски, она велела им приниматься за дело и как можно быстрее очистить вход в пещеру. Покивав, мужчины взялись за лопаты и принялись разбрасывать песок…

Фивы, 1490 год до н.э., время правления фараона Тутмоса I

Солнечный диск повис над плоскими крышами дворца, его лучи напрасно силились проникнуть сквозь плотную листву деревьев, растущих в садах главной царицы и супруги фараона. К концу дня солнце переставало походить на сияющий шар, с него сползала вся позолота и тогда обнажалась кровавая рана небес.
Рабы, неподвижно стоявшие по обеим сторонам от трона, вырезанного из слоновой кости и богато инкрустированного драгоценными каменьями, сильнее замахали роскошными опахалами, разгоняя горячий воздух. Здесь, прячась от зноя в тени огромных пальм и вдыхая пьянящий аромат акации и тамариска, отдыхала царевна Неферубити, старшая дочь фараона Тутмоса, правителя Двух Земель. Её матерью была царица Яхмос – сестра царя, удостоенная многих титулов, среди которых и самый ценный, дарованный ей фараоном: прекрасная госпожа, возлюбленная превыше прочих, госпожа счастья, наполняющая сердца любовью.
Двое братьев Неферубити – Уаджмос и Аменмос – охотились в пустыне, младшая сестра Хатшепсут была еще слишком мала и находилась на женской половине дворца вместе с матерью. Там жили все женщины отца, в том числе и наложницы, коих у фараона было до трех сотен. После победоносного похода в Митанни  египтяне вернулись, захватив несметные сокровища, и привели множество пленных. И царский гарем пополнился новыми женщинами, о которых главный евнух Инен говорил, что лучше было бы отвести их всех на рынок, всё равно фараон не видит никого, кроме царицы Яхмос. Сказал так, думая, что глядит в воду. Оказалось, ошибся. Одна из пленниц, смуглая митанийская царевна по имени Уамакон, что значит «танцующая со львами», покинула женскую половину, пробралась в покои фараона и попыталась заколоть его ножом. Телохранителей, не заметивших убийцу, казнили в тот же день, а царевну схватил сам фараон. Выбил оружие из рук, скрутил и выволок на балкон, намереваясь сбросить на каменные плиты двора, но  заглянул в узкое, словно из черного дерева вырезанное лицо с нездешними продолговатыми глазами – длинными озерами, манящими негой и наслаждениями, - и прижал к себе крепче, целуя в крепко сжатые губы, пока не ответила, не поддалась напору и силе, не впустила дальше первых ворот, не оплела крепкие бедра голыми ногами, открываясь навстречу, отдаваясь на милость победителя. И с тех пор стала любимой наложницей фараона и открыла ему свое тайное имя – Лилат-ах.
С той поры царь, хотя и выказывал главной царице прежние почет и уважение, но делил дни и ночи между нею и митанийской царевной. Знающие люди поговаривали, будто бы Тутмос собирается сделать Лилат-ах второй женой и ждет лишь подходящего дня, чтобы объявить свое решение членам династии. Во дворце ждали праздника Амона, во время которого фараон сообщит о будущей свадьбе.
Неферубити видела, как страдает царица. Той, кто долгое время была единственной женой своего мужа, нелегко согласиться делить его с другой женщиной. Но царица Яхмос повела себя с соперницей безупречно, озадачив тем и митанийку, и придворных. Лишь одна Неферубити знала, какие муки вынуждена терпеть её благородная мать.
А месяц назад Тутмос тяжело заболел. Он затворился в своих покоях, и никому, кроме лекарей и жрецов Амона, не дозволено было входить к нему.
Все в гареме с нетерпением и страхом ждали новостей о здоровье правителя, но лекари молчали, а жрецы покидали дворец и возвращались в него только им известными тайными ходами. Неферубити тоже ждала. Как и мать, как и все в Та-кемет, она молилась богам, чтобы те послали её отцу и фараону исцеление, оградили от бед и хвори. Но всё чаще мыслями обращалась к старшему брату  Уаджмосу, который должен был занять трон властителя обеих земель. И сделать Неферубити главной женой. С юных лет она знала, что однажды это случится – она придет к Уаджмосу не только как любимая сестра, но и как его возлюбленная супруга, займет свое место подле него на троне и в царской опочивальне. Знала и ждала этого дня, всматриваясь в будущее с надеждой и предвкушением. И старалась не замечать тоскующего взгляда другого брата, всё чаще смотревшего вслед прекрасной юной царевне. А после Аменмос устремлял ревнивый, полный зависти взор на счастливого брата, опережавшего его во всем и первым покинувшего материнское чрево.
Неферубити сочувствовала матери, разделяла её горе, потому что знала, каково это – купаться в мужской любви и обожании, возбуждать желание и страсть одним своим видом, владеть и дразнить, манить и отталкивать, будучи уверенной, что все нити в её руках, а свирепый и грозный лев, царь царей и владыка пустыни, послушно ложится рядом, покорный власти Хатор.
Царевна глядела на мать и думала о том, как непрочны любовные узы, как хрупка связь между сердцами. Сегодня они плавятся от любви, а завтра догорают в дорожной пыли, растоптанные и обескровленные.
Вздохнув, царевна протянула руку к кубку с прохладной водой. Солнце зацепилось за край крыши и никак не желало скатываться за горизонт. Неферубити мечтала о ночной прохладе и знала, что едва солнечный свет угаснет, вместе с тенями к ней в спальню проникнет Уаджмос, обещавший загнать коня, но провести в её объятиях короткие часы до рассвета.
На плоскую крышу кто-то поднялся и замер у самого края. Египтянка сощурилась, вглядываясь в далекую узкую фигурку, узнавая в ней наложницу отца. Митанийка застыла на краю крыши, всматриваясь вдаль, а затем стремительно выбросила вперед руки, как будто обращалась к божеству с молитвой или провожала угасающий день. Она была полностью обнажена, если не считать прозрачной кисеи, прикрывающей бедра, да широкого золотого ожерелья, покоящегося на высокой груди. Стоило признать, что пленная царевна была очень красива. С этим соглашалась и царица Яхмос, чья красота с годами поблекла. Её сопернице едва минуло шестнадцать, всего на год старше родной дочери – и уже готовится стать второй женой фараона. Горечь от предательства любимого мужа отравляло дни и ночи великой царицы, отчего она лишь быстрее увядала и чахла.
Продолжая наблюдать за митанийкой, царевна поднялась на ноги и подошла к фонтану, опустив обе руки в воду. В бассейне жили рыбы, которые настолько привыкли к людям, что завидев их, сами приплывали кормиться и выпрыгивали из воды, выпрашивая хлебные крошки.
День был такой жаркий, а солнце по-прежнему медлило, не желая уступать ночи, и измученной зноем Неферубити пришла в голову мысль искупаться тут же в бассейне. Рабы, бывшие рядом, лишились мужского достоинства, как только попали в гарем, и царевне нечего было их опасаться. Распустив длинный золотой пояс и сбросив легкое платье, она переступила через каменный бортик и осторожно вошла в воду. Приподняв длинные волосы, царевна медленно легла на цветные плиты, которыми было вымощено дно, и тихонько рассмеялась, любуясь на снующих вокруг рыб.

Отредактировано Jared Gale (2016-02-22 16:40:36)

+1

4

[AVA]http://s2.uploads.ru/XcapK.png[/AVA][NIC]Emilia Reeves[/NIC]- Она не пойдет по твоим стопам, папа. Хватит ей внушать сказки, которые отвлекают от учебы! – недовольно проговорила женщина, уводя девочку-подростка из кабинета пожилого мужчины, несколькими минутами ранее рассказывающего о древних цивилизациях, о своих поездках в экспедиции и сокровищах, цены которым не было.
- Мам! Это не сказки! Это правда! – возмущалась молодая особа, разворачиваясь лицом к женщине и чуть ли не топая ножкой, в попытках защитить те истории, которыми она жила все свое детство и юность, приезжая к дедушке в гости.
- Виктория, она сама выберет свое дело, не пы… - начал было говорить мужчина, но светловолоса женщина, стоящая в дверном проеме перебила его.
- Пап, мы разберемся. – мягко произнесла Виктория слова, улыбнулась отцу и скрылась за дверью, уводя дочь в комнату, чтобы собраться для поездки домой.

Это было 10 лет назад. Время не стоит на месте, не замирает, когда хочется, не растягивается, когда нужно. Оно мимолетно и быстротечно. Порой ты не замечаешь, как дни сменяют друг друга, как меняются декорации твоей жизни, унося тебя далеко-далеко от начала пути, от того момента, что в памяти числится как «начало». Та девочка, что увлеченно слушала пожилого мужчину, выросла, стала девушкой, самостоятельной и упрямой, увлеченной своим делом и любящей своих родных и близких. Из маленькой мечтательницы она превратилась в ту, что ищет ответы в прошлом, заглядывает в потаенные уголки, где время спрятало ответы на вопросы, которыми наверняка задавался каждый. Все детство она слушала рассказы дедушки о его поездках, училась, сама того не осознавая, читала книги, которые многим и в голову не придет открыть, даже ради красивых картинок, она была другой. Желание окунуться в прошлое, оставляя будущее для других, отдавая все свое время изучению фактов, которые, по сути своей, не больше чем догадки, Эмилия, как и предрекал дедушка, окунулась в историю и археологию, найдя в этих науках смысл своей жизни.
Дни и ночи, проводя за книгами, в библиотеке или в комнате общежития, Эми старалась узнать как можно больше, попробовать найти то, что никто не замечал. Она не ждала поддержки от родителей, которые до последнего надеялись, что ее увлекающаяся натура найдет себя в каком-нибудь деле, не обсуждала ни с кем из друзей свои догадки, но исписала порядком десяти альбомов, изучая мертвый язык и помечая интересные для себя факты. Учиться всю жизнь, чтобы хотя бы на секунду прикоснуться к истории, почувствовать, как дух времени проникает в тебя, щекочет, оставляя мурашки на коже, вдохновляет, чтобы двигаться вперед, хоть и оглядываясь постоянно назад… Это будоражило и возбуждало. Наверное, именно то ее вечное желание попробовать что-то новое, и привело девушку в пустыню, где солнце сжигает тебя под своими лучами, не давая и шанса на победу в неравной борьбе. Там, где миллионы тонн песка покоятся уже не одно тысячелетие, она видела сокровища, спрятанные временем от любопытных глаз современного человека. Запретный плод всегда сладок, притягателен и манящ. Она не могла противится своему духу, не могла остаться дома, перебиваясь на временные заработки, теряя, наверное, самый важный шанс в своей жизни, и потому она в Сахаре, посреди необъятной пустыни, что в штыки встречала своих гостей.
- Сейчас, секунду, - доставая из кармана фонарик, сосредоточенно смотрела брюнетка на Эву, пытающуюся что-то достать. – Так, я тут, - проговорила Ривз, усаживаясь на корточки и помогая своему профессору осуществить желаемое. Внутри молодой особы накатывало волнение, сменяющееся страхом, а затем неописуемой радостью и надеждой, что находка Эвы будет открытием, чтобы утереть нос тем болванам, что сбежали из лагеря обратно в цивилизацию, решив, что здесь нечего искать. Тот вечер, когда первая группа решила вернуться в Нью-Йорк, стал одним из запоминающихся за время всей экспедиции, ведь пылкий характер Эми не дал ей умолчать, когда скептически настроенные ученые, хотя это одно лишь название, нападали на Эву, обвиняя в пустой трате времени. Ох и задала она тогда жару, правда получила нагоняй от своей наставницы, но и увидела ее впервые за все время нахождения в долине смеющейся. Еще бы, так рьяно отстаивать мертвых, это надо уметь.
- Что там? – взволнованно спросила девушка, кусая губу от переживания. Однако все ожидания и догадки о том. Что могла обнаружить Эва, разрушились, как только Эми увидела находку. Маленький череп. Она слушала Эву, но как будто сквозь стекло, теряя порой смысл слов. Ребенок? Кто посмел такое сделать? Конечно, она понимала, что нравы людей тех лет значительно отличались от устоев современного общества. Она видела уже нечто подобное, но почему-то не могла поверить в то, что видели ее глаза. Очнувшись от того, что в ее руках оказался череп, девушка аккуратно рассмотрела его, касаясь тонкими пальчиками трещин на кости, крутя его и боясь сделать что-то не то. Эта находка взволновала Эву настолько сильно, что она позвала Фиону Паркер, еще одного профессора, что помогала им с исследованиями в этой экспедиции. Ее слова звучали пугающе и это не осталось незамеченным и для Фионы, которая поспешила успокоить напарницу.
- Кому потребовалось убивать детей? - неуверенно начала брюнетка, поправляя выбившуюся из под кепки прядь темных волос. Конечно, она не была уверена по поводу насильственной смерти, но следы на кости. Сохранившиеся спустя столько лет, такие отчетливые, что от прикосновения к ним Эми словно чувствовала боль, которую мог испытывать ребенок, с которым так расправились. – Я читала что-то о племенах, которые устраивали жертвоприношения, убивая детей, но видеть это… Я принесу другие инструменты, чтобы как можно скорей попасть туда. И фонарики побольше захвачу!
Оживленно проговорила девушка, поднимаясь на ноги, и решительно настроившись, направляясь к другой палатке. Выйти из-под тента, спасающего их группу от палящего солнца, было сродни попаданию горячей воды на кожу. Она каждой клеточкой кожи чувствовала, как лучи небесного светила окутывают ее в горячий саван. Туника, в которой передвигалась девушка все то время, что они были в пустыне, осталась рядом с рюкзаком девушки. Эмилия была взволнованна, все ее мысли сводились к прочитанным книгам и услышанным от дедушки рассказам. Она еще с детства представляла, как найдет гробницу, как увидит все своими глазами и прочувствует опьяняющее ощущение открытия. Но когда это случилось, она была настолько погружена в мысли о предстоящей работе, что просто не замечала людей, переговаривающихся рядом, что-то спрашивающих и ругающихся, что она отобрала их инструменты.
- Нам они нужней! – крикнув Мариссе, что вечно на нее бурчала, Эми вернулась к девушкам, которые рассматривали черепа, оставив попытки попасть в пещеру до ее возвращения. Страх разрушить то, что природа хранила до сего дня, куда сильней желания увидеть и новые открытия. – Забрала все, что было. Мэри снова ругалась, но учитывая, что единственное, чем она тут занимается, это распитие чая, думаю, отряд не заметил потери, - улыбаясь проговорила Эми, спускаясь к Фионе и Эве.

+2

5

[NIC]ЭВА ТОРИАН[/NIC]
[AVA]http://i.piccy.info/i9/f5b964a7de81fa544be438038d9a3199/1452336189/61779/990398/Bez_ymeny_1.jpg[/AVA]

Археология всегда считалась адской работой, которой занимались только мужчины. Всеми было принято, что только мужчины настолько выносливы, чтобы выдержать месяцы под палящим солнцем, что бы выдержать жуткие и стремительные перепады температуры. Когда утром и днем солнце полило так, что готово было превратить кожу в угольки. А ночью температура падала до нулевой отметки, заставляя тело дрожать от холода. Было принято, что только мужчины могут выдержать такие испытания. Но все эти предрассудки остались далеко в прошлом. Да, конечно, по-прежнему среди археологов было больше мужчин, все-таки учеными они были лучшими, стоило это признать. Но в данной группе, на удивление, девушек, что сидели подле разрушенных храмов, и терпеливо смахивали кисточками песок, было больше. Да даже если взять их троих.  Так получилось, что именно эти три девушки попали в группу, которая собиралась в Сахару, и так получилось, что они работали бок о бок. Эмилия всегда была рядом, так как была назначена помощницей Эвой, и девушка была несказанно благодарна той, кто всегда была готова прийти на помощь, без лишних слов. А вот к Фионе Эва относилась с осторожностью.  Она была старше самой Эвы на пару лет, но, несомненно, была старше морально ее намного. Эва оставалась ребенком, которая верила в сказки и чудеса, которая начиталась книг, и во все глаза смотрела вперед, стараясь глотнуть как можно больше информации, даже если она была пустой как непонятный звук.  Фиона же больше ориентировалась на факты, научные исследования, она всегда была серьезной и не теряла самообладания. Эве порой казалось, что даже если эта девушка наткнется на невероятное захоронение с кучей доказательств в от существовании древних поселений, и кучу золота, то она даже с места не двинется, и не дрогнет на ее лице ни один мускул.  Эмилия была ей больше близка по характеру и духу. Она так же во все глаза смотрела на ту, когда девушка рассказывала какие-то истории, которые успела услышать от деда. Она с таким же восторгом следила за всей ее работой, подбадривая и уверяя, что они обязательно скоро что-то найдут.
И да, они наконец-то нашли…
Но находка оказалась настолько страшной, что не хотелось в нее вообще верить, не хотелось думать о том, что здесь могло произойти. Эву разрывало от любопытства ученного, от победного крика о том, что она же говорила! Она была уверенна, что это место таит в себе не много тайн, и пусть ей никто не верил. И разрывалась между томительным ужасом, который все сильнее распространялся в грудине, отзываясь болью в сердце. Все это казалось каким-то близким, настоящим, словно это случилось не так давно. Она словно слышала крик этих детей, она словно чувствовала предсмертную дрожь их маленьких тел, словно сама она смотрела в глаза младенцев, которым суждено было навечно померкнуть…Почему-то Эва знала, что она не ошибается в своих догадках, и этот череп не единственный.
Откуда я все это знаю? Почему я так в этом уверена?
Эва хоть и звала на помощь Фиону, но когда почувствовала на плече ее руку и услышала голос, дернулась, словно очнувшись ото сна. Она отвела руки от небольшого отверстия, из которого вытащила череп и поджала губы. Эве было не особо приятно слышать такие слова, особенно, когда она знала и понимала, что как ученный она была умнее многих. Нет, Эва не страдала завышенной самооценкой, но она отлично знала себе цену. Ее просто до дрожи раздражало эта  неуместная холодность. Ведь это они нашли захоронение, ведь они вместе работали в этом месте. Неужели ей хоть на дольку секунды не терпится узнать что там. Эва уже открыла рот, дабы что-то сказать, но вовремя прикусила язык, чтобы не затевать спор. В какой-то степени Фиона была права, здесь нужно тщательно все изучить и посмотреть. Такие пещеры, как минимум таят в себе огромное количество опасности, которые могут выйти им всем боком. Инфекции, которые хранились в местах захоронений, уничтожали целые группы людей, кто смел разграбить. Тому были подтверждением  чумы, которая настигла экспедицию, которая посмела разграбить из одного захоронения фараона в Египте. Череп так же нужно было проверит, и дать возможность рабочим осмотреть и расчистить пещеру, да бы их всех не накрыло камнями и песком. Но замечание Фионы все равно больно врезалось в сознание и Эва только промолчала, плотно сжав губы и кивнула на вопрос Фионы.  Лишь взволнованное и торопливое щебетании Эмилии заставило Эву улыбнуться и отойти в сторону от своей находки, щурясь на палящем солнце, и тяжело дыша от переживаний и волнения. Впрочем, Эве нужно было признаться, что именно эта девочка разряжала наколенные отношения между Фионой и ей. Уж откуда взялась эта не особая любовь, девушка не знала, но она как-то встала между ними, не давая наладить дружеские отношения. Только рабочие и только по делу. Со временем, Эва и оставила попытки завязать какую-то беседу и разговор,  и полностью погрузилась в работу.
Эва стояла, облокотившись на бархан в небольшой низине, где они проделывали свою работу, вытирая пот ладонью, только лишь размазывая песок по коже ещё больше. Страшно хотелось пить, но девушка этого почти не замечала, не отрываясь, следила за тем, как работают рабочие. Люди работали аккуратно, но быстро. Кто-то из них читал какую-то молитву на арабском, и пытался с еще большей осторожностью касаться каких либо мест. Вскоре Эва начала четко понимать, что пещера, которую они нашли уходит вниз, свободным коридором, лишь только заваленными какими-то булыжниками и песком. Она не могла отвести глаз от того, что видит. Перед глазами мелькали картинки из книг, которые она прочитала. Она снова провалилась словно в сон, она бежала по этому коридору, касалась стен. Да, там есть стены. Колоны. Там так красиво. Но пахнет кровью.
Стало нечем дышать, и Эва закашлялась, вновь приходя в себя.
Она повернула голову, как раз когда Эмилия с инструментами спустились с ним. Эва улыбнулась девушке, замечая фонарики в ее руках. Да она уже собралась пробираться туда, кто только ее пустить. Эва беззвучно фыркнула и покосилась на стоящую неподалеку Фиону, которая наблюдала за всем процессом с наименьшим интересом и серьезностью. Эве не терпелось пробраться туда, не терпелось своими глазами увидеть то, что они обнаружили, но наверняка Фиона и шагу им не даст сделать без ее любимых заключений экспертов. В этом месте все обострялось – раздражение, нетерпение, непонимание. И Эву это откровенно пугало. Этот место действовало на девушку странным образом, и она не могла понять почему. Сощурившись на солнце, она снова перевела взгляд на действия рабочий, которые шаг за шагом очищали им проход в неизвестность.

Фивы, 1490 год до н.э., время правления фараона Тутмоса I

Солнце не торопится зайти за горизонт и подарить жителям долгожданную прохладу. Солнце не торопится уступить место величественным звёздам, которые высыпают на черное небо словно искры, словно бриллианты на драгоценном ожерелье. Но Лилат-ах знает, что все сменяет друг друга, и как бы Бог Солнца не стремился завладеть этим миром, всегда есть всему свой черед.  Отступает он, уступая место величественной Богине Нут, которая ночью входит в свои права. Поклоняется ей молодая царица (считает себя таковой молодая наложница), любит и боготворит. Млеет перед ее силой и могуществом, читает молитвы безустанно, пока ночное небо осыпают ее дети – звезды.  Обнаженной поднимается на крышу царица, только тонкая шелковая ткань покрывает ее бедра, только лишь украшение блистает на ее тонкой шее, и покоится на высокой груди. Она отдает почесть великой Богине, могущественной и непобедимой. День всегда будет сменяться ночью, и Нут всегда будет править этим миром столько, сколько ей позволено. Ничто не может разрушить порядок дня, ничто не может повернуть время вспять. Лилат-ах вскидывает руки к нему, туда, где уже начинает меркнуть солнце, туда, откуда выходит Богиня, дабы вступить в свои законные права. Губы царицы медленно шевелятся, а ее речи, словно пленительное вино, слышится лишь только ей и богине, которой они предназначены. Глаза закрыты, а грудь размеренно вздымается в такт спокойному дыханию. Знает царица, что любит ее Богиня. Дарит ей силы и благословение. Боги Египта восхищаются красотой этой смертной царицы, восхищаются и завидуют.
Лилат-ах медленно открывает глаза и опускает руки, ее губы растянуты в томительную улыбку, а душа полнится спокойствием и долгожданным ликованием. Наступила ночь. Ее время. Время ее правления. Сегодня она была одна, сегодня она была подарена сама себе и сегодня она могла подумать о своей сне, который тревожил ее который день, словно послание от Богов, словно знак, которым она должна была воспользоваться. Но что он мог значить?
Царица смотрит вниз и чуть сторону, натыкаясь на прекрасное тело, что спускается нагой в искусственный пруд, смотрит на золотые волосы девушки, смотрит, как улыбаются ее полные губы. Лилат знает Неферубити – дочь  ее правителя и повелителя, что сейчас мучается в страшных муках неведомого заболевания. Она знает мучения ее матери, которая была сдвинута в сторону ею. Ее красотой и пленительной хитростью, что точно змея обвилась вокруг повелителя. Печаль и отчаяние тронули сердце царицы, увядать она стала из часа в час, что было на руку молодой девушке, которая стала любимицей своего повелителя. Сдалась его силе и напору, сдалась воительница сильному льву, который не испугался ножа, который не смог устоять перед красотой ее глаз, который не смог устоять перед изящным и манящим станом. Перед ее зовущими стонами. А она не смогла сопротивляться такой силе и могуществу, пусть и желала царица вначале убить ничтожество, которое посмело сделать ее рабыней. Взгляд наложницы блуждали по тонкому и обнажённому стану  этой девушки,  и становилось трудно дышать. Пленит она ее и отталкивает. Не любит ее дочь повелителя, болит сердце дочери за мать. Что ж, Лилат не требует в себе любви всех в этом дворе, ей хватает любви ее Тутмоса.
Наблюдает царица, сощурив глаза, блуждая по обнажённому телу глазами и думает от том, как невечная красота и жизнь. Как коротка жизнь их, как мучительно мало они могут здесь за эту жизнь. Как мало праздников провести, как мало веселья и любви прочувствовать за эти годы. Как слаба их жизнь, которая теплится в них. Тому подтверждение увядшая красота жены Тутмоса, тому подтверждение само нездоровье повелителя. Мучается Лилат этим, мучительно ей думать о том, что когда-то красота ее увянет, когда-то сердце перестанет биться. Кто вспомнит о ней? Кто будет знать ее имя? Кто из века в век будут произносить его шепотом?
Сон, что она видела накануне, снова погружает ее в терпкое и волнующее состояние забытья. Она лежит в огромном бассейне, рабыни обмывают ее плечи, бархатистую кожу, касаясь тонкими пальцами. Красная жидкость стекает у ее по плечам, впитываясь частично в кожу, и она чувствовала, как вздымается ее грудь, как клокочет сердце в предвкушении того, что он так долго ждала. Жрецы ступают вокруг ее ванны, шепотом и монотонными молитвами призывая бессмертие. Вечную молодость и красоту. Лилат открывает глаза и видит на ночном небе звезды, вновь вскидывая руки к объятия своей Богини. Я останусь в памяти навсегда, я буду бессмертной, я стану одной из вас…И я знаю, что мне для этого нужно.

+1

6

[NIC]Фиона Паркер[/NIC][AVA]http://s7.uploads.ru/lIiwz.jpg[/AVA]Фиона и прежде замечала, что её присутствие действует на коллег особенным и отнюдь не положительным образом. Выслушав возражения коллеги, Эва, как часто случалось, обиженно поджала губы и отошла в сторону, давая рабочим возможность расчистить вход в пещеру. Эмилия, хотя и продолжала улыбаться,  незаметно встала поближе к наставнице, выражая ей свою поддержку. Фиона промолчала, хоть и почувствовала неприятный укол в области сердца – но то была не ревность, а оскорбленное самолюбие. В группе никто не рвался налаживать дружеские отношение с профессором Паркер, наоборот, всё как будто сторонились её и старались держаться подальше, хотя она была одинаково вежлива и доброжелательна с каждым членом экспедиции. Что ж, подобное отношение со стороны коллег было ей не в новинку, но с Эвой и её помощницей она проводила больше времени, чем с кем бы то ни было, и сейчас чувствовала себя уязвленной. Эва слишком болезненно воспринимала попытки оградить её от возможных ошибок и полностью полагалась на чутье, о котором рассказывала, что оно досталось ей от деда, известного и весьма успешного искателя древностей.
Это чутье привело её в Долину Царей, оно же подсказывало не прекращать раскопки и вести поиски именно в этой части пустыни. Эмилия полностью разделяла взгляды и устремления своей молодой наставницы и немедленно вставала на её защиту, стоило кому-то выразить хотя бы малейшее сомнение в целесообразности проведения дальнейших работ при отсутствии мало-мальски значимых результатов. И вот теперь становилось ясно, что Эва и Эмилия оказались правы, тогда как прочие участники экспедиции раньше времени опустили руки. Такова судьба многих ученых: кто-то бросает всё после долгих лет изнурительного напряженного труда и бесконечных поисков истины, а другой проявляет чуть больше настойчивости и упорства и в конце концов натыкается на запрятанное глубоко в земле сокровище, обретает известность и имя.
Эве, несомненно, повезло обнаружить что-то ценное и все, кто был причастен к раскопкам, попытаются урвать себе кусочек славы. Такой была действительность, и она не вызывала у мисс Паркер никаких эмоций – её собственный вес в научных кругах был настолько велик, что она со спокойной душой могла отойти в сторону, предоставив всем желающим греться в лучах чужой славы. Не это интересовало Фиону Паркер, её  устремления лежали гораздо дальше. У нее был свой путь и она шла по нему, не оглядываясь, не жалея ни себя, ни других - тех, кто вставал у нее на пути; брала одно препятствие за другим, превращала свое сердце в чистейший алмаз, не знающий ни боли, ни сострадания, ибо цель, стоявшая перед ней, оправдывала любые жертвы и средства.
Глядя, как рабочие-копты сноровисто разбрасывают песок широкими деревянными лопатами, Фиона продолжала боковым зрением следить за Эвой. Она догадывалась, что Ториан не терпится поскорее спуститься в пещеру и изучить там каждый дюйм; возможно, удача улыбнется им настолько, что помимо скелетов они обнаружат предметы культа, которые обычно сопутствовали такого рода находкам. В любом случае, массовое захоронение младенцев, найденное Эвой, само по себе невероятная удача.
Вернулась Эмилия, неся с собой инструменты. Один из рабочих, непрерывно бормотавший под нос молитву, вдруг остановился, наткнувшись лопатой на каменные ступени. Грубо обтесанные, они были скрыты под толщами песка и уходили вниз, теряясь в темном зеве погребальной пещеры. Оттуда тянуло затхлостью и еще чем-то ужасно знакомым – запах втекал ноздри и горло, заполнял грудь, щекоча её изнутри, словно крылья бабочки, и заставлял Фиону дышать быстрее, делая глубокие жадные вдохи. Этот запах… он манил спуститься по ступеням и нырнуть в прохладную темноту каменного мешка, оставив за спиной палящее солнце, застывшее у них над головами.
Рабочие остановились и молча глядели вниз, на каменную лестницу. Временами кто-то из них бросал тревожные взгляды на женщин, столпившихся возле входа, но не произносил ни звука.
- Достаточно, – скомандовала Фиона, делая рабочим знак отойти.
Когда её нога коснулась первой ступени, по телу пробежал холодок, и на один короткий миг девушке почудилось, что земля уходит у нее из-под ног, а мир, качнувшись, ныряет во тьму. Неприятное ощущение пропало, стоило ей зажмуриться и тут же снова открыть глаза: вокруг всё было по-прежнему, так же светило солнце, рабочие столпились чуть поодаль, переговариваясь вполголоса на исковерканном арабском, а Ривз и Ториан, наоборот, подошли ближе и готовились последовать за ней.
- Ну что, Эва, посмотрим, что ты нашла? – Фиона попыталась улыбнуться, но не получив отклика, пожала плечами и решительно двинулась вперед.
Лестница скоро закончилась, и темнота мягко приняла в свои объятия Фиону и её спутниц. Первое время молодая женщина просто стояла, привыкая к темноте, слыша за спиной шаги и взволнованное дыхание коллег. Потом её глаза начали понемногу различать очертания стен и каких-то обломков, буквально устилавших пол. Фиона нагнулась, взяла один и поднесла к лицу – это оказался глиняный черепок, наверное, часть кувшина или вазы. Положив его на место, она сделала несколько шагов, оглядываясь, и запрокинула голову кверху, силясь рассмотреть потолок. По всей видимости, этот коридор соединялся с другим, а тот, в свою очередь, вел в более обширное помещение.  Мысль пришла неожиданно, словно вынырнув из окружавшего её полумрака; не иначе, как чутьем, нельзя было объяснить взявшуюся ни с чего убежденность в своей правоте. Не оглядываясь на коллег, Фиона прошла вдоль стены, едва удерживаясь от желания коснуться рукой холодного камня и провести пальцами по покрывавшим его рельефным узорам. Она была уверена, что впереди находится еще один коридор – просто знала это – и стремилась поскорее туда попасть. Какая-то неведомая сила влекла её дальше во тьму, уговаривая поторопиться и вдохнуть всею грудью густой и тяжелый, пропитанный благовониями воздух. Голоса Эвы и её помощницы остались позади, а Фиона продолжала идти вперед по узкому коридору, становившемуся шире с каждым шагом, пока ноги не вынесли её в просторный квадратный зал с расписными стенами и рядами колонн, между которыми могла бы свободно проехать египетская боевая колесница.
Темнота рядом тихонько вздохнула и, покачнувшись, едкой пылью легла ей плечи. Фиона задрожала, почувствовав это мимолетное прикосновение, и невольно сжала ладонь, как будто надеялась вновь ощутить чью-то руку… и медленно разогнула пальцы, когда поняла, что стоит совсем одна в этом огромном зале.

Фивы, 1490 год до н.э., время правления фараона Тутмоса I

Повернув голову и приподняв одной рукой намокшие, вмиг потяжелевшие волосы, царевна вновь отыскала глазами застывшую на крыше маленькую фигурку. Отсюда митанийская пленница казалась совсем крошечной и напоминала статуэтку, вырезанную из эбенового дерева. На какое-то мгновение царевне почудилось, будто митанийка глядит прямо на нее, и от этого мурашки побежали по коже. А может, причина была в стремительно остывающем воздухе, ведь солнце наконец закатилось за горизонт, и на землю спускались вечерние сумерки, неся долгожданную прохладу.
Привстав на локтях, Неферубити смотрела, как кружится наверху соперница её матери, наложница и рабыня, возжелавшая стать госпожой. Еще год назад подобное казалось безумием всем, кто был приближен к фараону, но царевна знала: любой сон или кошмар может стать явью по воле всемогущих богов. Она знала: старшая царица не раз вопрошала жрецов, моля тех узнать и открыть ей, кого из божеств она оскорбила, чью немилость навлекла на себя. Вместе с матерью Неферубити посетила каждый большой храм в Та-кемет, принесла там богатые жертвы, рядом с нею молилась, чтобы боги вернули царице милость и благоволение великого фараона.
Всё напрасно. Боги глухи к людским жалобам и молитвам, их не трогают ни ароматы курений, ни теплая кровь, в изобилии стекающая по алтарям, ни пляски жрецов, ни слезы царицы.
Ночами голова фараона по-прежнему покоилась на высокой упругой груди его новой рабыни, и иссохшее тело старшей царицы отныне не было его храмом, оставаясь в запустении и небрежении. Свое семя он проливал в темное жадное лоно митанийской царевны, и слава милосердным богам, что та оставалась бесплодной и мертвой пустыней!
День за днем Неферубити твердила, что коли боги останутся к ней добры и не пошлют отцовской наложнице сына, она принесет им великую жертву: в тот самый час, когда её брат Уаджмос сядет на трон и жрец Амона возложит на его чело священный урей, она сама, своею рукой, вонзит нож в сердце митанийской рабыни.
Встав из воды, царевна раскинула руки, давая служанкам приблизиться и закутать её в длинную простыню. Опустив головы, они последовали за ней во дворец, распахнули двери и помогли облачиться в свободное белое одеяние, возложили на грудь тяжелое золотое ожерелье, в котором сияло множество драгоценных камней, а на голову – корону из двух переплетенных змей.
Отпустив слуг, Неферубити вышла на балкон и встала, опираясь на каменные перила. Перед ней расстилался весь город со своими дворцами, храмами, жилыми кварталами, рынками и хозяйственными постройками, а еще дальше лежала пустыня, таившая в себе немало страшных тайн и чудес, одним из которых была Хамунаптра – Город мёртвых.
Некоторое время назад отец поведал ей, что выбрал для себя место будущего упокоения и, вопреки ожиданиям, он не станет возводить новую пирамиду, следуя примеру предков. Тутмос велел начать строительство гробницы на западном берегу Нила, в пустыне. Работы не прекращались ни на минуту, рабы денно и нощно рубили скалу, выполняя священную волю царя. Жрец Джехумери, служитель Амона и первый советник фараона, его Неспящее Око, начертил план будущей гробницы и, получив одобрение своего повелителя, немедленно приступил к делу. Фараон несколько раз приезжал к месту работ и наблюдал, как трудятся рабы, вместе с Джехумери он осмотрел готовые помещения и остался доволен увиденным.
Джехумери был предан фараону и царице Яхмос, однако в последнее время Неферубити чувствовала, что между первым советником и фараоном заструился неведомый холодок. Он был еще слабый и незаметный, но то был знак Тутмосу усилить бдительность и осторожность и не доверять всецело своему жрецу. Однако фараон был так поглощен новой любовью, что Неферубити не могла осмелиться завести с ним разговор о том, что вызывало у нее беспокойство и омрачить тем счастье и покой отца.
Солнце окончательно зашло за край неба, оплавив раскалившийся горизонт и погрузив Та-кемет во тьму ночи.
Повсюду воцарилась тишина, лишь только ветер шелестел верхушками деревьев в саду. Неферубити недолго оставалась одна; дверь в её покои приоткрылась, и в образовавшуюся щель проскользнула узкая тень. Через мгновение на обнаженные плечи царевны легли широкие, загрубевшие от рукояти меча и поводьев ладони старшего брата. Уаджмос вжался горячим лицом в её распущенные волосы, прижал царевну к груди, а затем развернул к себе, целуя улыбающееся лицо. Неферубити молчала, не целовала в ответ, лишь улыбалась таинственно, и наконец закинула гибкие руки Уаджмосу на шею и потянулась к нему, размыкая губы, словно желая укусить.

- Почему ты не беременеешь? – тихо спросил Уаджмос, привстав на локте и вглядываясь в белеющее на подушках лицо Неферубити.
Та лениво потянулась и обняла себя под грудью.
- Потому что тогда отец обо всем догадается. Я всегда у него на глазах, мне не спрятать живот. И мать не одобрит. Ей нравится быть старшей царицей.
- Тутмос тебя не прогонит.
- Кто знает...
Неферубити стало смешно. Он приподнялась и, высунув язычок, лизнула Уаджмоса в жесткие губы.
- А вдруг он пожелает сделать меня младшей женой? Не митанийку, меня?
Лицо Уаджмоса враз потемнело, ноздри хищно раздулись. Он схватил сестру за руку и больно сжал. Неферубити молчала, не сводя с него черных смеющихся глаз, в которых метались и таяли нездешние тени.
- Ты не посмеешь. И он не захочет тебя после меня.
- Если оставишь следы, все узнают… - шепнула Неферубити через минуту и потянулась к брату, прижимаясь щекой к его щеке.
Уаджмос послушался,  разжал пальцы и мягко коснулся уродливых пятен, проступивших на нежной коже.
- Зачем ты дразнишь меня, Неферубити? – спросил он глухо, не поворачивая головы, завороженный её дыханием и близостью маленького горячего тела.
- Ты не любишь меня.
- Нет, я люблю, - откликнулась та, чуть помедлив. Нашла его руку, поднесла к губам, а после положила меж своих бедер.
- Ты мой царь, а я твоя госпожа. Стану ею после смерти Тутмоса. Но что будет с нами потом, Уаджмос? Когда я рожу тебе сыновей, дочерей, ты поступишь со мной, как со старшей царицей? Позволишь жить в гареме, а сам станешь зачинать сыновей и наследников с пленной сукой? Возьмешь себе молодую рабыню, как наш отец? Ты покинешь меня, Уаджмос?
- Никогда… никогда… - зашептал царевич в ответ, обнимая сестру с такой силой и страстью, будто желал сломать ей все кости. Неферубити поморщилась, но сдержалась, откинув назад голову и продолжая глядеть на него, полуприкрыв сверкающие глаза.
- Я стану любить тебя вечно.
- Вечно… - повторила она, обнажив в усмешке мелкие острые зубы. И вдруг извернулась, выскользнула из крепких объятий, схватила царевича за руку и впилась в запястье. Уаджмос глухо вскрикнул, упал на сестру сверху, прижал всем телом к кровати, пока она, рыча и мурлыча, сосала его кровь.
- Запомни эти слова, Уаджмос, - проговорила Неферубити, вывернув шею и прижимаясь к его губам своими – солеными и влажными. – Запомни и сохрани в своем сердце, потому что если ты забудешь о них, я вырву его и съем у тебя на глазах.
Застонав, как от боли, Уаджмос раскинул руки, зовя сестру припасть к его груди, и когда та прильнула, обнял её, покачиваясь с нею вместе и желая, чтобы эта ночь длилась вечно…

+1

7

[NIC]Джехумери[/NIC][AVA]http://s3.uploads.ru/Upc5m.jpg[/AVA]

Фивы, 1490 год до н.э., время правления фараона Тутмоса I

День неспешно склонялся к закату, и солнечный бог медленно пересекал бесконечное небо, восседая в золотой ладье. Человек, стоявший на каменном балконе и глядевший на солнце, готовое погасить свои лучи в водах священного Нила, был верховный жрец Амона. Высокий и крепкий, он был гладко выбрит и носил поверх одеяния массивное золотое ожерелье и пятнистую шкуру леопарда, знак его высокого сана. В руках жрец сжимал посох, украшенный талисманом Амона.
Его взгляд был устремлен вдаль, за границу города, туда, где начиналась пустыня. Бескрайняя и величественная, она хранила в себе множество тайн и загадок и должна была стать последним пристанищем фараона.
Повинуясь желанию Тутмоса I, верховный жрец Джехумери создал план великолепной гробницы, в которой его повелитель обретет вечный покой.
Тени становились все длиннее, но ветер по-прежнему доносил до чуткого уха верховного жреца стук молотков, грохот камней и крики надсмотрщиков с того берега Нила. Работа в пустыне кипела днем и ночью, а едва в народе пронеслась весть о болезни фараона, как на стройку одно за другим полетели грозные письма с требованием не прекращать работы ни на минуту!
Пожалуй, один Джехумери знал, что в действительности болезнь Тутмоса началась гораздо раньше, чем об этом стало известно его подданным. Тело фараона иссохло так, что он стал походить на мумию. Никакие снадобья не помогали, и лекари отчаялись возвратить владыке прежний вид и здоровье. Фараон медленно умирал, а его народ, опечаленный, возносил молитвы богам и не скупился на жертвы. Двери храмов оставались открытыми даже ночью, чтобы любой мог войти внутрь и помолиться за выздоровление правителя.
Увы, всё было тщетно, и Тутмос готовился отойти в мир иной. Его беспокоила лишь его недостроенная гробница, ибо не оставалось никакой надежды на исцеление.
Когда в опочивальне фараона побывали его жена и дети, к умирающему Тутмосу пришел Джехумери.
- Пришло тебе время подняться, мой господин, - произнес он, простирая правую руку над ложем владыки.
Обессиленный, тот лишь молча смотрел на молодого и полного жизни жреца.
- Пока твои недруги готовятся пировать на твоих поминках, а глашатаям дан приказ возвестить на восходе, что священный сокол воспарил к небесам и новый сокол воссядет ныне на его гнездо, ты нарушишь их планы, ибо я, Джехумери, верховный жрец бога Амона, творца всего сущего, величайшего, бесконечного, говорю тебе: волей Амона твое царствование продлится вечно!
Хриплый стон донесся с постели, стон, который можно было принять за предсмертный хрип, но Джехумери нагнулся, чтобы откинуть вышитое покрывало с иссохшего тела фараона и помочь ему сойти с постели.
- Следуй за мной, господин.
Вместе они подошли к стене, в которой скрывалась потайная дверь; длинный узкий коридор соединял покои царя с тайным святилищем в храме Амона. Туда-то и вел Тутмоса старший жрец. Вел бережно, поддерживая шатающегося владыку под руки, а добравшись до места, усадил его в резное деревянное кресло и хлопнул в ладоши, подзывая младших жрецов. Те засуетились, устанавливая перед фараоном жертвенник, покрытый золотыми плитами, и бросая ароматные травы в высокие медные курильницы, стоящие по углам небольшой квадратной комнаты, в которой они находились. В это самое время Джехумери развел огонь под жертвенником и установил на нем треножник и глубокую чашу. Когда чаша нагрелась, он вылил в нее содержимое нескольких пузырьков, которые носил на поясе. Соединившись в одну, жидкость громко зашипела, на её поверхности вырастали и тут же лопались огромные пузыри.
Тутмос глядел на всё молча, теряя последние силы. Его впалая грудь едва поднималась в такт слабому дыханию, глаза закатились, а руки, лежавшие на подлокотниках кресла, мелко дрожали.
Бросив взгляд на фараона, верховный жрец снова резко хлопнул в ладоши, и взял у подбежавшего помощника плотно закупоренный прозрачный сосуд, до краев наполненный рубиновой жидкостью. Вытащив пробку, он вылил несколько капель в кипящее варево и снова закрыл фиал, передав его служке. Тот бережно принял сосуд и унес его.
Очевидно, это и был последний ингредиент, после которого напиток обретал настоящую силу. Сняв чашу с огня и перелив её содержимое в золотой кубок, Джехумери с поклоном преподнес его фараону. Тутмос уже не мог самостоятельно пошевелить рукой, и тогда жрец разжал ему челюсти и по капле влил целебный напиток в рот.
После этого он сошел с возвышения, на котором восседал фараон, и упал перед ним ниц. Его примеру последовали остальные жрецы, оставившие все дела и собравшиеся вокруг верховного жреца.
Полулежа в кресле, Тутмос спокойно спал.

Солнце давно скрылось за горизонтом, а Джехумери все еще не спешил покидать свой пост. Занавески у него за спиной шелестели, поддаваясь налетавшему порывами ветру, но очень скоро к этим звукам прибавился и другой. Кто-то шел по просторному коридору мимо бесстрастно глядевших со своих постаментов статуй древних царей и цариц. Шаги становились все ближе, и сердце, до сей поры спокойно и ровно стучавшее в груди Джехумери, забилось быстрее, волоски на загривке, не тронутые ножом брадобрея, встали дыбом как у дикого зверя. Верхняя губа приподнялась в хищном оскале, но старший жрец стер улыбку с лица и медленно повернулся, встречаясь лицом к лицу с той, что осмелилась прийти к нему среди ночи, покинув царский гарем.
- Фараон жив, - произнесли его губы прежде, чем глаза успели охватить и впитать красоту женщины, стоявшей от него в одном шаге. – Он жив и здоров.

Отредактировано Jared Gale (2016-04-06 18:43:46)

+1

8

[AVA]http://s2.uploads.ru/XcapK.png[/AVA][NIC]Эмилия Ривз[/NIC]

Ей всегда казалось, что эта жизнь ей дана только для того, чтобы коснуться чего-то неизведанного, скрытого от взора людей, того, что не разглядеть при свете солнца или луны, того, что кроется за стенами времени, разделявшего эпохи. Ее с детства тянуло в историю, и пускай не без помощи дедушки, но она пришла к ней. Пришла к профессии археолога, умеющего путешествовать во времени, хоть и не имеющего у себя в гараже машину для подобных перемещений. Она всегда с радостью и неописуемым восторгом воспринимала любой поворот событий в своей жизни, что уже совсем забыла, каково это тонуть в болоте из непонимания и внутренней пустоты, что когда-то съедали ее изнутри. Эмили с неимоверным энтузиазмом собирала вещи в эту экспедицию, она завороженно следила за Эвой, рассказывающей о своих мыслях об этом путешествии и работе в пустыне. Их разговоры периодически уходили в глубокую ночь и заканчивались только под утро, но сколько всего они обсуждали! Ривз словно губка впитывала всю информацию, которой с ней делилась наставница, помогая молодой девушке освоиться, научиться замечать удивительное даже в мелочах. Эва была вдохновением для Эми, и именно потому, когда они наткнулись на детские черепа, она безоговорочно рванула искать инструменты, чтобы скорей разобраться, что за находка открылась им. Есть ли за этим захоронением что-то еще, что-то, что может привести их к большему открытию. Она чувствовала, как от волнения ее сердце ударяется о клетку из ребер, сдерживающих его, не дающих выпорхнуть, лишая жизни юное создание. Единственное, что ее успокаивало, вселяло надежду и возвращало трезвость ума, это улыбка Эвы. Такая добрая, чуточку игривая, но всегда искренняя и добрая.
Рабочие аккуратно, шаг за шагом, бережно расчищали место захоронения, углубляясь в пещеру, которая была рядом и влекла в свою темноту таких ученых, как Эми и Эва. Фиона же была чуть в стороне, наблюдая за всем происходящим с меньшим интересом. Эми даже показалось на мгновение, что все происходящее совсем не интересно такому ученому, коим была Фиона Паркер. Ее имя не знал только совсем далекий от археологии человек, и лишь безразличные к открытиям о былых временах не могли испытывать восхищение к ее персоне, к ее знаниям, к ее умению находить и прочим заслугам, коих у нее было предостаточно. Эми испытывала огромное уважение к Фионе, но отчего-то сторонилась ее. То ли причиной была холодность девушки, с которой она подходила к любому делу. видя в первую очередь дело, а не сводящие с ума эмоции, как было с Эми, то ли это уважение держало дистанцию, не позволяя приблизиться к ней, попробовать узнать получше, сохраняя в голове образ, который сознание само нарисовало задолго до их личной встречи.
- Как-то долго... - внимательно наблюдая за рабочими, проговорила девушка. Но стоило только словам сорваться с ее губ, как из пещеры, вышел один из мужчин. извещая, что работа частично завершена и можно аккуратно пройти туда. Эми не смогла сдержать восторга и тихо похлопала в ладоши прямо перед лицом, восторженно взглянув на Эву и Фиону, которые прошли вперед, чтобы осмотреться. Ривз раздала каждой из них по фонарику, и последовала за ними. Ее снова одолевало нетерпение и волнение за то, что они могут там найти. Где-то внутри она боялась натолкнуться на еще более ужасающую картину, нежели черепа детей, но где-то в глубине души зародилось странное чувство, словно она возвращается туда, куда ее тянуло все эти годы поисков себя и своей работы, своей экспедиции.
Наконец-то!
Она сделала первые неуверенные шаги в пещеру, где темнота поспешила окутать их своим плотным покрывалом, и снова почувствовала тревогу. Даже дышать стало тяжелей.
- Я так волнуюсь, словно сейчас мумию встречу, - взволнованно усмехнулась Эми, следуя за Эвой, видя, как Фиона ушла немного вперед, оставляя их позади. - А мне казалось, что Фиона не так заинтересована в этой пещере.
Девушка медленно шагала по лестнице, но в какой-то момент не удержала равновесие и схватилась о выступ, в стене, что была рядом. Ее и без того распахнутые и смотрящие на все вокруг глаза, открылись еще шире и она замерла. Тревога, что одолевала ее ранее, обострилась до предела, а в голове мелькали странные образы, она слышала громкие голоса, говорящие на неизвестном языке, отчего-то ее рука переместилась на пояс, пытаясь нащупать что-то. Она чувствовала странную силу и уверенность в том, что там должно быть что-то, и это что-то необходимо беречь. Когда организму не хватило воздуха, Эмилия сделала глубокий вдох, а затем закашляла. Она не могла понять, что только что случилось, было ли это галлюцинацией от всех тех запахов, что стояли в этой каменной пещере, или же солнце нагрело голову и из-за перепадов в температуре ей стало нехорошо. Единственное, в чем она была уверена, так это в том, что ей нужна та вещь, что-то, что должно быть на ее поясе.
- Нам следует найти Фиону, - откашлявшись проговорила Эми настолько собрано и серьезно, насколько это вообще было возможно для ее персоны.

+2

9

[NIC]ЭВА ТОРИАН[/NIC]
[AVA]http://i74.fastpic.ru/big/2016/0406/a7/d6c148f4010a2b6bd3a13f74b4d921a7.gif[/AVA]
[SGN]http://i74.fastpic.ru/big/2016/0406/1d/99567785c5098b48bd780d8d9b75651d.gif[/SGN]

Эва,  не отрывая взгляда,  следила за тем, как работают люди, которые были здесь для того, что бы очищать вот такие пещеры. Она морщилась на солнце, но больше не из-за того, что ей было жарко и неуютно. Она давно привыкла к такому палящему солнцу, давно привыкла к неудобству во время археологических экспедициях. Она давно перестала обращать внимание на то, что она все чаще была похожа не на свежую и чистую девушку, а на загнанную лошадь, от которой порядком воняет. Да и вообще она сейчас ничего не замечала, смотря прямо перед собой, и провожая мысленно каждое движение рабочих, которое не особо беспокоились за сохранность того, что им указанно откопать. Каждое неверное движение, каждый удар молока бил по сердце Эвы с новой силой. Да что же они так неаккуратно! Сейчас разрушат все, и мы ни до чего не докопаемся! Эва всеми силами пыталась сдержать этот порыв, потому что в очередной раз бы показала себя нетерпеливой девчонкой, а в компании Фионы этого совершенно не хотелось делать. Ей и без того хватало осуждающих взглядов. Что ж, она хочет видеть во мне ученого, она его увидит. Эва подумала об этом именно в тот момент, когда внутри что-то громыхнула, песок высыпался из пещеры, выталкивая через пыль одного из работников. В этот момент Фиона громко скомандовала, что бы они остановились, да и без команды было понятно, что проход расчищен и спертый воздух, что хранился под землей вырвался наружу вместе с клубами пыли и песка. Даже здесь Эва чувствовал странный и совершенно другой запах, не такой как на поверхности. Что было совсем не странно. Если это место покоится под песком множество тысяч лет, то там могли развиться какие-то грибки или бактерии, ведь здесь, нам много метров вглубь солнце не могло достать землю, что бы превратить ее в безжизненный песок. Именно поэтому Эва не торопилась ступать вперед, и на удивление заметила, что первый шаг сделала Фиона, попытавшись улыбнуться девушке. Ториан кивнула в ответ своей коллеге и сделала шаг вперед, обернувшись через плечо и махнув рукой Эмилии, что бы она последовала за ними, вкладывая в ладони каждой небольшие фонарики.
Девушки шли медленно, пытаясь привыкнуть к темноте, Эва крепко держала Эмилию за руку, поддерживая и себя и ее, потому что крутая лестница уходила вниз и вперед, давая девушкам возможность двигаться по ней. Эва просто не могла поверить тому, что здесь увидела, вернее чувствовала. Она не могла поверить, что спустя столько времени лестница сохранилась. Хотя…Еще стоило узнать, какого времени это погребение, быть может, оно было выстроено уже в их время, не так давно как хотелось бы. Но Эва кожей чувствовал, что они нашли что-то жуткое, что-то непонятное и томящее сердце.  Чем ниже они опускались, тем Эва ощущала как становится трудно дышать. Здесь действительно был спертый воздух, и от каждого вздоха хотелось кашлять, и через какое-то время Ториан стало подташнивать. Она повернулась к идущей Эмилии сзади, и тихо прошептала, дергаясь от того, как громко прозвучал ее голос в этом тихом…мертвом месте.
- Фиона порой пытается скрыть, что ей интересно, но на самом деле ей все это важно, так же как и нам. – Отозвалась Ториан, краем глаза замечая, что с девушкой что-то не то. Она резко остановилась и смотрела в одну точку немигающим взглядом. Это было так жутко, что Эва молниеносно оказалась рядом с ней, пытаясь помочь ей откашляться, когда та зашлась новым приступом. – Подожди, догоним. Я не думаю, что пещера уходит слишком далеко, что бы заблудиться. Стой, не двигайся.  – Эва быстро вытащила из кармана два чистейших платка, которые она всегда с собой носила. У нее их было с собой всего пару десяток, потому что от такой работы тряпочки быстро грязнились. Она протянула платок Эмилии. – Повяжи рот и нос. Так тяжелее дышать, но, по крайней мере, песок и пыль не будет попадать вовнутрь, и оседать на легких. Одному черту известно, какие тут разжились грибки и микробы, ты сама знаешь, что за эпидемии порой выходят на поверхность вот из таких захоронений. Давай хотя бы немного себя обезопасим.
Только почему Эву не покидала мысль, что все это бесполезно, и они ступили туда, куда не стоило заходить?
Не дожидаясь пока Эмилия сделает то, что она ей сказала, Эва повязала себе платок, чувствуя,  как в руке сжимает еще один. Она внимательно всматривалась в темноту, не находя глазами Фиону. Какая-то странная паника и волнение за эту девушку накрыло сердце. Ей скорее захотелось ее найти и предложить помощь. Ведь в таком месте можно было просто задохнуться.  Она снова двинулась с места, скорее, чем шла раньше, но периодически прислушиваясь к шагам, с отчаянием понимая, что слышит только себя и Эмилию. Кричать здесь Ториан не решалась. Малейший звук мог сдвинуть и без того зыбкую конструкцию, и они могут быть погребены заживо.
Здесь и дышать было страшно.
Именно поэтому Эва старалась ступать аккуратно и как можно тише, хоть и торопилась. Глаза привыкали к темноте, и она начала различать разные предметы на полу, но пока было сложно их оценить, так как валялись больше фрагменты и мелкие кусочки. Лестница шла все дальше вниз, уходя в коридор, который в свою очередь вел еще куда-то. Не было иного пути, Фиона должна была быть там. Еще раз, обернувшись на Эмилию, Эва ступила вперед, что бы двинуться туда, но на мгновение все померкло в голове как будто от удара по голове. В ужах зашумело, и стало нечем дышать от слова совсем, новый приступ тошноты накрыл девушку, и тело все вспыхнуло каким-то огнем, который исходил изнутри, и с ужасом Ториан поняла, что это желание. Такое острое и ясное, что девушка в голос застонала, сгибаясь пополам, пытаясь ухватиться рукой за что-нибудь, что позволит ей удержаться на дрожащих ногах.
Она обнимала ее, ласкала и что-то тихо шептала. Ничего не понятно, но голос ласкал сильнее, чем ласковые и такие нежные руки и пальцы. Скользили по всему телу, заставляя стонать каждый миллиметр юного и такого красивого тела. Молодого, подтянутого. Женские руки накрывали груди, что подрагивали в акт срывающемуся и быстрому дыханию, а изо рта снова и снова вырывался глухой стон. Губы, такие вкусные и сладкие губы блуждают по ее загорелому телу, снова и снова затрагивая самые чувствительные струны. Смыкаются на соске, лаская его внутри языком, заставляя выгибаться под таким же легким телом. Скользят по животу вниз, и касаются самого чувствительного и сокровенного.
- Господи… - Эва распахивает глаза, понимая, что стоит на коленях, а ее бьет судорогой так, что по лицу градом льется пот. Она успела уцепиться за что-то в стене, не давая телу упасть навзничь на пол. Она понимала, что потеряла сознание, но она не понимала другого.
Она была не здесь. Она была там. С ней.
В состоянии галлюцинаций, которые наверняка были вызваны какими-то газами,  она доползла до начала огромного зала. В очередной раз у нее перехватило дыхание настолько, что она просто не могла вымолвить и слова. Ее трясло так, что ноги не слушались, но то, что она видела, вызывало такое восхищение, такое недоумение и трепет. Такой знакомый и такой родной. Нет, что же это такое. Этого не может быть. Но тело говорило само за себя, оно было красноречивее любых слов и Эва как могла пыталась не думать о том, что возбуждение от видения перетекло к ней, заставляя кружиться голову.
Это просто газы, это просто какие-то вещества.
- Фиона… - Она впервые позвала девушку, которую едва различала впереди себя. Она стояла посередине зала, всматриваясь во что-то. Голос ее прозвучал почти жалобно, словно ей требовалась помощь. А откуда она могла знать, что не требовалась, ведь она до сих пор не смогла подняться на трясущиеся ноги. Острая необходимость именно в ней окатило как новая горячая волна и Эва с силой зажмурилась.

Фивы. 1490 год до н.э, время правления Фараона Тутмоса 1.
Лилат молча наблюдает за тем, как ее соперница медленно встает из импровизированного бассейна и раскидывает руки, что бы рабыни быстро смогли укутать ее в одеяние. Лилат закусывает губу, сожалея о том, что они так быстры и не дали вдоволь наглядеться на эти стройные и длинные ноги, на тончайшую талию и высокие груди. Ниферубити прекрасна, дочь фараона заставляет дышать быстрее и возжелать ее как спелый и сочный плод. Лилат тихо выдыхает и прикрывает глаза, дабы не дразнить себя греховными мыслями в окружении  светил ее Богини. Потом, потом она позволит себе забыться в этом чувстве, в этом влечении ив этом желании, потом она позволит протянуть руку к этому запретному плоду и наконец-то коснуться. И она не сможет отказать ей, не сможет. Они прекрасны как день и ночь, они разные, но разве может один быть без другого? Лилат еще раз вдыхает полной грудью свежий воздух, немного успокаиваясь и отступая  с крыши, спускаясь вниз, к своим покоям, которые были построены по приказу фараона именно здесь, ближе к звездам. Глубокая ночь  на дворе, замок спит, лишь только те, кто безустанно молятся за фараона приклоняют колени перед богами.
Джехумери.
Она словно шепчет его имя, пробует и ласкает на своем языке, а потом жадно улыбается и смотрит куда-то вдаль. Ей нужен именно он, только он поведает ей таинство ее сна, только он сможет разгадать послание богов, только он сможет поведать ей великую тайну всех богов. Он поведает. Она заставит, даже если не захочет. А уж на него влияние она имела, несмотря на то, что давно он поклялся отдавать свое служение только богам и фараонам. Лилат обводит свой стан взглядом и улыбается. Улыбка полна хищного оскала и сладостного мёд. Она не собирается одеваться, лишь легкую накидку бросает на плечи, что наполовину закрывают голые груди и бедра, так же обтянутые в полупрозрачную ткань. Она не стесняется своего тела, она не стесняется и не боится ничего. Не может бояться женщина простых смертных после того, как вышла живой из покоев Тутмоса с намерием убить его. Она прекрасна, ее возжелал сам фараон, не осмелившись отвести взгляд от ее глаз.
Она мягко ступает по коридору, который ведет в покои жреца. Великого и могущественного проводника слова богов. Его обожали и поклонялись все, его ненавидели и боялись столько же. Его искусству исцелять не было равных. Молитвой, словом, подношением, он делал такое, что никому не было подвластно,  и сам фараон сейчас был в полной его власти, в его сильных руках. Его жизнь, душа и сердце. Захочет он, и Тутмос тот час же испустит последний вздох. От этих мыслей по коже Лилат побежали мурашки, но далеко не от страха. Она мягко ступает, почти бесшумно, только длинная накидка волочется за ней, струится как по водной глади, создавая едва различимый шум. И его слышит молчаливый жрец, Лилат видит, как дергается его плечо на этот звук. Она видит его напряженную спину, и слышит, как он дышит. Она медленно сделала ещё пару шагов, ожидая того, когда он повернется к ней, обведет ее фигуру взглядом, впитает ее красоту, утонет в соблазне и больше никуда не сможет деться.
Сильный голос отразился тихим эхом в покоях,  и Лилат испустила вздох облегчения и благодарности. Смерть фараона была бы серьезным ударом по ее положению, пока она оставалась бесплодна и Ниферубити обязательно  использовала бы это в своих целях. А в планы Лилат это не входило, по крайней мере, сейчас. Она склонила голову перед могущественным жрецом, который смог исцелить Тутмоса после сколького времени мучений и пыточных метаний по постели. Все разводили руками, взвывая богам, и только этот жрец смог ему помочь.
- О, Джехумери, твоими руками и правда правят Боги… - Тихо прошептала Лилат, опускаясь на колени перед жрецом и приникая к его ладони губами, горячими и мягкими. Она почитала жреца, так же как и самого фараона, впрочем, делать это были обязаны все, но она следовала этому правилу только в своих целях. Она знала, как тронуть вновь его сердце, знала, как заставить дышать чаще, заманивая к себе. И ради этого она была рада согнуть колени перед проводником слова Богов. – Я бесконечно благодарна тебе и Богам, что они дали еще многие годы жизни нашему правителю… - Прошептала она чуть громче, но таким же сладостным и томным голосом, чувствуя,  как под ее губами подрагивают пальцы жреца. – Но я пришла к тебе Джехумери, мне нужна твоя помощь. – Лилат медленно встает на ноги, оказываясь слишком рядом с мужчиной, не отрывая от него взгляда.  – Только к тебе я могу обратиться… - Лилат прекрасно понимала, что могла прийти к жрецу завтра утром или днем, когда облетит радостная весть, что фараон жив и здоров, что могла прийти в любое другое время. Но ей было все равно, что она покинула свои покои глубокой ночью, ей было все равно, что она отправилась одна в покои мужчины. Она знала, что Джехумери никому об этом не скажет. Не посмеет. Ему слишком дороги эти мгновения… Лилат чуть ведет плечом и разворачивается спиной к мужчине, всматриваясь в ночное небо. – Мне было видение, Джехумери, Боги разговаривали со мной. Так скажи мне, что они хотели мне рассказать? – Ее руки подрагивают от волнения, возбуждения и предвкушения и она закрывает глаза, тихо проливая свои видения на этот свет. – Я видело огромную ванную, наполненную до краев кровью, теплой и горячей. Она струилась по моим плечам, рабы омывали меня ею, я чувствовала ее запах и даже, кажется вкус. Она была повсюду…Она струилась по моей коже и там где касалась, она становилась моложе, красивее, бархатистее. Мои волосы были роскошные, мое тело было идеально. Оно было таким, каким оно должно остаться навека, понимаешь, навека? – Голос ее резко осип, становясь тихим и хриплым. – Ты знаешь, ты должен знать, что хотели мне показать и дать Боги этим видением, так расскажи мне, Джехумери, поведай эту тайну. Ведь именно ей ты исцелил нашего правителя… - Лилат резко разворачивается к жрецу, чувствуя как дуновением ветра распахивает полы ее накидки, оголяя ее грудину и округлые бугорки груди. – Поведай мне, и я одарю тебя чем ты пожелаешь…

Отредактировано Terra Gale (2016-04-06 09:48:07)

+2

10

[NIC]Фиона Паркер[/NIC][AVA]http://s7.uploads.ru/lIiwz.jpg[/AVA]Происходящее напоминало сон. Наполненный разнообразными деталями, яркими красками, запахами и ощущениями, но все-таки сон. Как иначе можно объяснить, что едва глаза Фионы привыкли к царящей в подземелье темноте, она сумела различить изображения на стенах зала, сюжеты которых были ей хорошо известны? По прошествии стольких лет краска на них не потускнела, фигуры и символы были такими же четкими и хорошо прорисованными, как и века назад, когда художник расписал зал, повинуясь приказу фараона.
Фиона медленно шла вдоль ближайшей к ней стены, не смея коснуться её пальцами. Да ей и не нужно было… Она знала здесь всё, каждую черточку, складку на одеяниях изображенных фигур, помнила число зерен в колосьях, которые хлебопашцы протягивали сидящим на троне фараону и его супруге. Или вот еще сюжет: царственные супруги любуются священным Нилом в окружении детей, воздев руки к солнцу. Губы девушки безмолвно шевелились, произнося их имена: Неферубити, Уаджмос, Аменмос, Хатшепсут…
В истории осталась только последняя, младшая дочь Тутмоса I, ставшая женой бога и единовластно правившая Верхним и Нижним Египтом целых двадцать лет.
Никому доподлинно не известно и не сохранилось достоверных сведений о том, как и вследствие чего скончались сыновья и старшая дочь фараона. Известно лишь, что они умерли один за другим. Сначала старший сын Тутмоса, рожденный им от царицы Яхмос, затем  и другой сын, Аменмос… последней ушла любимая дочь фараона Неферубити. Не осталось ни записей, ни упоминаний о них в свитках, которые хранились в храме Амона. Будто и не было их никогда…
«Но они были, были!» – с неожиданной яростью подумала Фиона и сжала ладони. А вслух сказала: «Ты слышишь меня, недостойный жрец, подло предавший царя?! Пусть Анубис рвет твою черную душу в Аменти, не дает ни минуты покоя, да сгоришь ты в огне сотню, тысячу раз, пусть шакалы сгрызут твои кости… будь ты проклят, проклят! Сдохни тысячу раз – за меня, за отца, за каждого из моих братьев, за всех нерожденных мною детей! Проклинаю тебя, Джехумери!!!»
Замерев на месте с изуродованным бешенством лицом, хватая ртом густой и влажный воздух, она снова и снова повторяла слова проклятья, идущие из глубины сердца.
В голове у нее звучал и ширился оглушительный звон, который затем сменился грохотом и криками; Фиона в ужасе закрыла уши ладонями, зажмурилась, но шум не становился тише, грозя разорвать череп.
Внезапно всё смолкло. Но воцарившаяся вдруг тишина пугала ничуть не меньше. Девушка медленно опустила руки и огляделась. Её спутницы наконец добрались до зала, но уже на пороге замешкались и остановились. Магия этого места действовала и на них…
Сделав несколько глубоких вдохов, молодая женщина пошла назад, навстречу коллегам. Она видела, как Эва, вскрикнув, рухнула на колени, словно её скрутил внезапный приступ боли – и прибавила шагу. Лицо Ториан было наполовину закрыто платком – в целях безопасности, разумеется. Иногда Эва вспоминала, что она археолог и ученый и действовала в соответствии с протоколом, а не руководствовалась одними фантазиями и чутьем.
Улыбка, насмешливая и холодная, играла в уголках рта, когда Фиона остановилась в шаге от стонущей коллеги. Она слышала, что Ториан звала её – жалобно и растерянно, не понимая того, что с ней происходит здесь, в этом зале, изобилующем картинами из жизни царской семьи.
- Тебе плохо, Эва? Трудно дышать? – спросила Фиона, наклоняясь и разглядывая испарину, выступившую у той на лбу.
Эва побледнела, её лицо было таким же белым как тот платок, который она надела, надеясь защититься от местных испарений.
- Успокойся, дыши медленнее. Нам ни к чему гипервентиляция легких. Это скоро пройдет… Ты, наверное, вдохнула слишком много пыли, - она погладила скрючившуюся девушку по плечу, а потом подхватила её подмышки и с силой, которую вряд ли можно было от нее ожидать, рывком поставила на ноги.
Ту буквально трясло, она тяжело повисла на руках у Фионы, намереваясь сползти обратно на землю, но ей не давали этого сделать. Лицо Эвы Ториан оказалось в нескольких миллиметрах от её лица, и у той в распахнутых глазах плескался жидкий огонь, угрожая выжечь нутро. Эва тяжело и громко дышала, жмурилась время от времени и тихонько скулила… Догадка, озарившая Паркер, была одновременно нелепой и неожиданно верной. Придушенно фыркнув, она легонько встряхнула совершенно дезориентированную коллегу и мягко усадила на песок. Взглянула на подоспевшую Эмилию; когда та немедленно бросилась к обожаемой наставнице, Фиона сказала:
- По-моему, у нее начинается лихорадка. Останься с ней, а я схожу за помощью. Или… - она окинула их беглым взглядом и прищурилась. – Или сходи сама, попроси кого-нибудь из членов группы спуститься сюда и вывести Эву на поверхность. Не исключено, что нам понадобится врач. А мы подождем тебя здесь. Только оставь мне инструменты и фотоаппарат – хочу сделать несколько снимков. Что скажешь, Эва? – обратилась она к молчавшей девушке, которая за время разговора успела свернуться клубком, подтянув к подбородку колени. – Кому из нас остаться с тобой – мне или Эми?

Отредактировано Jared Gale (2016-04-08 09:39:31)

+2

11

[NIC]ЭВА ТОРИАН[/NIC]
[AVA]http://i.piccy.info/i9/f5b964a7de81fa544be438038d9a3199/1452336189/61779/990398/Bez_ymeny_1.jpg[/AVA]

Пустыня Сахара, как много тайн ты в себе хранишь, как много древнего погребено под твоими песками, как много жизни таится там, в глубине твоего сердца, там под песком, куда не смеет ступать нога человеческая. Как много жизни в тебе, и как много смерти. Ты даешь с такой же легкостью, с какой и отнимаешь. Тебе неведома жалость, тебе неведом страх, ты одна такая, Сахара. И ничто не сравнится с опаляющим твоим солнцем. Лишь твои бури, лишь твой песок, который может захоронить под собой целый город. Ты кажешься мертвой, но ты дышишь, дышишь сердцами тех, кто тебе навечно предан. Ты моя мать Сахара, ты моя жизнь, и я не позволю каким-то чужестранцам вторгаться в твои владения.
Молодой мужчина сидел в небольшой палатке, стены которой под сильнейшим ветром раскачивало в разные стороны. Ладонь его покоилась на морде верного коня, которого он поместил в палатку, дабы он не наглотался песка, пока они пережидают бурю. Группа, которую он вел вперед, разместилась неподалеку, так же спрятав головы своих верных друзей от песка,  и сами переживали волнение Сахары. Мужчина внимательно смотрел вперед, на колыхающиеся створку палатки, но его взгляд был словно устремлен далеко вперед, сквозь пространство и время. В его голове звучали голоса, которые не давали ему покоя. Словно сама пустыня разговаривала с ним, умоляя спасти ее, спасти весь мир от того ужаса, что таится под землей, от того ужаса, что эти чужестранцы осмелились найти. Не просто найти, они тянут свои грязные руки к самому священному, страшному, не ведая,  к чему это все может привести. Он ведает, он знает. Он знает то, что не может понять простой человеческий мозг. Он хранитель этой пустыни, он тот, кто поклялся много столетий назад защищать это место, оберегать. И до недавнего времени у него получалось. Сахара помогала ему, уничтожая путников, погребая под своими бурями тех, кто осмелился приблизиться слишком близко к тайнам Сахары. Сейчас она лишь отчаянно плевалась песком и просила защиты.
Грубые мужские руки скользят по морде коня, утешая своего верного друга,  который ржал при каждом сильном дуновении, волнительно вздергивая голову. Он тоже чувствует неминуемую опасность, гибель, которую их всех ждет, если ничего не предпринять. Карие, почти черные глаза сверкают в темноте, пытаясь нащупать ниточку, когда он начала рваться, когда он не смог контролировать ситуацию. И нащупал. Настойчивые работники, девушки, которые всеми силами старались найти что-то запретное. Их влекло это, манило. Глупые европейские исследователи. Глупые ученные, которые ничего не понимают. Мужчина с силой сжал челюсти и хрустнул зубами, стараясь держать свой гнев в узде, сейчас он неуместен. Он трогает свою бороду, чувствуя как отрасли волосы за долгое время путешествия. Пустыня выматывает, и они идут слишком долго, но они обязательно достигнуть своей цели, иначе все будет кончено.
Для всех.
Группа из двадцати всадников медленно поднимались по барханам, стараясь обходить той стороной, что бы за высокими песками не было видно лошадей. Бакый первый спрыгнул с лошади, давая знак всем остальным. Тихим свистом, которые слышали только их кони, они приказали опуститься тем на землю и дожидаться хозяев. Сами мужчины медленно поползли в сторону бархана, за которым можно было надежно спрятаться,  и было видно, что происходило поодаль. Батый осторожно поднял голову и резко втянул носом воздух. Они нашли проход. В его голове словно раздался крик, и мужчина зажмурил глаза. На его голове был обмотан платок, который переходил на лицо, защищая от песка, оставляя открытыми только черные как смоль глаза. Он внимательно изучал то, что происходило по ту сторону, высчитывал людей. Своим ястребиным зрением он даже на таком расстоянии мог понять, что группа слишком мала, что бы им противостоять. Умелые охотники и убийцы, они в несколько секунд перережут тех, кто посмел появиться здесь. Батый с удивлением не обнаружил каких либо охранников. Только нескольких людей с оружием. Он снова скрипнул зубами, понимая, что это мужчины их народа. Предатели. Вы поплатитесь всем, потому что предали наш народ за золото, которое рассчитываете  там найти. Знали бы вы, какая смерть ждет всех нас. Скользнув еще раз взглядом, Бакый не обнаружил девушек, которых кажется, знал очень давно. Значит, они уже спустились. Что ж, тем лучше. Они будут погребены с тем, что не должны были найти.  Он молчаливо повернулся к своим людям и махнул рукой, почти бесшумно спускаясь по песку, доставая из-за пояса огромный нож. На пустыню быстро опускались сумерки.
И даже крика не послышалось, когда на песок закапала первая кровь, и первое бездыханное тело упало под ноги хранителю.

Эва как могла пыталась держаться, но лишь захлебывалась собственными задушенными стонами. Кусала губы, понимая, что выглядит как минимум ужасно в таком состоянии. Она не могла понять, что происходит с ее телом, оно словно существовало отдельно от разума, который, впрочем, тоже был затянут какой-то пеленой, которое не давало возможности прийти в себя. Она ничего не слышала, кроме собственных стонов, более громких, сладких и отчаянных, которые словно умоляют не прекращать. Это было настолько страшно, что девушка просто не могла совладать с собственным страхом и ужасом того, что с ней происходит. Она слабо слышала слова Фионы, она даже не чувствовала как та подхватила ее за плечи, пытаясь поставить на ноги, но поняв, что ничего не получается, опустила девушку на песок. Ториан тут же свернулась клубком, мелко подрагивая на прохладном песке. Ей очень хотелось запустить руку между ног и сжать ее что есть силы, но отдаленно понимала, что если сделает это, то окончательно сойдет с ума. Воздуха катастрофически не хватало, но физическое состояние было ничем перед тем, что она испытывала глубоко внутри. Там на дне, словно из нее вытаскивали то, что она сама не знала и не понимала. Она цеплялась пальцами за песок, словно за спасительную ниточку, блуждая взглядом по девушкам, которые сейчас склонились над ней словно над больной. Краем сознания Эва четко понимала, что Фиона поняла, что с ней происходит, и от этого стало так тошно и стыдно, что она поспешила спрятаться ото всех.
Но стоило девушке закрыть глаза, как начали мелькать картинки, сменяя одну за другой. Она не успевала ухватиться хотя бы за одну, что бы понять, что она видит, что вообще происходит. Все мелькало как в бешеном потоке, оставляя только после себя сладостное ощущение чего-то родного. Настоящего, того, с чем ты роднее всего.  И лицо, такое красивое лицо, которое смотрит на нее, улыбается. Коварная и чуть с издевкой улыбка, но в ней столько меда. Такие вкусные губы, она знает их вкус, она впивалась в них с такой страстью, что закладывало уши. Она так похожа, так похожа…Фиона.
Эва вскинула затуманенные глаза и встретилась с глазами девушки.
- Фиона, останься… - Произнесла она дрожащим голосом, чувствуя,  как в носу начинает щипать от бессилия и непонимания. Она не слышала, как Эмилия оставила аппаратуру и побежала в сторону выхода, она чувствовала и понимала только одно – она хочет быть ближе. Девушка присела на корточки перед Эвой, и Ториан долго не думая толкнула коллегу на песок, заваливая на спину, воспользовавшись тем, что так сложнее держать равновесие. Она чувствовала ее своим телом, когда легла на нее, придавливая к прохладному песку. Она чувствовала, как Фиона удивленно и недовольно дернулась, но Эва не соображала что делает. Ведь так похожи.
- Ты такая красивая, Фиона… - Эва морщится, это не ее имя. Она не может носить такое имя, она точно знала. У нее было другое имя. Более хитрое, более властное, более звучное и страстное. Это совсем не подходит. Совсем. Она чувствует дыхание так близко и тянется к губам, что бы снова почувствовать их вкус.
И в этот момент раздается оглушительный взрыв, заставляя стены содрогнуться так, что с потолка начали сыпаться мелкие камни.
Эву словно током прошибло, бросая в пот и все наваждение схлынуло, словно ее облили ледяной водой. Она резко упала на Фиону, загораживая и ее  от камней, которые посыпались с потолка, слыша вдали чей-то крик. Эмилия. Ториан дёрнулась, перекатываясь на спину, кашляя от пыли, которая поднялась взрывом.
- Что это было? – Она снова закашлялась, но, тем не менее, она чувствовала себя гораздо лучше, если не считать того, что слабо что-то помнила. Как она оказалась на Фионе? Что тут вообще происходило…Она смахнула влажными от пота руками волосы с лица и поправила платок. – Это взрыв! Наверху! Надо помочь Эмилии, ее могло завалить. – Эва вскочила на ноги и чуть покачнулась от головокружения, и нагнулась к Фионе, что бы ей помочь, заодно протянуть платок, который так хотела ей отдать, краем глаза замечая, как та недоуменно смотрит на нее.

+1

12

[NIC]Джехумери[/NIC][AVA]http://s3.uploads.ru/Upc5m.jpg[/AVA]

Фивы, 1490 год до н.э., время правления фараона Тутмоса I

Поступок, на который решилась эта женщина, дитя луны и ночи, был преисполнен отчаянной дерзости и таил в себе смертельную опасность. Если бы кому-то стало известно, что одна из наложниц властителя покинула свои покои на женской половине дворца, если бы кто-то увидел её здесь – им обоим не миновать смерти. Гарем фараона охранялся столь же надежно, как и его сокровищница, и никто, кроме него, не смел ни взглянуть, ни тем более прикоснуться к запретному.
Теперь же оба они – Лилат и Джехумери – совершали тягчайшее преступление, беседуя наедине в покоях верховного жреца.
Но Джехумери, хоть и владел многими тайнами, получив это знание от всемогущих богов, всё же оставался мужчиной. Сердце, бившееся в его груди, стремилось к женщине, опутавшей великого фараона любовными сетями. Сила её красоты и женской прелести была такова, что на закате жизни могущественный и непобедимый правитель был совершенно порабощен страстью к ней; митанийка владела его сердцем и мыслями безраздельно, вытеснив старшую царицу.
Первое время жрец Амона, как и многие из окружения фараона, сочувствовал покинутой царице Яхмос, но новая фаворитка, хоть и не смогла собрать вокруг себя достаточно сторонников, всё же сумела привлечь внимание Неспящего Ока.
Пленная митанийская царевна оказалась достаточно умна для того, чтобы  держаться вдали от государственных дел и политических решений, определявших судьбу царства. Еще не царица, но уже могущественная госпожа, Лилат-ах безраздельно владычествовала над Тутмосом за закрытыми дверями царской спальни. Всем своим поведением она показывала Джехумери, что не желает и не стремится посягнуть на его власть. Она только женщина, слабая и беззащитная, отданная во власть сильному мужчине, царю, и её дело ублажать его плоть и успокаивать дух, веселить сердце. Дело же Джехумери – мудро править Та-кемет, хранить мир и благополучие царства, приумножать его богатства и заботиться о благе народа. В конце концов первый советник успокоился, а успокоившись, решил получше приглядеться к новой наложнице.
Джехумери не был глупцом, а Лилат, несмотря на природную хитрость, все же была слишком неопытна и молода, чтобы скрыть свои помыслы и устремления от верховного жреца. Он скоро понял, что эта прекрасная юная женщина коварна и честолюбива, сердце её тверже камня, а душа окутана тьмой. Митанийка молилась Великой богине и называла луну своей покровительницей, упрямо отвергая египетских богов. Ритуал почитания митанийского божества был ему незнаком, а царевна творила свои обряды втайне от остальных женщин, живущих вместе с нею в гареме.
Если царица Яхмос жила затворницей на женской половине и редко покидала собственные покои, то Лилат-ах днем и ночью находилась возле царя. В те дни верность Джехумери фараону и его преданность Амону подверглись испытанию. Митанийка обычно лежала на высоком ложе, укрывшись за многочисленными занавесками, но старший жрец, призванный в покои царя для беседы с глазу на глаз, все время чувствовал её пристальный, внимательный взгляд. Он жег ему затылок и спину, заставляя обливаться горячим потом. Мысли разлетались потревоженными птицами, Джехумери терял нить разговора, путался и просил прощения у  удивленного фараона. Такая рассеянность была ему прежде несвойственна, но сейчас Джехумери не узнавал себя. Образ женщины, лежавшей на покрывалах посреди огромного ложа, нагой и прекрасной, дразнил его, маня нарушить запреты, отречься от прежних клятв и вкусить от сладчайшего плода греха.
Дни он заполнял государственными делами, строгим постом и молитвами, метался между дворцом, храмом Амона и пустыней, наблюдая за ходом работ. А ночами страдал, как всякий мужчина, желающий обладать женщиной, для него недоступной.
Так родилась его ненависть к фараону; и Лилат тотчас узнала об этом, разглядела слабые ростки и позаботилась о том, чтобы они выросли и окрепли. Всё чаще старший жрец ловил на себе её взгляд, но теперь глаза митанийки ласкали и обещали,  молчаливо говорили с ним, и каждое слово дарило Джехумери надежду…
Знала ли она, какой страшной властью обладала над ним? Знала или хотя бы догадывалась? Наверное, да, иначе бы не рискнула всем – честью и самой жизнью, - и не пришла бы к нему среди ночи, не открыла перед ним душу.
Завороженный, Джехумери выслушал её, не проронив ни слова в ответ, он, словно зверь, втягивал ноздрями исходящий от нее запах, вслушивался в шелест прозрачных одежд, сквозь которые, будто жемчужина, просвечивало её дивное тело. Как желает он сорвать с нее все покровы, опрокинуть на ложе и взять себе то, чем владел лишь один человек в целом мире. А Лилат, будто угадав его мысли, встает с колен и подходит ближе, вплотную. Касается горячего лба разрисованной ладонью, а когда опускает руку, полы прозрачного одеяния расходятся в стороны, на мгновение ослепив Джехумери.
Множество жестоких испытаний должен был пройти Джехумери, чтобы приблизиться к Амону и стать его главным жрецом. Но став им, очутился лицом к лицу с последним, самым трудным испытанием – искушением красотой. И не выдержал его, поддался соблазну…
То, о чем спрашивает его Лилат-ах, есть величайшая тайна Амона, тайна, которую свято хранят и оберегают от непосвященных его служители.
- Тебе известно... - начал жрец после долгого молчания, и голос его звучал тихо и глухо. – Тебе известно, что в начале времен Та-кемет правили боги, и первым фараоном стал Амон, взявший себе имя Ра? Когда Амон пожелал вернуться в свои небесные чертоги, он выбрал себе наследника и своими руками возложил на него священный урей. Человек по имени Менес был его сыном, рожденным от смертной женщины, и имел половину божественной крови. Таков был дар Амона своим потомкам…
Не отрывая взгляда от лица женщины, Джехумери положил обе руки ей на плечи и притянул к себе.
- Менес прожил долгую жизнь и умер, охотясь в болотах на бегемота. Его души не попала в Аменти, а вознеслась к божественному отцу. Его сыновья и дочери, правившие после него, жили дольше любого из своих подданных и умирали, устав от долгой жизни, но не одряхлев членами и не утратив силы… Это магия Амона-Ра, его благословение царям Обеих Земель.
Лилат стояла в его объятиях, не шевелясь, и ловила каждое слово. Губы её приоткрылись, и Джехумери боролся с искушением впиться в них яростным поцелуем. Но совладал с желанием и продолжил рассказ.
- Тайна детей Амона известна лишь его жрецам, она переходит из уст в уста от прежнего верховного жреца к следующему. Мой наставник передал  её мне вместе с посохом и талисманом бога. Госпожа моя… - прерывистый, тяжкий вздох вырвался у него, вздох, так похожий на мучительный стон.
Он желал эту женщину более всего на свете и ради того, чтоб утолить свою страсть, готов был предать даже бога.
- Я не дам увянуть твоей красоте, которой ты так дорожишь… - прошептал он чуть слышно, касаясь губами бронзового лица митанийки. – Сами боги желают, чтобы ты присоединилась к сонму вечно живущих, и направили тебя ко мне, ибо я служитель Амона. Через твой сон они передали мне свою волю… О Лилат… - проговорил Джехумери за миг до того, как прижаться к её сладкому рту. – О Лилат, стань моей, и я обещаю, что врата в царство Осириса будут навсегда заперты для тебя.

Отредактировано Jared Gale (2016-05-04 09:45:16)

+1

13

[NIC]Фиона Паркер[/NIC][AVA]http://s7.uploads.ru/lIiwz.jpg[/AVA]Эти стены, покрытые фресками, видели многое и спустя тысячелетия оставались единственными уцелевшими свидетелями минувших событий. К сожалению, а может быть, к счастью, они были немы и не могли поведать об увиденном. Тайны царского дворца в Хамунаптре и века спустя были надежно погребены под толщами песка, а с течением времени руины всё глубже уходили под землю.
Здесь, в этих стенах, под высокими сводами текли реки человеческой крови и люди, лишенные дома, отчизны, семьи, терпели невыносимые муки и умирали, отдавая последнее, что у них еще оставалось – свою кровь.
После того, как верховный жрец Джехумери открыл тайну крови Амона своей возлюбленной Лилат, митанийская царевна убедила отвезти её в Хамунаптру, чтобы принять участие в чудовищном ритуале. То, что совершили эти двое, стало вскоре известно фараону Тутмосу. За дело взялись судьи, и тогда явилось свету еще одно злодеяние: нарушив священные клятвы, Джехумери осмелился на неслыханное и совершил плотский грех с наложницей фараона!
Да, эти стены видели немало смертей и страданий… Но справедливость и кара Маат настигла виновных и наказание совершилось руками служителей Амона; верховный жрец Джехумери, согласно решению судей, был приговорен к ужасной смерти – ему вырвали язык и мумифицировали заживо на глазах у его сообщницы, которую держали за руки двое жрецов. После того, как тело Джехумери положили в сколоченный наспех деревянный гроб, Лилат без чувств упала к ногам стражников.
Гроб с телом бывшего верховного жреца был зарыт в неглубокой могиле, чтобы шакалы могли без труда добраться до трупа и так осквернить его кости.
Для Лилат фараон избрал другую казнь…

Фиона на мгновение прикрыла глаза, погрузившись в воспоминания. От образов, мелькавших у нее в голове с калейдоскопической скоростью, и сейчас захватывало дух и стягивало сладким предчувствием в животе. Пытки, которым подвергли Лилат, были ужасны – её страшные, дикие крики спустя столетия звучали у Фионы в ушах, и она просыпалась порой среди ночи, не понимая, где находится и сколько прошло лет. Время текло незаметно и непрерывно, просачивалось сквозь пальцы как горячий песок. Но голос Лилат она забыть не могла, как ни старалась. А часто и сама вспоминала его, мысленно возвращалась в тот жаркий день, когда охрана гарема ворвалась в покои митанийской наложницы и за волосы выволокла её из опочивальни. Женщины высыпали из своих комнат, в страхе глядя на то, как стража тащит митанийку по полу, а та визжит и цепляется за плиты скрюченными пальцами. От сломанных ногтей  за ней тянутся кровавые полосы, а она всё пытается вырваться, уползти, убежать…
В тот день фараон призвал к себе дочь и долго молчал, стоя рядом с ней на широком балконе, и глядел туда, где кончалась пустыня и солнце оплавило горизонт.
Неферубити уже знала, что отец приказал казнить наложницу, но ей было неизвестно, что перед смертью Лилат должны были подвергнуть мучениям. Ей сказал об этом отец. Взял царевну за руку, он отвел её в пыточную и поставил перед распятой на дыбе Лилат – голой, с содранной, висящей лохмотьями кожей, с сожженными до костей коленями. От былой красоты митанийки ничего не осталось, перед царевной висел избитый и ободранный кусок мяса, окровавленный, источающий мерзкую вонь. Но живой.
Египтянка почувствовала, что отец больше не держит её, не сжимает ладонями плечи – и шагнула вперед, снизу глядя на повисшую на ремнях женщину. Лилат мелко дрожала, царевна слышала, как она дышит – глухо, со свистом, - и как скрежещет зубами; втягивала тонкими ноздрями исходящий от нее запах и умирала от желания вонзить зубы в рассеченную плетью плоть. 
Фараон у нее за спиной махнул палачам, и те почтительно отстранили царевну, одновременно вытащили  длинные прямые ножи. Один из них ухватил митанийку за правую грудь, оттянул и ловко отсек ножом.
Неферубити пошатнулась, оглушенная страшным криком, заметавшимся среди каменных стен. А Лилат всё кричала и кричала и умолкла, когда другой палач прижег ей рану.

Эва протяжно скулила, словно боль, которую она испытывала, становилась с каждой секундой сильнее. Эмилия, получив от наставницы «добро», бросила принесенные вещи и побежала к выходу. Не побежала, конечно, просто быстро пошла – бегать в таких местах не стоило вне зависимости от сложившейся ситуации. Любой неосторожный шаг, поспешность могли закончиться травмой.
Проводив девушку взглядом, Фиона перенесла внимание на стонущую коллегу. И очень вовремя, надо сказать, поскольку та (откуда только силы взялись!) приподнялась и обрушилась на нее всем весом, опрокинув навзничь. Вместе они упали на каменный пол: Фиона внизу, а Эва прижалась к ней, тяжело и громко дыша и лихорадочно блестя глазами. На мгновение Фионе показалось, что зрачки у Ториан превратились в горящие красные точки; коллега совершенно перестала себя контролировать, ерзала и пыталась поцеловать Фиону. И от этого становилось действительно жутко… наверное потому, что такое поведение мало походило на то, как Эва Ториан обычно себя вела. Особенно по отношению к ней, Фионе.
Она почти добилась своего, засунула язык Фионе в рот, а между ног протолкнула колено, как вдруг над ними затрясся потолок.  Эву это немного отрезвило, она остановилась и вскинула голову, растерянно моргая, а затем и вовсе скатилась с ошеломленной Фионы и резво поднялась на ноги.
Та машинально ухватилась за протянутую ей руку, встала и тоже прислушалась. Вокруг было тихо, но следовало учесть, что они находятся глубоко под землей и, возможно, наверху всё не так спокойно, как им кажется.
- Подожди. Эва, стой! – вскрикнула Паркер и на всякий случай схватила Ториан за руку.
Она снова напряженно прислушалась. Вокруг по-прежнему царила тишина. Камни перестали сыпаться им на головы, пыль рассеялась, и стало легче дышать.
- Не беги. Кто знает, что там случилось…
Вместе они добрались до лестницы, ведущей на поверхность, освещая себе путь фонариками. Взрыв разрушил насыпь, которую соорудили рабочие, когда раскапывали лаз, и проход был полностью завален песком и камнями. Они долго звали Эмилию, но в ответ не донеслось ни звука, и в конце концов Фиона сказала, присев на торчащий из земли валун:
- Будем надеяться, она успела подняться до того как произошел взрыв.
Подняв глаза на Эву, она добавила:
- С ней обязательно всё будет в порядке. Наверное, рабочие нарушили технику безопасности, когда переносили взрывчатку из лагеря.  Ты ведь помнишь, профессор Симмонс постоянно ругался с ними из-за этого…
Сказать по правде, Фионе было очень не по себе. Она старалась успокоить Эву, помня об её чувствительности и эмоциональности. Но ситуация, в которой они оказались, давала все поводы к беспокойству. Без еды и имея при себе минимальный запас воды они долго здесь не протянут. Оставалось надеяться, что другие члены группы не пострадали от взрыва и скоро начнут разбирать завал, чтобы их коллеги могли выбраться на поверхность.
А до тех пор они были заперты в подземной ловушке…

+1

14

[NIC]ЭВА ТОРИАН[/NIC]
[AVA]http://i79.fastpic.ru/big/2016/0503/ce/b947d85a91df82ef52b5d694942888ce.gif[/AVA]
[SGN]http://i77.fastpic.ru/big/2016/0503/4d/d88d6d900fa81a6329b14ede662a0f4d.gif[/SGN]

Сказать, что Эва была напугана – это ничего не сказать. Девушка, как могла пыталась  взять себя в руки, но ее колотило со страшной силой, и причиной тому были разные обстоятельства. После того, как раздался взрыв,  все ее мысли обратились именно к этому происшествию. По звуку было ясно понятно, что этот взрыв не природного происхождения, да и запах, который пробирался к ним через толщу камней, говорил о том, что взорвался далеко не газ, который мог соединиться с каким-то веществом и вызвать взрыв. Здесь было что-то совсем другое,  и Ториан категорически отказывалась думать о том, что это был преднамеренный взрыв. Хотя…и такого варианта она, естественно, не отметала. Ведь они докопались до чего-то страшного…Она чувствовала это каждым сантиметром кожи, чувствуя как на нее действует это место. В составе одной группы она однажды оказалась на раскопках древнего поселения племени, которое жило еще во времена древних Майя. Тогда она спускалась в  пещеру и чувствовала,  как на нее давят стены, как давят газы, которые собрались за это время в пещере. Тогда она очень долго отходила от этого места, пришлось даже обратится за помощью к врачам. Но здесь….Здесь все было совершенно иначе. Физически она себя чувствовала замечательно, если не брать в расчет то, что было тяжело дышать из-за пыли и грибков, которые разрослись по всем стенам этой пещеры. Здесь было на удивительно влажно, и все это попросту не давало нормально дышать. Но это было не столь страшно, она переносила и большее. Все естество Эвы бунтовало против того, что бы спускаться сюда и в тоже время манило, звало, шептало на ухо, словно ласковый любовник, предлагая себя и те тайны, которые здесь захоронены.  С первых же шагов она почувствовал, что была уже здесь. Но как она могла здесь оказаться, если эта была первая экспедиция в пустыне Сахара? Она же не могла сойти с ума и забыть значительный отрезок своей жизни?
Все эти вопросы толпились у нее в голове, перемешиваясь с теми, что возникали снова и снова. Что могло случиться там наверху, что случилось с Эмилией, потому что девушку не было слышно, и что вообще это за место. И почему ее до сих пор так трусило. Она поглядывала на Фиону и вспоминала отрывками, что творила только недавно и лицо моментально багровело. Это было страшно и непонятно, настолько страшно, что хотелось спрятаться в угол, обхватить руками голову и кричать, лишь бы не слышать этих голосов в голове. Да, пусть Ториан могут признать невменяемой, но она слышала голоса. Тихо, не так отчетливо, как кто бы то говорил рядом, но они преследовали ее, как только она спустилась сюда и только разговоры с девочками, какие-то отдаленные мысли не давали этим голосам стать громче. Эва как могла, гнала их от себя, как могла отгораживалась от того состояния сумасшествия, которое периодически накрывало ее с головой. Я ученый. Я все могу объяснить с научной точки зрения. Не я, значит,  Фиона наверняка все сможет разложить по полочкам. Остальное все не важно, остальное это просто последствия газов, которые здесь находятся. Наверняка они как-то действуют на мое сознание, поэтому в голове одна сплошная каша. В какой-то момент Ториан ужасно захотелось выбраться на поверхность. Глотнуть даже пусть раскалённого, но воздуха. Здесь сложно было сориентироваться, наступил вечер, зашло ли солнце или нет. Страшные догадки проникали в ее голову, но она старалась не думать об этом. Первым порывом было одно – броситься на помощь Эмилии, которую могло попросту завалить камнями и песком, что осыпался сверху. Она находилась ближе к выходу, ближе к очагу взрыва, поэтому могла пострадать. Но крепкая рука Фионы дернула ее обратно, заставив остановиться и обернуться, вслушиваясь в ее слова и голос. Девушка была тоже напугана и взволнована, но держалась куда спокойнее, чем Ториан. В который раз она подивилась, как эта девушка могла держать себя в руках. Как ни хотелось, Ториан это признавать, но это было колоссально хорошим качеством в их профессии. Именно поэтому она даже не стала с ней спорить, осматривая помещение, в котором они словно оказались в первый раз.
Вместе они поднялись по лестнице и наткнулись на тупик, который появился во время взрыва. Множество камней и валунов, вперемешку с песком засыпали наглухо проход дальше. Эва с трудом смогла сдержать слезы, втягивая носом воздух. Эмилия...Ей было страшно и ужасно думать о том, что девушка оказалась похоронена под этим завалом. Не сдержавшись, девушки начали звать свою коллегу, но в ответ им была лишь тишина и эхо, которое разносилось по пещере,  возвращаясь обратно к ним. Словно уловив почти истеричное настроение Ториан, Фиона села на валун и заговорила, успокаивая девушку. Эва как могла старалась думать о том, что Фиона права. Что быть может, это просто несчастный случай, но даже с таким раскладом ей было чертовски страшно. Они были погребены здесь без еды и почти без воды, ведь они не рассчитывали пускаться надолго и далеко. А уж мысли о том, что из-за халатности рабочих могла пострадать девушка, выводил ее из состояния равновесия.
- Фиона, какая ошибка, они совсем умалишённые? Неужели они не понимают, что вот из-за такой ошибки мог пострадать человек? В конце концов, все мы могли пострадать? – Эва дернула плечом, раздражительно поморщившись, и в какой-то момент села рядом на землю, низко опуская голову, стараясь дышать ровно и спокойно, ведь здесь дышать было и без того сложно,  а она теряла живительные запасы воздуха. Ториан надолго замолчала, а потом подняла голову, сталкиваясь взглядом с Фионой. – Ты не думаешь, что этот взрыв был специальным? – Заговорила она тихо, словно их мог кто-то подслушать и догадаться. – Помнишь,  у нас среди местных рабочих было пару человек, которые категорически не хотели ввязываться в это и кричали о каких-то проклятиях, которые могут случиться, если продолжим работу. А потом они попросту отказались работать и исчезли. – Эва начертила пальцами на песке какой-то узор и судорожно выдохнула.  – Мне кажется, что кто-то хочет, что бы мы отсюда не выбрались… - Эва снова замолчала, чувствуя,  как в голове начинает шуметь и через этот шум  были слышны голоса. Она дернула головой, словно отгоняя наваждение и снова заговорила. – В любом случае нам нужно как-то продержаться тут…Завалы мы сами не разберем. Будем надеяться, что с Эмилией все хорошо. – Ториан встала. – Зато у нас есть возможность все подробнее изучить. – В Ториан снова стало просыпаться исследовательское любопытство, подталкивающее ее туда, вглубь, что бы изучить и проверить свои мысли.
Они вместе встали и двинулись обратно в огромную залу, где на стенах были изображены потертые рисунки. Ториан шла чуть спереди. Всматриваясь в рисунки и останавливаясь перед какими-то. В глубине души снова начало зарождаться чувство трепета и восхищения. Она смотрела на рисунки, смотрела и трогала тонкими пальцами, чувствуя,  как дышат эти рисунки. Но дойдя до одного и схватив его взглядом, она остановилась как вкопанная, чувствуя,  как голоса начинают звучать сильнее. Отчетливее, чем другие проступало изображение двух девушек в масках. Судя по цвету можно было догадаться, что это золото. Они загораживали все лицо, а тела были расположены навстречу друг другу. Согнутые ноги, выставленные вперед руки, в которой у каждой было видно оружие…Сделав еще один шаг вперед, она почти оказалась вплотную. Прищурив узкие глаза.
Она помнила этот день. Помнила.

Фивы. 1490 год до н.э, время правления Фараона Тутмоса 1.

Лилат почти не дышит, она впивается глазами в его лицо, всматриваясь в то, как его глаза блуждают по ее лицу. Она прекрасно знает, как восхищается ею Джехумери. Прекрасно знает, какие эмоции вызывает у него, и пользуется этим. Тянется к нему, следит взглядом, соблазняет, одуряя своим запахом словно ядом. Она знает,  как грешны помыслы, она знает,  как опасна эта игра. Но разве не стоит эта игра свеч? Разве не хочется ей окунуться в эту тайну, что хранит мудрый жрец. Она слушает каждое его слово, приоткрывая рот, словно через дыхание впитывает в себя тайную информацию, слушает и внимает каждому его слову. Тянется к нему и дышит одним воздухом вместе с ним, чувствуя,  как по телу бегут мурашки возбуждения от того, что происходит, от того, что она слышит.
- Я не дам увянуть твоей красоте, которой ты так дорожишь… - Царица задрожала, чувствуя,  как колотится сердце, как к горлу подступает тихий стон удовольствия и наслаждения. Его крепкие руки касаются ее плеч, не боясь размазать запретный рисунок, который нанесён ей на все тело. Указание самого фараона, что бы видеть, что никто не смел прикоснуться к ее прекрасному телу. -  О Лилат, стань моей, и я обещаю, что врата в царство Осириса будут навсегда заперты для тебя. – Женщина отрывается от его губ, словно не желая быть с ним настолько рядом. Отходит на несколько шагов назад, слыша,  как отчаянно стонет Джехумери, как хочется ему коснуться ее снова, почувствовать вкус ее губ, ощутить как сладко ее тело, размазать эти рисунки, давая понять им обоим, что даже приказ фараона ничто по сравнению с желанием и страстью, которой он пылает к ней. Даже Боги не могут остановить это порочное деяние. Лилат дрожит от желания и страсти, ее тонкие тело трепещет в предвкушении того, что должно случиться. Она мягко скидывает с плеч свою накидку, трогает пальцами пояс набедренной повязки…и в одно мгновение ее бронзовое тело оказывается обнаженным в свете луны.  – Я твоя, Джехумери. Только твоя… - Шепчет она словно кошка, делая шаг вперед одновременно с мужчиной, и их тела сплетаются в одном страстном позыве, нарушая все мыслимые и немыслимые законы этого мира.
Он впивается в ее тело  с такой страстью и нетерпением, что Лилат сама теряется в этом желании, в этом сумасшедшем и нестерпимом удовольствии.
Он ласкает ее тело и пробует на вкус так сладко, что ему приходится зажимать ладонью пухлые губы, чтобы не было слышно криков, которые можно принять за крики боли.
Он берет ее снова и снова, теряя рассудок и остальные мысли, а она раскрывает перед ним свои врата. Такие порочные и такие сладкие на вкус.
На грани между ночью и рассветом, Лилат медленно выскользнула из рук потерявшего силы мужчины, и уснувшего и наклонилась к его уху, прошептав чуть осипшим голосом.
- Я выполнила часть договора, Джехумери. Теперь твоя очередь… - Она выпрямилась, накидывая на бедра повязку, а на плечи накидку и выскользнула из покоев жреца, намереваясь до утра проскользнуть в свои покои. Уже подходя к себе, она увидела мелькнувшую тень и замерла, осматриваясь. Взгляд уцепился за подол  бедного платья, и Лилат вскинула голову, понимая, кто прячется от нее.
- Выходи, Амона, незачем прятаться от своей царицы. – Голос ее низкий и спокойный, но сердце больно ударилось об ребра. Ее служанка то ли следила за ней, то ли дожидалась у покоев. В любых случая этого не должно было произойти. Девочка лет четырнадцати вышла из-за колоны,  с низко опущенной головой и что-то начала лепетать в свое оправдание. – Подними на меня голову, Амона и перестать бурчать, ты же знаешь, как я не люблю, когда ты так мямлишь. – Девушка послушно подняла голову на госпожу, и взгляд ее уцепился за размазанный рисунок на руках и теле госпожи. Зрачки девушки моментально расширились, и Лилат уловила ужас в ее глазах.
- Я ничего не видела, моя Госпожа. Ничего… - Лилат покивала головой и протянула девушке руки, улыбаясь.
- Конечно же, ты ничего не видела. Пойдем, я хочу тебя о кое-чем попросить. Выполнишь, и я награжу тебя невероятной красотой. Ты же любишь мои украшения. – Царица снова улыбнулась, подталкивая девушку в свои покои.  Они медленно прошли туда, где располагалась огромная ванная. Лилат разделась и плавно опустилась в еле теплую воду. – Вымой меня, Амона, а потом разукрась мое тело, ведь ты так любишь это делать. – Новая улыбка госпожи, и рабыня, кажется, осмелела и расслабилась. Она купала свою госпожу, с трепетом касаясь ее темной кожи. Мягкими перьями трепетно наносила узоры на ее руки, плечи, грудь и живот, тяжело дыша и стараясь унять дрожь в руках. Когда все было выполнено, Лилат надела повязку на бедра, но грудь оставила открытой. Она подошла к огромной шкатулке и вытащила оттуда рубиновое украшение, подаренное самим фараоном. Она подошла к перилам высокого балкона и подозвала к себе Амону.
- Ты заслужила подарок от меня. – Она вязала тонкую и дрожащую руку девушки, вкладывая в ладони украшение и зажимая своими пальцами, поверх ее кулака. Рабыня дернулась, словно от проказы, не веря своим глазам и снова что-то начала бормотать. – Ты не осмелишься идти против моей воли, Амона. А я хочу, что бы это украшение было у тебя. Это подарок твоей царицы, так прими же его.  – Голос Лилат стал тверже, и он словно отрезвил девушку. Она кивнула и прижала украшение к груди, повернувшись лицом к своей хозяйке, а спиной к перилам. Лилат долго молча смотрела в ее красивое лицо. Эта девочка была одной из ее любимых служанок, она всегда была рядом, но сейчас она была истиной опасностью для Лилат, и женщина даже ненадолго опечалилась о том, что случилось в следующее мгновение.
Царица вскинула руку настолько быстро, что служанка не успела даже сориентироваться, и схватила ту за шею, сцепляя пальцы, замечая,  как от ужаса расширяются глаза Амоны.
- Ты оказалась не в том месте, и не в то время. – Тихо прошипела царица и толкнула несчастную через перила, слыша, как мгновенно обрывается ее отчаянный крик. В руках у нее по-прежнему было зажато украшение. Еще немного и на случившееся слетятся слуги, но Лилат сможет все объяснить. Ведь это она мирно спала в своих покоях, ведь это ужасная рабыня посмела посягнуть на драгоценности своей госпожи, и ей ничего не оставалось,  как защищаться.
Лилат подняла голову к восходящему солнцу, смотря как первые лучи опаляют землю.
Где-то вдалеке были слышны радостные крики о том, что фараон поправился. Он жив.
Фараон жив.
Лилат развернулась к солнцу и трупу внизу спиной, и сделала шаг, прячась в темноте своих покоев от ненавистного ею солнца.

Отредактировано Terra Gale (2016-05-03 11:31:54)

0

15

[NIC]Фиона Паркер[/NIC][AVA]http://s7.uploads.ru/lIiwz.jpg[/AVA]Слушая Эву, Фиона невольно призадумалась, насколько случайным был взрыв, уничтоживший вход в подземелье. Она вспомнила, что, действительно,  спустя день или два после того, как они разбили в пустыне лагерь и наняли рабочих из числа местных жителей, кое-кто из феллахов (поначалу раскопки велись силами местных крестьян) наотрез отказался оставаться в этом районе Сахары. Когда их спрашивали о причинах, мешающих приступить к работе, они начинали нести сущую околесицу, ссылаясь на местное предание, повествующее о древнем царе, который предался Сету и, воздвигнув с его помощью дворец посреди пустыни, совершал в нем нечестивые жертвоприношения и проводил чудовищные обряды. Разумеется, у человека образованного, а тем более ученого, подобные объяснения могли вызвать лишь снисходительную улыбку. Немалая часть коренного населения Египта живет в убогих глиняных хижинах и, как столетия назад, крестьяне продолжают верить в то, что ветра, которые гонят пески на возделанные поля и уничтожают посевы, есть не что иное, как дыхание злобного Сета, а вой шакала кажется им стенаниями и воплями подвластных богу демонов.
Эти люди обладали мифологическим сознанием, на него не оказывала никакого влияния смена времен и эпох. Менялись правители, разрушались и создавались царства, Египет пал под натиском арабов, а местные жители по-прежнему опасались покидать свои жилища после захода солнца, когда силы зла безраздельно властвуют над миром.
- Вспомни, сколько было разговоров о проклятии фараонов, когда Говард Картер нашел гробницу Тутанхамона, - ответила Фиона, садясь поудобнее и вытягивая гудящие ноги.
- Посмотри на этих людей. Для них предания ветхой древности – не сказки, а реальность. Нам необходимы доказательства, чтобы подтвердить или же опровергнуть ту или иную теорию, а они… просто верят во все это. В проклятия, ожившие мумии, фараона-отступника, предавшегося злу и сделавшегося слугой темного бога Сета, повелителя пустыни.
Паркер пожала плечами, выражая презрение к таким людям.
- Кто они такие? Бедняки, которые не знают, смогут ли купить завтра хлеба и дров, чтобы развести костер и согреться ночью. Египтяне с арабскими именами, мусульмане, совершающие намаз пять раз в день и носящие под одеждой амулеты от дурного глаза с изображениями ока Ра. Скажи им, что христианское распятие спасет их поля от засухи, а их самих убережет от беды – и они тут же нацепят его на себя вместе с «ключом жизни». Для них нет никаких различий между садами Джаннат с гуриями, которые обещал своим сподвижникам пророк, полями Иалу или описанными в Библии райскими кущами.
Поймав внимательный взгляд коллеги, молодая женщина смешалась и чуть покусала губу.
- Не думаю, что взрыв был организован специально с целью помешать нам найти захоронение. – Она слегка улыбнулась. - Эти времена давно прошли, к тому же… к тому же, все ценные находки уже сделаны. Как говорится, всё украдено до нас.
Она подмигнула Эве и тоже встала.
- Сама подумай, что такого важного мы можем здесь обнаружить?
Она обвела вокруг себя рукой и вопросительно подняла брови, не сводя глаз с Ториан.
- Скорее всего, это место служило загородной резиденцией фараонов, когда они покидали Фивы и отправлялись в пустыню, чтобы самим следить за ходом строительства своей будущей гробницы. Честное слово, Эва… - продолжила она, устремляясь вслед за коллегой, которая, не обращая внимания на её слова, зашагала назад по проходу, возвращаясь к тому месту, откуда они недавно пришли. – Честное слово, тебе пора перестать читать книги Роллинса. Он слишком много фантазирует, а ты веришь, что в его романах есть еще что-то кроме вымысла. Эва, пожалуйста, не беги… Эва!
Но та все быстрее уходила вперед, не оглядываясь, вынуждая Фиону ускорить шаг.
Она была уверена, что коллега разозлилась, ведь Фиона умышленно – и не раз! - наступила ей на больную мозоль. Увлечение Эвы приключенческой литературой и детская вера в то, что  чаша Грааля, Ноев ковчег, копье Судьбы, перстень царицы Савской и копи царя Соломона действительно существуют, не раз становились предметом насмешек со стороны других ученых и её собственных коллег. Эва нисколько не сомневалась, что предметы и события, о которых повествуют мифы и предания – реальны и обладают ровно теми свойствами, какие им приписывают. Эту убежденность она унаследовала от деда и, как и он, стремилась во что бы то ни стало доказать свою правоту. Фиона была достаточно наслышана об Эве Ториан, еще когда подыскивала себе место работы. Она получила предложения от нескольких крупных университетов и в итоге выбрала тот, где работа Эва. Ей было любопытно взглянуть на человека, заявившего, что мифическая Хамунаптра, иначе говоря, Город мёртвых, в котором фараоны восемнадцатой династии хранили свои сокровища, а во времена правления Тутмоса Первого превращенная им в святилище бога Сета, на самом деле существовала. И она берется отыскать это место, если только университет возьмет на себя финансирование экспедиции.
Само собой, руководство университета отклонило предложение профессора Ториан, посчитав его чересчур смелым и не имеющим под собой никакой доказательной базы. Однако с тех самых пор Фиона уже не выпускала коллегу из поля зрения и пристально следила за её успехами и неудачами.
Ториан рвалась к своему собственному Невероятному Открытию и, почуяв грядущий успех, закусила удила. Раскопки в Сахаре привели её к подземным развалинам, сохранившимся практически в нетронутом виде, что являлось поистине чудом. И остановить её теперь не смог бы даже сам Сет.
Она нагнала Эву в зале и встала у нее за левым плечом, пытаясь разглядеть то же, что и она.
На стене между двумя колоннами была изображена сцена из придворной жизни; кто-то из ближайшего окружения фараона или членов его семьи, возможно, дочь или сестра, готовились вступить в ритуальный поединок во время праздничного пира. Обе женщины были в защитных масках, в руках они держали парные саи – клинковое оружие, внешне похожее на трезубец с укороченным древком. Художнику удалось придать фигурам бойцов напряжение, сделать их выразительными.
Фиона неслышно шагнула вперед и положила обе руки Эве на плечи.
- Это был праздник по случаю выздоровления фараона… - прошептала она, сжимая ладони.

Фивы, 1490 год до н.э., время правления фараона Тутмоса I

http://s2.uploads.ru/bfJBw.gif

Это был праздник по случаю выздоровления фараона, устроенный им в Большом зале. Длинные столы из кедра и кипариса ломились от яств, за ними пировали приближенные царя, воины, иноземные посланники и жрецы. Фараон восседал на высоком помосте под балдахином с изображением солнечного диска. Рядом с ним стояли еще два трона и четыре деревянных кресла и накрытый стол. По правую руку от Тутмоса сидели его сыновья, левая сторона предназначалась для женской половины царской семьи, но два из четырех кресел пустовали.
Дочь царя Неферубити и его любимая наложница Лилат-ах стояли внизу помоста, друг против друга, спрятав лица под отлитыми из золота масками, держа в обеих руках отполированные до блеска боевые трезубцы. Воздух в зале был пропитан запахом корицы, которую по приказу фараона собирались всю ночь жечь в жаровнях. Двери в зал затворили, едва был подан знак к началу пиршества. Фараон поднял руку, призывая собравшихся к тишине, и когда все смолкли, кивнул, приказывая женщинам начинать бой.
Мужчины, сидевшие за столами, с интересом следили за коротким и яростным поединком, развернувшимся посреди зала. Противники оказались равны друг другу в умении обращаться с оружием, они не кидались в бой, сломя голову, но выжидали и обменивались ложными выпадами. Со своего возвышения Тутмос с удовольствием смотрел, как его старшая дочь метнулась вперед, стремясь достать соперницу клинком, а та скользнула в сторону, и блеснувшее в отблесках огня тройное острие разрезало нагревшийся воздух. Неудача разъярила царевну; она напала снова, но митанийка вновь увернулась и выбросила вперед правую руку, сжимавшую трезубец. Те, кто сидели ближе других, увидели, как на плече их царевны появилась первая царапина. По залу пронесся сдержанный ропот.
Неферубити удобнее перехватила оружие и ринулась на Лилат. Дальнейшее походило на схватку двух обезумевших от ярости львиц. К чести фараона, его наложнице тоже немало досталось от юной царевны. Когда владыка поднялся со своего места и, хлопая в ладоши, не спеша сошел с помоста, митанийка с трудом стояла, припадая на правую ногу, а с Неферубити ручьями тек пот, смешиваясь с кровью из раны.
- Прекрасно, дочь моя, прекрасно! – провозгласил фараон, обняв дочь.
- Позовите лекарей для моей любимой дочери Неферубити и моей возлюбленной Лилат-ах, пускай позаботятся об их ранах. Перемените одежды и возвращайтесь к нам, - добавил он, отпустив от себя царевну.
Низко склонившись, Неферубити медленно пошла прочь, стараясь держаться гордо и прямо и краем глаза следя за соперницей. Та, хоть и заметно хромала, тоже держалась уверенно. Ей хватило сил даже на то, чтобы  жестом отстранить подбежавших рабынь. На мгновение взгляды их встретились и столкнулись, как прежде – клинки, и обе отвели глаза, удалившись каждая в свою дверь.

Вернувшись в свои покои, царевна в гневе сорвала с себя повязку-схенти, которую надевали женщины, собиравшиеся участвовать в ритуальном поединке, и упала на ложе, глотая слезы. Хотя она и получила от отца похвалу, но видела, что не сумела победить митанийку. Тутмос остановил бой, когда понял, что дочь может проиграть. В этот раз удача была на стороне Лилат. Но отец проявил снисходительность и великодушие, не дав Неферубити испить из чаши позора.
Лекарь, такой же евнух, как и прочие обитатели женской половины, внимательно осмотрел рану, приготовил целебную мазь и наложил повязку. Когда он ушел, в опочивальню вошли рабыни. Они окружили царевну и помогли ей лечь в ванну. Закрыв глаза, Неферубити нежилась в теплой воде, в которой плавали лепестки цветов, и не повернула головы, даже когда скрипнула дверь…
- Исет, где ты ходишь? Подай ткань и вытри меня.

Отредактировано Jared Gale (2016-05-04 09:43:35)

+1

16

[NIC]ЭВА ТОРИАН[/NIC]
[AVA]http://i80.fastpic.ru/big/2016/0503/be/098bb63ab3b0f64833b228a16dc885be.gif[/AVA]
[SGN]http://i79.fastpic.ru/big/2016/0503/cf/5febd22bdaaa46dc3495cbb9569a0ccf.gif[/SGN]

Это действительно было так. Эва Ториан была полностью погружена в исследования своего деда, который скоропостижно скончался от болезни, с которой не смог справится. Да и прожил он достаточно, хотя девочке казалось, что он еще не успел сделать столько много, что именно она стала его преемницей и была просто обязана связать свою жизнь в поисках того, чего ему не удалось найти. Ториан, хоть и была ученым до мозга костей, но она не могла отказаться от той мысли, что в этом мире невозможно  все объяснить наукой. Дед вселил в ее маленькую голову мысль о том, что мир совершенно не изведан, что  есть уголки планеты, еще не тронутые человеческой рукой, и что именно там хранятся все самые невероятные тайны и загадки. Эва как сейчас помнила те истории, которые дедушка рассказывал ей, когда она уютно устраивалась перед камином в его кресле, а дед садился на пол и с таким воодушевлением рассказывал древние предания и сказания, о которых знал. Он делал это так, словно сам видел своими глазами все эти чудеса света. Порой он забывался настолько, что вскакивал на ноги и эмоционально жестикулировал, пытаясь доказать невидимым собеседником, что он прав, что не все поддается объяснению, что мир однажды об этом узнает! А потом он переводил невидящий взгляд, от которого становилось страшно, на свою внучку и говорил о том, что именно она докажет всем, что он был прав. Быть может именно это настолько врослось в ее сознание, что она уже не могла думать ни о чем другом, кроме этого.
Много препятствий она повидала за время своей работы. Чего только не пришлось пережить молодому исследователю, девушке, ради того, что бы ее более менее начали воспринимать серьезно. Насмешки, ухмылки, репутация ее деда, все шло против нее. Но упорством и старанием, она доказала, что не просто очередная искательница путешествий, она та, кто способен найти эти самые тайны мира. И пускай даже сейчас, мало кто верил в то, о чем она рассказывала и во что она верила, никто уже не смел так в открытую смеяться над ней, потому что она участвовала в таких экспедициях, которые приносили огромную славу и деньги университету. Несмотря на ее детское понимание, и веру в сказки, каждый раз Эва Ториан добивалась все новых и новых успехов, медленно, но идя к своей мечте, добраться до того, что никто еще никогда не знал.
Но то, что делала из раза в раз Фиона, вызывал у Ториан приступы гнева. И если бы не растерянное состояние, в котором прибывала девушка, оказавшись заточена здесь, то скорее всего, она бы кинулась спорить с коллегой, так же эмоционально жестикулируя и пытаясь доказать ей то, во что Паркер отказывалась верить. Эва знала, она чувствовала, что это место хранит столько тайн, сколько они еще никогда не видывали. И дело было совершенно не в огромных богатствах, за которыми гнались большинство искателей. На удивление, и скорее всего, благодаря воспитанию деда, Ториан гналась не за этим. Ей хватало того, что платят ей в университете, она привыкла жить…можно даже сказать в бедноте. Но эту бедноту она полностью покрывала знаниями, которые для нее были настоящим богатством. Большим чем какие-то золотые монеты. И если она и хотела их найти, то только для того, что бы узнать, какие были украшения у древних людей, как они жили и чем расплачивались.
Эва всматривалась в рисунок, не отрывая глаз. Это было что-то удивительным. Качество, которое сохранилось спустя столько лет. Она щурилась, пытаясь смахнуть пот, который стекал у нее по лбу на глаза, а голоса становились все громче и громче, но теперь она не старалась их отогнать. Она смотрела на точеные фигуры девушек. Искусный художник смог изобразить их так, словно они были живыми. И Эве на мгновение показалось, что она видит, как они двигаются, как борются, показалось, что слышит, как звенят клинки и раздается приглушенный гул, тех, кто за этим наблюдал. И когда Фиона подошла к девушке сзади и сжала ее плечи пальцами, так сильно, то Ториан даже не обратила на нее внимания, лишь отголоском уловив ее голос, ее слова, которые она буквально сняла с ее языка. Втянув в себя воздух, Эва задрожала, чувствуя как по телу пробирается дрожь, словно легкий ток по проводам.
- Скажи мне, Фиона. Скажи только одно…Неужели ты не чувствуешь, неужели не слышишь, как эти стены разговаривают с нами. Откройся, впусти, и ты поймешь, о чем я говорю… - Ее голос стал низким, тихим и хриплым от волнения и переполняющих ее эмоций. Она была уверена, что это место хранит огромное количество тайн, которые они должны открыть. Просто обязаны, ведь тогда зачем все это? Зачем они остались здесь? И вместе с этим пониманием пришла еще одна правда – их специально заперли здесь, ведь народ, который живет много-много веков, знает больше их всех вместе взятых. – Я не верю, что для тебя богатства – это золото и драгоценности, я не могу поверить в то, что знания для тебя на втором плане. Ведь ты тоже слышишь их, слышишь ведь, Фиона.  И от этого тебе так же страшно, как и мне, потому что ты не можешь найти этому объяснения с точки зрения ученного. – Эва резко развернулась к девушке. Ее глаза внимательно смотрели в лицо Паркер, улавливая дрожь в ее теле. Она оказалась права, здесь происходило что-то, что не подается объяснению. Ее черные как ночь глаза держат взгляд коллеги.
Эти глаза. Этот взгляд.
Эву словно толкнуло в грудь, так сильно, что дыхание сбилось, и она резко развернулась в другую сторону. Проход там был заволочен темнотой, но она знала, что он есть. Не говоря ни слова, она скользнула в ту сторону, освещая фонариком свой путь. Она не слышала, зовет ли ее Паркер, или осталась на своем месте, рассматривать рисунки. Она чуть ли не бежала туда, куда ее волокла непонятная сила. Разум у девушки полностью отключился, а инстинкт самосохранения и подавно. Она вбежала в другое, более маленькое помещение и остановилась как вкопанная, вдыхая полной грудью и отдаленно чувствуя запах корицы.
Откуда здесь запах корицы?
Эва резко переключила фонарь на более мощный режим, не заботясь о том, что батарейки могут сесть быстрее, а неизвестно когда они смогут выбраться на поверхность. Свет был настолько сильным, что осветил почти все помещение. Полуразрушенные стены и руины, вот что она увидела. Но скользнув взглядом в середину, она увидела огромный бассейн. Это было похоже на то, что сейчас им зовется. Огромная ниша с каменными ступеньками, которые уходили вниз, видимо для того, что бы человек мог спуститься в…ванную. Мысль пронзила ее настолько резко, что девушка дернулась и подбежала к краю этого сооружения. Она отбросила фонарь в сторону и опустилась на колени. Словно намереваясь почерпнуть живительной влаги, словно видела и чувствовала эту воду. Видела, как она плескается от движения, словно чувствовала сладкий аромат от лепестков цветов, которые были наброшены вовнутрь.
Эва не слышала, как ее окликнула Фиона. Она уже не слышала ничего. Ее пальцы коснулись мраморного парапета и перед глазами все вспыхнуло яркими искрами, ослепляя и оглушая девушку настолько, что Эва в ужасе закричала.
Я была здесь! Мы были здесь!

Фивы, 1490 год до н.э., время правления фараона Тутмоса I

Как и думала Лилат, праздник по поводу выздоровления ее любимого фараона не заставил себя долго ждать. С первыми лучами солнца разносились крики по всему Египту о том, что любимый правитель встал на ноги. Что великий жрец смог сотворить то, что не смог сделать ни один лекарь. Лилат улыбалась, вспоминая слова Джехумери, она вспоминала его глаза и губы. Она отчетливо запомнила ту ночь, наполненную страстью, яростным желание, смешанным со страхом. С привкусом опасности и горечи. Она знала, на что идет, и она знала ради чего она на это пошла. Она была готова пойти на все, что бы выполнить волю Богов, которые сами дали ей понять, что они хотят принять ее в свои ряды, сделать бессмертной, сделать частью того мира, что им пока неизвестен. И ради этого, она была готова пожертвовать множествами жизней. Но сегодня, она была должна столкнуться лицом к лицу с еще одной противницей.
Фараон пожелал, что бы его любимые женщины схлестнулись в бою на пиру. Что же, Лилат была только рада той возможности, в которой она смогла бы показать себя не только искусной любовницей, но и великолепной воительницей, которой и была. Она еще раз улыбнулась, вспоминая ту ночь, когда пробралась в покои фараона с огромным кинжалом, одолев охрану. Никто и не думал, что маленькая и хрупкая девочка может оказаться настолько бесстрашна и хитра, что бы проскользнуть в покои фараона, отняв жизни сильных охранников. Никто не мог подумать, что она посмеет посягнуть на жизнь самого Тутмоса. И лишь только великий правитель смог ее остановить. И лишь только он мог влюбиться в характер яростной тигрицы.
И сейчас она стояла лицом к лицу с той, кого желала и ненавидела больше всех. Ниферубити, дочь великого правителя. Единственно желанное создание и такая же опасность для самой Лилат. Она смотрит на соперницу через прорезь в маске и медленно дышит, сохраняя полное хладнокровие, такое же, с каким скинула не так давно рабыню. Она знает, что младшая дочь фараона искусна в боях, но не так сильно, как она. Лилат даже не смотрит на тех, кто собрался вокруг, ее тело подрагивает от возбуждения и напряжения, которое держит все тело, доставляя какое-то сладостное и болезненное удовольствие. Это был их бой. Не для услады зрителей, не для того, что бы показать, кто сильнее и смелее. Не для всех. Для них обеих. Возможность воплотить ту холодную войну, которая велась между ними, в настоящий поединок. И Лилат была к нему готова.
Яростное противостояние двух девушек, двух главных женщин фараона, которых он пожелал столкнуть между собой, ради услады собственного глаза. Клинки мелькали быстро и яростно, рассекая воздух, когда одна из них промахивалась, ускользала от удара второй. Если для кого-то это и было постановочным спектаклем, то для них обеих это была настоящая битва.  Лилат держалась на высоте, ускальзывала от жалящих и не щадящих ударов соперницы. Ее пластичное и тонкое тело, позволяло ей скользить по полу, выгибаться и уворачиваться с такой грацией, что казалось, что у нее просто нет костей.  Но девушка отмечала про себя, что Ниферубити очень быстра и резка. Ее движения как отточенный клинок, резки и хлестки, и с каждой секундой уходить от них становилось все сложнее и сложнее. И Лилат не ошиблась. Острие коснулось ее самым кончиком, но этого было достаточно, что бы оставить глубокий порез на внутренней стороне бедра девушки. Лилат дернулась и споткнулась, чуть ли не падая, но смогла устоять на ногах, вызывая восторженный шепот у зрителей.  Мгновение были слышны лишь частые вздохи и выдохи соперниц, пока фараон не встал со своего места и не захлопал в ладони. Спустившись вниз, он приобнял свою дочь, которую все трясло. Рана, которую ей нанесла Лилат,  была не глубокой, но гордость была затронута куда сильнее, и молодая наложница всем телом чувствовала эту ненависть.  Сильный голос мужчины оповестил, что бой окончен, и они могут привести себя в порядок, немного отдохнуть и вернуться на пир. Лилат лишь дернула плечом, когда к ней подбежали рабы, предлагая помощь. Она не спеша двинулась в сторону выхода сама, напоследок поймав взгляд соперницы, чувствуя,  как пронзает током все ее тело.
Оказавшись в своих покоях,  Лилат дала обработать и обмотать рану, и обмылась в теплой ванне, чувствуя нетерпение и трепет, который поднимался из самого сердца. Ей натерпелось остаться одной, именно поэтому когда все было закончено,  она отправила всех рабов прочь и накинула на голое тело легкую тунику, опоясав себя по талии мягким поясом. Выскользнув  из своих покоев, она направилась по тихим коридорам туда, где отдыхала Ниферубити. Лилат была уверена, что дочь фараона не так скоро вернется на пир, ей нужно время, что бы прийти в себя, взять в руки эмоции и просто отдохнуть, ведь бой был тяжелый, и сама наложница чувствовала, как подрагивают ее ноги от усталости, но вперед ее несла одна мыль – она должна быть моей! И ничьей больше!
Наткнувшись на рабов, перед покоями царевны, она вскинула голову, давая понять тем, что она должна пройти вовнутрь. Рабы переглянулись, но спорить с любимицей фараона не стали и разошлись в разные стороны перед дверьми, без слов понимая, что ни один не должен им помешать. Лилат была вхожа почти ко всем, поэтому ослушаться ее не было веских причин. Она мягко вошла в комнату, где располагалась ванная, больше похожая на бассейн, с мраморной отделкой, замечая темноволосую голову царицы. Она лежала спиной к Лилат и наслаждалась теплой водой. Лилат втянула сладостный запах корицы и лепестков цветов, которые были накиданы в воду, впивалась взглядом в голые плечи, которые просматривались из-за волос девушки.
- Исет, где ты ходишь? Подай ткань и вытри меня.
Услышав голос Ниферубити, Лилат улыбнулась легким оскалом и обвела глазами помещение, замечая мягкую, белоснежную ткань. Сцепив пальцами ее, она медленно подошла со спины к девушке. Та, видимо услышав, движение даже не повернулась и встала из ванны, показывая Лилат свое тело. Девушка втянула носом воздух, вспоминая ту ночь, когда любовалась этим крепким и стройным телом. Ровной спиной, тончайшей талией и округлыми, идеальными бедрами, и длинными ногами, которыми хотелось любоваться. К нежной коже так и тянуло прикоснуться. Лилат молча поднялась на парапет, что бы быть выше девушки и накинула на плечи ткань, мягкими движениями начиная обтирать плечи и спину царевны. Ей это доставляло такое удовольствие, что совершенно не хотелось говорить, только ухаживать за ней. И не было в этом ничего постыдного, даже то, что в глубине рождалось яростное желания прижаться к ее бедрам плотнее.
- Ты сражалась как настоящая тигрица, Ниферубити. – Выдохнула Лилат, чувствуя,  как дрогнула девушка, понимая, что это не рабыня. Но царевна даже не повернулась, давая понять наложнице, что ее не так просто вывести из равновесия и напугать. Сама же Лилат не переставала оглаживать ее кожу мягкой тканью, снимая капли влаги с поясницы. – Не стоит расстраиваться царевна. Должна признать, что я еще никогда не встречала такого достойного противника. И если бы фараон не остановил бой, ты могла бы победить меня. – Лилат говорила ласково и мурлыкала словно кошка, лаская ее не только руками, но и голосом. Это не было лестью, ну если только чуть-чуть. Лилат и правда восхищалась царевной, восхищалась ее хваткой, ее характером и красотой, даже несмотря на то, что она была опасна для наложницы. Руки скользнули по бедрам, чуть сжимая их через ткань, и Лилат не смогла удержаться, чтобы не прижаться губами к коже между лопаток царевны, не сдержав сладостного вздоха. – Но ты не создана для того, что бы драться…У тебя такая нежная кожа, Ниферубити. Ее очень легко повредить грубостью… - Голос ее сошел на едва различимый и хрипловатый шепот, и Лилат прижалась к спине царевны, давая почувствовать той кожей, как налились ее груди через тончайшую ткань накидки.

+1

17

[NIC]Неферубити[/NIC][AVA]http://s8.uploads.ru/2u3nV.jpg[/AVA]Фивы, 1490 год до н.э., время правления фараона Тутмоса I

Встав из воды и откинув с лица намокшие волосы, Неферубити ждала, когда служанка подойдет к ней с полотенцем. Но Исет отчего-то медлила.
Царевна молча ждала, чувствуя, как вода стекает у нее по ногам. Наконец позади раздался шорох разворачиваемой ткани и легкие шаги, а спустя минуту Неферубити ощутила бережное касание любимой служанки и улыбнулась. Исет, не таясь, восхищалась красотой своей госпожи, к которой была приставлена с самого детства. Она, как и большинство рабов, прибыла сюда из покоренных Египтом земель и была продана во дворец. Царица Яхмос заметила тихую, услужливую девочку с кожей черной, как сама ночь и курчавыми, тоже черными волосами. Подозвав к себе маленькую рабыню, великая царица велела ей не бояться и не прятать лицо. Когда же та подняла голову и взглянула на госпожу, женщина обомлела – у девочки оказались ярко-синие, как лента Нила, глаза!
Царица назвала малютку Исет, приблизила к себе, сделав личной рабыней. А когда родилась Неферубити, назначила нянькой царевной. И с той поры Исет не отходила от госпожи ни на шаг, став для нее второй тенью.
Время было безжалостно к ним обеим: по мере того как царевна росла и расцветала, пропадала её детская чистота и невинность, а душа покрывалась грязными пятнами; лицо и руки верной рабыни оно избороздило морщинами, высеребрило черные как смоль волосы, вымело из сердца, из глаз, из уголков поникшего рта надежду и радость.
Исет делила с царевной множество тайн, о которых не заговорила бы даже под пыткой. Гнев госпожи страшил её куда сильнее, чем клещи и молотки палачей.
Лишь ей одной Неферубити доверила охранять двери опочивальни, когда туда приходил царевич Уаджмос. Она и сейчас находилась на своем месте, высматривая посланных в покои старшей царицы рабынь, которые должны были принести её госпоже праздничные одежды. Но коридор был пуст и, боясь, что госпоже придется ждать платья, старая нянька отправилась за служанками сама.

Раскинув в стороны руки, Неферубити дожидалась, когда Исет мягко и бережно оботрет её, начиная от плеч и заканчивая ступнями. Закутает в согретую простыню и проводит в пододвинутое к очагу кресло, чтобы высушить и расчесать волосы.
Но когда служанка заговорила, Неферубити чуть дернулась от неожиданности. Подавив мгновенное желание обернуться, египтянка спокойно позволила наложнице отца исполнить добровольно взятые на себя обязанности личной рабыни. Она время от времени поворачивалась, чтобы Лилат был удобнее вытирать её, и слушала тихий голос наложницы. Её удивляло не то, что произносили уста митанийской рабыни, а голос и интонации, когда она заговорила с ней. В обычно ровном и сухом, как пески Великой пустыни, голосе Лилат в эту минуту звучали волнение и… страсть. Неферубити дрожала, но не от холода, а потому что пламя, сжигавшее митанийку, перекинулось и на нее.
По телу побежали мурашки и тонкие, почти невидимые глазу волоски на шее встали дыбом, когда Лилат склонилась к ней, коснувшись горячими губами кожи между лопаток. Прикосновение было неуверенным и робким, как будто Лилат сомневалась, что оно будет приятно Неферубити.
Митанийка повела себя дерзко, осмелившись явиться к ней в покои, а затем ласкать, как то было в обычае между женщинами в гареме. На женской половине дворца жило множество наложниц, однако в течение многих лет Тутмос делил ложе с одной лишь старшей царицей, остальные женщины ублажали себя сами. Евнухи, днем и ночью находившиеся в стенах гарема, не препятствовали подобному времяпрепровождению, полагая, что это не наносит оскорбления фараону.
Подобные ласки успела познать и царевна, разделив их с верной Исет, когда та еще была молода. Но восхищение, отражавшееся в глазах Исет, не шло ни в какое сравнение с тем неописуемым чувством, отблеск которого она видела сейчас в устремленных на нее глазах митанийки. Лилат смотрела на Нефер так, словно во всем мире не было никогда красивее и желаннее её, и от этого взгляда вскипала кровь.
Пропитавшаяся водой простыня давно уже лежала брошенная на полу, и недавние соперницы попирали её ногами, стоя лицом к лицу.
Нефер видела, как тяжело вздымается под полупрозрачной туникой высокая  крепкая грудь митанийки, едва не прожигая легкую ткань острыми сосками. Внизу живота сладко заныло, стоило вспомнить, как эта грудь прижималась к ней всего несколько мгновений назад, и ей захотелось вернуть то ощущение.
- Тебе незачем лгать, - вымолвила она наконец, пожирая митанийку глазами. – Я знаю, что тебя учил мой отец… Он и меня многому научил, но тебе показал куда больше.
От откровенного взгляда Лилат у нее начинала кружиться голова, нестерпимый жар скатывался от груди в низ живота, растекался по бедрам предательской влагой. Неферубити покраснела, но не желала отвести глаз от лица соперницы. Ей казалось, что та видит её насквозь, всё чувствует и понимает. И сгорает, обугливаясь, в том же огне…
- Тебя нелегко победить, о Лилат, - выдохнула царевна, шагнув к ней, выдохнула в приоткрытые узкие губы, горячие и сухие, как обожженные египетским солнцем камни. – Но я все-таки попытаюсь
Их первый поцелуй вышел коротким и горьким, как обещание, сорвавшееся с губ царевны Нефер. Когда-то давно, впервые увидев Лилат, она поклялась уничтожить эту женщину, стереть даже память о ней. И спустя целую вечность сдержала слово.
Но сейчас египтянка не вспомнила ни о своей ненависти, ни о мести, с готовностью упав в раскрывшиеся ей навстречу объятия Лилат. Руки, блуждающие по телу, касающиеся самых укромных его уголком, ласкали так нежно, так упоенно, что Нефер желала лишь одного – чувствовать их вот так вечно. Тело Лилат оказалось горячим и твердым как камень и в то же время податливым, будто воск. Митанийка прильнула к обнаженной Нефер, едва сбросила с себя тунику, заставила широко раскинуть ноги и оседлала, настойчиво и ритмично прижимаясь к ней бедрами. Неферубити стонала под ней, не помня себя, изнемогая от желания почувствовать Лилат сразу повсюду. И митанийка не отказала возлюбленной, её длинные проворные пальцы то ласкали губы Нефер, погружались в глубину влажного рта, то ныряли между раздвинутых бедер, заставляя выгибаться сильнее, приподниматься навстречу и скользить по руке. Лилат, словно искусная музыкантша, перебирала потаенные струны её тела, играя на нем дивную мелодию страсти и совершившейся любви.
Раз за разом Неферубити возносилась к вершинам наслаждения, но стоило накрывшей её волне откатить назад, оставив лежать обессиленной на берегу, как Лилат вновь бралась доказать царевне, что в умелых руках и слабая искра может превратиться в ревущее пламя. И тело Нефер, как и разум, покорялось этой таинственной, могучей и неодолимой силе… снова и снова…

Когда Исет вернулась, то нашла царевну спящей посередине огромного ложа. Ночной ветер залетал в покои через высокие – от пола до потолка – раскрытые окна, принося сюда запахи кухонь с нижних этажей и благовоний, которые жгли возле дворца, чтобы отогнать блуждающих в ночи злых духов. Бросив принесенное платье на табурет, служанка кинулась закрывать окна: ночи стояли холодные, и она боялась, как бы царевна не простудилась. Подойдя на цыпочках к постели, Исет осторожно коснулась кончиками пальцев лба своей драгоценной Нефер. К счастью, лоб был холодным, а царевна, похоже, крепко спала.
- Госпожа моя, - тихо позвала та, поглаживая девушку по плечу. – Пробуждайтесь, фараон ожидает вас в Большом зале.
Ей с большим трудом удалось разбудить Неферубити и убедить её вернуться в Большой зал. Царевна выглядела утомленной, двигалась как большая кукла и беспрестанно зевала. Чтобы помочь госпоже взбодриться, Исет подогрела ей вина и бросила в него щепотку трав. Осушив чашу до дна, Неферубити и вправду почувствовала себя лучше, даже улыбнулась и стала торопить Исет, когда та замешкалась с выбором украшений.

Вернувшись в зал, Неферубити увидела двоих братьев, сидящих по правую сторону от фараона, её мать, царица Яхмос, сидела слева, дальше стояло кресло Лилат, место рядом с ней пустовало. Хатшепсут, младшая дочь царя, сидела бледная и прямая, на маленьком круглом личике застыла неестественная улыбка, а в глазах Нефер разглядела слезы. Старшая царица смотрела перед собой, поджав губы, так что они едва угадывались на её потемневшем от гнева лице. Лилат, наоборот, улыбалась и, как видно, чувствовала себя лучше многих присутствующих. Фараон тоже молчал и поднялся, чтобы обнять и приветствовать дочь. Уголком глаза Неферубити увидела, что Уаджмос избегает смотреть на отца. Аменмос же, напротив, исподволь поглядывает на Тутмоса, словно пытается решить какую-то загадку.
Опустившись в кресло, Неферубити некоторое время следила за выступлением глотателей огня, которых затем сменили танцовщицы. Девушки танцевали обнаженными, и их блестящие, натертые маслом и покрытые замысловатыми рисунками тела напомнили царевне о том, что недавно произошло в её опочивальне. Неферубити почувствовала уже знакомый жар, разлившийся в груди, и взяла со стола наполненный до краев кубок.
Её взгляд рассеянно блуждал по лицам придворных, ни на ком не задерживаясь, пока не наткнулся на Джехумери. Верховный жрец Амона стоял поодаль, прислонившись к стене и скрестив на груди могучие руки. Его темный взгляд тоже гулял по лицам пирующих, но, присмотревшись, Нефер поняла, что глядя на многих, жрец видит среди них лишь одного. Вернее, одну.
Ибо слуга Амона глядел на наложницу фараона Лилат.

Отредактировано Jared Gale (2016-06-06 22:19:51)

+1

18

[NIC]ЛИЛАТ[/NIC]
[AVA]http://i74.fastpic.ru/big/2016/0406/a7/d6c148f4010a2b6bd3a13f74b4d921a7.gif[/AVA]
[SGN]http://i79.fastpic.ru/big/2016/0606/50/b9335e5053c06dd47acea7d63bdbbd50.gif[/SGN]

Пески, что погребают под собой целые города, ураганы и песчаные бури, которые стирают с лица земли целые государства. Могущая и всепоглощающая пустыня, которая не щадит никого, забирая в свои владения всех, кто посмел пойти против ее воли. Могущественное явление, которое навсегда останется последователем богов. Их наказанием или их благодатью. Пустыня, которая хранит в себе множество тайн и загадок. Пустыня, которая стала настоящим домом для молодой рабыни, которая посмела выступить против  воплощения божества на этой земле, против самого фараона. Рабыня, которая стала любимой наложницей, любимой женщиной, которую он брал снова и снова, утопая в ее складной неге, рабыня, которая заставляла позабыться даже самого правителя. Узкие и черные как смоль глаза, в которых можно было утонуть, как в черноте ночи в пустыне. Безжизненная земля, пески, расплескали отныне сладостную воду, словно жаждущий не мог насытиться ни единой секунды и снова-снова приникал губами к этому живительному источнику. Воплощение дерзости, воплощение той самой песчаной бури, которая не боялась никого. Наложница, которая гордо вскидывала голову при царице, рабыня, которая не опускала глаза, смотря на всех вокруг. Лишь только перед ним ее глаза опускались в пол, но не гас в них огонь, который не потушит даже смерть. Лилат. Наложница, рабыня…Богиня.
Богиня, которая сейчас берет в руки полотенце и мягко обтирает тело его дочери, молодой царицы, которая будоражит невообразимые чувства в ее сердце. Не знала Лилат, не ведала женщина что когда-то сможет испытывать то, что испытывала к этой девушке. К сопернице, к помехе. Но она ничего не могла с собой поделать. Она склоняла голову, опускалась перед Неферубити на колени, вытирая ее ступни, пальцы, поднимая выше по стройным ногам, не в силах оторвать горячего взгляда от ее кожи, ног и обнаженного бугорка, которого хотелось коснуться пальцами, почувствовать нежный трепет, а потом впиться губами, что бы царица извивалась под ней, стонала в голос, умоляя не прекращать.  Противостояние, что было между ними совсем недавно разжигал совершенно другой пожар, распылял нутро Лилат, заставляя ту не скрываясь стонать тихо-тихо, наслаждаясь каждым касанием пальца, когда она осторожно проводит тонкими ладонями по ее стану. Невероятно красивая, гордо вскинув голову и выпрямив спину, от чего округлые груди выпирают вперед, с затвердевшими сосками, давая наложнице понять, что Неферубити чувствует то же влечение. Но это было больше чем влечение. Лилат обладала многим, она испила сладостной утехи с самыми искусными наложницами, фараон подарил ей замечательные ночи полные страсти и горячего воска, который капал на ее сердце, ровно, так же как и на тело, заставляя извиваться и кричать в голос от дурманящего удовольствия. Она разделилась страстный огонь со жрецом фараона. Греховная и порочная связь, за которою могут снести голову одним махом. Она чувствовала и желала этого мужчину. Но желала лишь телом, только под искусными ласками она извивалась и отдавалась так горячо тому, кто поклялся навсегда отказаться от земных и плотских утех, но тот, кто, как и многие не смог устоять перед красотой наложницы, красотой, которую она так стремила сохранить и похоронить во времени. В веках, дабы у каждого на устах звучало ее имя, как великой и прекрасной царицы Египта.
Но Неферубити…
Страсть и желание сжигало Лилат изнутри, грозясь сжечь внутренности если она откажет, если оттолкнет ее, если не примет ее ласку, ее трепет…ее любовь. Любовь, поглощающая, томящая, ласкающая. Такая же сильная и ненавистная, такая же горячее, как и это юное и такое прекрасное тело.  Ее прекрасный голос, пьянящий и зовущий. В нем страсть и ненависть, обида и желание. Все смешалось в один водоворот,  и нет желания больше думать, нет больше желания соображать о том, что сейчас она в покоях царицы, о том, что если ее тут увидят. Ее накажут так же жестоко как и дочь фараона. Ей плевать на все, ей нужны только эти губы, что так жадно впиваются в ее горячий рот. Нестерпимо близко, нестерпимо жадно и в тоже время неуверенно. Лилат раскрывает руки, ловит в них Нефер и прижимает женщину к себе, раскрывая губы, ныряя языком в негу сладостного удовольствия. Некогда твёрдые и горячие губы, которые она чуть приподнимала в притворной улыбке, дабы поприветствовать дочь фараона сейчас были мягкими нежными, обжигали и тащили за собой, в пламя ада, которое ждало их обеих, но это было так сладостно, что ни одна не думала останавливаться. Лилат толкает Неферубити на ложе, скидывая с себя тончайшую накидку, прижимается к ней горячим телом, чувствуя моментный жар, обжигающий ее и проникающий в самое нутро, заставляя дрожать и стонать в голос. Бедра касаются друг друга, тянется, раскрываться, что бы прикоснуться к самому сокровенному, к тому, что доставляет огненное удовольствие. Легкие касания, которые становятся все быстрее и горячее, Лилат трется об нее, чувствуя,  как отзывается все тело, как внутри все сводит судорогой желания. Она не закрывает глаза, она впивается жадным взглядом в лицо любовницы, которая в свою очередь закрывает глаза, горячо ловит губами воздух. Видит, как дрожат ее губы, как дрожат ресницы и с каким тихим тоном ее звуки вырываются изо рта, проникая в уши Лилат, заставляя ту стонать в ответ от безумного чувства.
- Прекрасна, ты прекрасна, о Боги… - Лилат хрипло шепчет, понимая, что Неферубити ее даже не слышит. Она выгибается, стонет, просит, и у Лилат нет сил ей отказать. Она толкается бедрами ей навстречу, наслаждаясь этим мгновениями. Тонкие пальцы забираются ей между губ, и царица глухо стонет, чувствуя как ее язычок, влажно лижет ее пальцы, ласкает и сосёт, отзываясь на ласку. Она тянется к ее губам, дабы заглушить протяжный и молящий стон, тогда ее пальцы проникают между ее раскрытых бедер. Влажного, горячо, до чертей хорошо, что Лилат заходится собственным стоном в распахнутые губы Неферубити. Ласкает, трогает, щипает, и снова толкается во внутрь, в эту сладостную бездну, не забывая двигаться бедрами в такт своим движениям. Трется сосками о ее грудь, чувствуя как задыхается, как теряет чувство реальности. Между ног горит и течет, и это нестерпимое удовольствие, от которого все взрывается в голове и только стоны Неферубити добавляют огня. Толкается пальцами, снова и снова, чувствуя,  как любовница сжимает их внутри, тянет на себя и нехотя отпускает, только для того, что бы они с новой силой толкнулись обратно, раскрывая бархатистые стенки. Удовольствие Неферубити такое сладостное, что Лилат не может оторвать взгляда от ее покрасневшего и потного лица. Губы распахнуты, она глотает воздух как утопающий и мгновенно теряет ориентацию, заходясь протяжным стоном удовольствия и неги, от чего у Лилат в мозгу все плавится и она хрипло рычит, чувствуя,  как ее собственные мышцы пытаются поймать что-то внутри, ощутить эту негу.
Это так прекрасно и великолепно, сладостно и мучительно, что Лилат сгибается над любовницей пополам, хрипло рыча, как оргазм накрывает и ее с головой, только от того, что она видит, от трения тел, которое уносит на вершину блаженства.
- Ты моя, Неферубити, моя, и всегда будешь моей. Открой глаза, открой… - шепчет Лилат, но понимает, что не может дозваться Нефер, она настолько ушла в ощущения, что не хочет отзываться на реальность. И это так…горячо, что внутри снова все сжигается, и Лилат тихо рычит. – Открой глаза, Нефер, посмотри на меня… - Она рычит и снова толкает пальцы в горячую и влажную глубину, заставляя девушку распахнуть глаза и громко застонать от новой волны удовольствия. – Я выпью тебя всю, до конца, и в тебе не останется влаги. И даже пустыня Сахара не сравнится с твоей сухостью. – Она улыбается и опускается на колени перед девушкой, прильнув к ее промежности губами, заставляя выгибаться и хрипеть, снова и снова утопая в мучительном удовольствии.

Лилат остановилась только,  когда Нефер не издавала больше не звука. Ее тело подрагивало, а голова была откинула на подлокотник, а грудь тяжело поднималась и опускалась. Женщина с улыбкой на устах встала на дрожавшие ноги, и потянулась к любовнице, касаясь ее губ своими, не находя ответа. Прислушавшись к дыханию, Лилат поняла, что Нефер настолько пуста и уставшая, что уснула. Облизнув губы, почувствовав вкус любовницы на губах, она тихо застонала и коснулась губами виска девушки, укладывая ее на ложе удобнее, поправляя спутанные и мокрые волосы.
- Моя… - выдохнула лишь одно слово, нащупала пальцами накидку, и еле оторвав взгляд от измученной девушки вышла прочь, дабы никто не нашел их здесь, вдвоем.

Лилат вернулась в залу спустя какое-то время, замечая, что вокруг фараона собрались его дети и жена. Неферубити еще не было, и это сошло ей на руку, дабы они не вернулись вместе и не вызвали подозрения. Рабы носили закуску и выпивку, и Лилат медленно вошла в залу, заставляя всех повернуться к ней, фараона в том числе. Она нежно улыбнулась мужчине, подойдя к его креслу,  и мягко опустилась на колени, целуя протянутую руку. Перед разыгранной битвой у нее не было возможности поздороваться с ним и коснуться его руки губами. Но сейчас она чувствовала сильные пальцы и подняла на него глаза.
- Мой повелитель, я молилась за твое выздоровление и нескончаемо рада, что Боги услышали мои молитвы. – Лилат говорила искренне, не отрывая своих черных глаз от лица фараона. Она и правда молилась за его здоровье, ведь смерть фараона могла принести катастрофу для нее самой. Тутмос чуть наклонил голову, с легким прищуром следя за своей наложницей. – Будь острожен повелитель, среди тех, кто рядом с тобой слишком много змей, которые мечтаю отравить тебя своим ядом. – Лилат говорила тихо, но достаточно, что бы коснуться слуха сидящих рядом. Старший сын фараона тут же подскочил на ноги.
- Да как ты смеешь говорить такое нашему отцу. Все здесь молились о его выздоровлении, а вот ты молилась совсем не тем богам. – Лилат зло вскинула глаза, уже собираясь открыть рот, дабы парировать это обвинение, но фараон с силой сжал ее пальцы и вскинул голову на сына.
- Хватит! – Жесткий и властный голос заставил женщину дрогнуть и опустить глаза.
- Мой повелитель, не гневайтесь, просто будьте впредь осторожны вкушая яства и питье…У вас множество рабов, кто может пробовать их за вас. – Лилат еще раз прижалась губами к его ладони и скользнула в свое ложе, замечая краем глаза, как посерело лицо жены фараона,  и как побледнела ее младшая дочь. Старший сын источал ненависть и злость, а младший лишь внимательно следил за своим сыном. Лилат улыбнулась во весь рот и мягко опустилась в  ложе, окидывая зал взглядом, натыкаясь на того, кто стоял чуть в тени, подпирая плечом колону.
Джехумери…
Их взгляды пересеклись на мгновение среди голых танцующих девушек, ми она снова перевела взгляд на вход, откуда мягко ступая, появилась Неферубити. Лилат сжала подлокотники и тихо выдохнула, наслаждаясь тем,  как выглядит ее любимая. Томный и опустошенный взгляд. Усталые движения. И всему виной была она – Лилат.
И от этой мысли внутри все перевернулось и девушка вынуждена была стиснуть зубы, чтобы не выпустить стон сладкого наслаждения.
Я покажу тебе путь в мир бессмертия, любовь моя. И ты останешься со мной навека.

+1

19

[NIC]Неферубити[/NIC][AVA]http://s8.uploads.ru/2u3nV.jpg[/AVA]Пиршество в Большом зале затянулось до рассвета, когда солнечный бог явил людям свой сияющий лик. Возвратившись в свои покои, царевна позволила служанкам раздеть себя и отослала их прочь, сказав, что желает остаться одна. Её ожидали краткие часы отдыха, но Неферубити не могла спать. Её не отпускала тревога, поселившаяся в душе в тот миг, когда она заметила, какими глазами глядит верховный жрец Амона на митанийскую наложницу отца. Во взгляде Джехумери она увидела великую страсть, которая обожгла её горечью, ревностью и стыдом. Она стыдилась себя и презирала за ту легкость, с какой уступила ласкам Лилат; ревновала к её поцелуям и словам, сказанным, должно быть, в любовном опьянении, и испытывала гнев за отца.
Нарушив обеты, данные божеству, Джехумери, без сомнения, будет наказан Амоном, но даже один нескромный взгляд,  брошенный им на наложницу фараона, наносит оскорбление его чести. Лилат рабыня, её тело – сосуд, в который царь всех царей льет благословенное семя, дабы зачать новую жизнь. О том, что могли совершить эти двое, старший жрец и наложница, оставалось только гадать, но предположения, рождавшиеся у Нефер при взгляде на них, были одно страшнее другого. И теперь она мучилась, не зная, как поступить: следует ли ей тотчас отправиться с отцу и рассказать ему об увиденном или же разузнать всё самой и разоблачить митанийку, раздобыв доказательства измены. 
Пока царевна предавалась тягостным размышлениям, раздался тихий стук в дверь.
- Войди, - произнесла Неферубити, повернувшись в деревянном кресле, и выжидающе посмотрела на дверь.
Створки распахнулись, и в спальню вошла закутанная в покрывала высокая фигура. Неферубити сощурилась и, узнав в вошедшей великую царицу, почтительно опустила голову.
- Госпожа моя… - проговорила девушка, подходя к матери, чтобы принять от нее благословение.
Царица Яхмос с мягкой улыбкой возложила ладонь на склоненную голову дочери и произнесла над нею слова молитвы, прося Амона и прочих богов даровать её ребенку свою защиту и оградить от демонов.
- Я шла сюда, думая, что ты уже спишь, а ты еще не ложилась, - сказала великая царица, оглядывая затемненные покои и подходя к пустующему креслу. Нефер последовала за ней и, когда та села, опустилась на пол возле её ног.
- Похоже, не я одна бодрствую нынче ночью, лишенная сна и покоя.
Яхмос грустно улыбнулась, глядя на дочь.
- Нефер, дитя мое… - прошептала она, касаясь ладонью её лица. –  Сердце мое переполняет радость, когда я вижу, какой красавицей ты выросла. Благословение Хатор на тебе, да будет она к тебе милостива.
- Благодарю вас, матушка, - Неферубити поцеловала холодную материнскую руку и прижала её к щеке. – Вы давно не приходили ко мне, я боялась, что чем-то вас разгневала.
Царица улыбнулась.
- Я не посещала твою спальню, думая  встретить здесь своего сына.
Царевна застыла, а через мгновение вскинула на мать свои черные, как земля Египта, глаза.
- Не удивляйся моей осведомленности, Нефер, и знай, что для меня нет ничего важнее благополучия и счастья моих детей, - спокойно произнесла та, не отводя взгляда от лица дочери.
Бесспорно, её старшая дочь, первое рожденное в браке дитя, была не только красива, но и достаточно умна, чтобы не спрашивать, откуда матери известна тайна, за которую Неферубити и Уаджмоса ждало суровое наказание, если только об их связи станет известно фараону. Но Яхмос не только одобряла эту связь, но и приложила немало сил, чтобы туже затянуть сплетенный ею узел. Она не скрывала, что любит Уаджмоса больше младшего сына, хотя родила Аменмоса в тот же час, что и его брата. Но сравнивая своих сыновей, великая царица полагала, что Уаджмос куда лучше подходит на роль фараона, а с такой женой как Нефер, его правление принесет благоденствие и покой Обеим землям и  всему египетскому народу. Аменмос же, напротив, отличался горячим нравом, дерзил царским советникам, нередко поддавался обидам и гневу, совершая подчас жестокие необдуманные поступки. Он был страстно влюблен в Нефер, но Яхмос, зорко следившая за всем, не нашла ни одного подтверждения тому, что и старшая царевна благоволит брату. А после того, как Уаджмос лишил сестру девственности и после этого много раз побывал на её ложе, великая царица совершенно успокоилась. Неферубити свыклась с мыслью, что однажды займет трон вместе с братом и станет его главной женой. Аменмос тоже это понял, но, похоже, так и не смирился с потерей Нефер. Это немного беспокоило великую царицу, но она по-прежнему не предпринимала никаких действий, ограничившись слежкой за младшим сыном.
- Ты принимаешь отвар, который готовит для тебя Исет? – спросила она после недолгого молчания, продолжая гладить дочь по лицу.
Царевна молча кивнула.
- Будь и впредь столь же послушной и мудрой, Нефер, - одобрительно произнесла мать и, опустив руку, отстранилась от нее.
- Аменмос тебя жаждет. Я подарила ему целый гарем, но он желает только тебя. Не уступай ему и в дальнейшем, даже ценой своей жизни.
Царица говорила тихо и размеренно, глядя поверх склоненной головы старшей дочери на посветлевший горизонт. Ветер понемногу разгонял темные облака, затянувшие небо с вечера, и первые солнечные лучи, которыми Амон рассекал ночную тьму, достигали балкона, где  находились женщины.
- Аменмос так тебя любит, что не осмелится причинить тебе никакого вреда. Помни об этом и ничего не бойся.
- Как вы прикажете, моя госпожа.
Яхмос задумчиво взглянула на дочь.
- Я знаю, ты беспокоишься о моем положении рядом с фараоном, Нефер. Напрасно. Я была и останусь великой царицей и старшей женой Тутмоса, этого ничто не изменит.
Её голос окреп и изменился, в нем зазвучали металлические нотки.
- Он может сделать митанийку второй женой, может зачать с ней сына, но не посмеет передать ему урей и трон. Никогда. Жрецы Амона ему не позволят. Я поговорю с Джехумери, он подаст мне совет…
Слушая мать, Неферубити больно кусала губы. Великая царица всецело доверяет верховному жрецу Амона, не ведая о совершенном им предательстве. Царская семья полностью в его власти, полагается на его мудрость и близость к богу, создавшему Та-кемет. И от этого зло, если только оно совершилось, становится еще чернее.
- Ты любишь отца, мое дитя, - добавила она уже мягче, и опустила взгляд, глядя на темнокудрую голову любимой дочери. – Ты храбро билась сегодня и сумела показать наложнице её настоящее место. Убей её сразу, едва мой сын объявит тебя старшей царицей.
- Обещаю, что вырежу ей сердце и преподнесу в дар Амону, - прошептала дочь, осыпая холодную ладонь, которую вновь подала ей мать, горячими быстрыми поцелуями.
Царица удовлетворенно кивнула и поднялась, показывая, что разговор между ними окончен. Когда она ушла, Неферубити еще какое-то время оставалась на балконе, следя, как разгорается новый день, щурясь от разливающегося вокруг солнечного света, пока он не стал таким ярким, что ей пришлось закрыть глаза. А когда она снова открыла их, то увидела перед собой Аменмоса.

+1

20

[NIC]Аменмос[/NIC][AVA]http://s7.uploads.ru/JL3wm.jpg[/AVA]Тяжело всю жизнь быть вторым и ступать по следам старшего брата. Лишь несколько мгновений отделяли его от Уаджмоса, которому посчастливилось появиться на свет первым, и мгновения эти бездонной пропастью пролегли между ними. Меньше минуты понадобилось ему, чтобы выбраться из материнского чрева, и повитуха, принимавшая роды у великой царицы, рассказывала, что младший царевич крепко держал брата за пятку, не желая уступить ему дар первородства. Но Уаджмос родился первым, и это стоило Аменмосу трона и единственной женщины, которую он любил и желал. Отныне и навсегда он – всего лишь младший царевич, один из военачальников фараона, а царский венец, чаяния и надежды обоих родителей и любовь сестры Неферубити принадлежат его извечному сопернику Уаджмосу.
Последнее угнетало царевича сильнее всего. Досада и гнев на судьбу, угнездившиеся в его сердце, росли и крепли по мере того, как рос и мужал сам Аменмос. Он замечал, конечно, что Неферубити благоволит к Уаджмосу, да и брат не скрывает своих чувств. Великая царица одобряла эту взаимную привязанность, укрепляла её и исподволь, незаметно, подталкивали юных влюбленных друг к другу, словно не замечая страданий младшего сына.
Аменмос обожал сестру, не мыслил жизни без нее и стремился всеми способами завоевать её расположение. В детстве они питали нежную привязанность друг к другу, много времени проводили в играх и забавах, и находясь рядом с Нефер, Аменмос чувствовал себя счастливейшим из людей. Его бешеный, неукротимый нрав смягчался под воздействием её мягкого голоса и разумных увещеваний; сестра могла успокоить его одним словом, ласковым прикосновением, а порой хватало даже взгляда, чтобы Аменмос подавил гнев в душе и согласился прислушаться к чужим советам. Но шли годы, и по мере того, как красота Неферубити расцветала, и она становилась женщиной, великая царица Яхмос, пристально следившая за всеми своими детьми, вмешалась в их отношения, намереваясь положить конец крепнущей дружбе между дочерью и младшим царевичем.
День, когда стараниями властной матери Аменмос стал свидетелем жарких объятий между Уаджмосом и Нефер, стал худшим днем его жизни. Сердце царевича было разбито, мир погрузился во тьму, и никакими средствами нельзя было вернуть ему свет и краски. Зависть и черная злоба переполняли Аменмоса, ненависть к старшему брату  разъедала душу, а его любовь  – униженная и растоптанная – взывала к отмщению.
Если за спиной Уаджмоса стояла мать, расчищавшая ему путь к трону, то Аменмосу приходилось рассчитывать лишь на собственные силы. Впрочем, симпатии некоторых военачальников и царских советников были на стороне младшего царевича, что давало ему определенные надежды и позволяло строить смелые планы на будущее.
С юных лет предоставленный самому себе и милости богов, Аменмос большую часть времени проводил среди охотников в пустыне и рядовых солдат, которых любил за простоту и грубоватые нравы, а они ценили его за честность и храбрость и за то, что делил с ними тяготы походной жизни: спал на земле, подстелив под себя солдатский плащ, в бою не прятался за спинами воинов, а становился меж ними в первых рядах, был безжалостен к врагу и почтителен к павшим – своим или чужим, всё равно. Народ Египта любил Аменмоса, что давало ему неоценимое преимущество, которым он собирался воспользоваться в борьбе с братом.
Аменмос не собирался уступать трон Уаджмосу, он затаился до времени, выжидая удобного случая, чтобы нанести противнику смертельный удар. Трон, царский урей и возлюбленная Нефер – он намеревался отнять у него всё. Особенно сестру. Без Неферубити ему не были нужны ни власть, ни страна, ни милость великих богов. Только в её объятиях его разрушенный мир вновь поднимался из руин и песка.
Он был в отчаянии, узнав, что Нефер уже давно делит ложе с соперником; ярость, затмившая разум, была так страшна, что рабы Аменмоса попрятались по углам, опасаясь попасться ему на глаза и под горячую руку. Царевич крушил всё вокруг, громил мебель и утварь, а несколько дней беспробудного пьянства превратили его в озлобленное животное, жаждущее крови ненавистного брата. Наложниц, которых отправила ему мать, он раздел донага, велел облить их медом и осыпать  пухом и перьями, и прогнал, заставив в таком непотребном виде бежать по гарему.
Отвращение, которое он испытывал к матери, взявшей на себя роль сводни, выходило из него вместе с вином и желчью, оставляя после себя мерзкий кислый привкус. Аменмос рыдал, как дитя, сознающее всю несправедливость жизни и нелюбовь к нему самых близких людей – собственных родителей. Отец демонстрировал ему свое равнодушие, мать была холодна, отдавая всё тепло и сердечную привязанность старшему сыну и наследнику. Единственный родной человек оказался предателем – близость Неферубити с братом Аменмос расценил как предательство и, хотя простил сестру в тот же миг, жестоко мучился, представляя возлюбленную в объятиях соперника.
Шанс отомстить брату скоро представился: болезнь фараона показала, насколько амбициозен и нетерпелив наследник престола. За ним стояла большая часть Совета, военачальники и жрецы Амона. Аменмос позаботился, чтобы отец узнал обо всем как можно раньше, едва оправился от болезни. Брошенные им семена подозрительности и сомнения упали на благодатную почву; Тутмос испугался, что старший сын захочет отобрать у него трон и власть, устав от затянувшегося ожидания. Фараон правил уже много лет, и во время его царствования Та-кемет процветала, однако с каждым годом нетерпение царевича Уаджмоса только росло. Старый сокол не торопится воспарить к небесам и отдать обжитое гнездо повзрослевшему птенцу, и молодой сильной птице остается только смириться и терпеливо ждать своего часа. Но дождется ли она?
Во время пиршества у Аменмоса обнаружился неожиданный союзник, чьи слова подлили масла в огонь царского гнева, обратив его против наследника. Митанийская наложница коварными речами перессорила царскую семью и, довольная, удалилась в опочивальню. Следом за ней ушла Неферубити. Глядя сестре в спину, Аменмос едва сдерживался, чтобы не покинуть зал и отправиться за нею. Они давно не виделись и еще дольше не оставались наедине, и он тосковал по Нефер.
Невзирая на строгие запреты, Аменмос продолжал бывать в покоях сестры, обходя многочисленную стражу и даже верного пса царевны – Исет. Словно тень, невидимый для других, он находился рядом с Неферубити во время омовений, пожирая её глазами и не смея обнаружить свое присутствие. Он жаждал её так же сильно, как Сет – править Египтом. Эта страсть сжигала его,  не оставляя места для иных желаний, и была его путеводной звездой, за которой он неуклонно следовал.
Но этой ночью не одно только любовное томление влекло его проникнуть в покои сестры, но и страшная тайна, случайно открывшаяся ему. Один из соглядатаев Аменмоса сообщил, что видел верховного жреца Амона беседующим с наложницей фараона. Рискуя быть замеченным, он подобрался поближе и услышал, как эти двое договаривались отправиться в Хамунаптру. По словам шпиона, Джехумери был сильно взволнован, но митанийка настойчиво убеждала его, что он напрасно тревожится и она знает, что поступает верно. Прощаясь, женщина приблизила к нему лицо и одарила жреца поцелуем столь горячим и долгим, что не оставалось сомнений в их близости.
Известие оказалось столь важным, что Аменмос едва утерпел, чтобы прямо во время праздника не рассказать о предательстве царского советника и наложницы. Но он смолчал, желая разыграть эту карту с наибольшей выгодой для себя. Потому, досидев до конца праздника и холодно простившись с матерью и прочими родственниками, Аменмос сделал вид, будто идет к себе, а сам направился на женскую половину. Он видел, как мать пошла в ту же сторону и догадался, что она идет к Нефер. Дождавшись, когда они закончат беседовать, Аменмос вышел из стенной ниши, замаскированной куском ткани, и встал перед коленопреклоненной царевной.
Подняв голову, Неферубити увидела брата и испуганно замерла, не понимая, откуда он вдруг взялся. Губы её дрогнули и, боясь, что она закричит, царевич метнулся к ней и зажал ладонью рот.
- Не кричи, Нефер, это ведь я. Не бойся…
Царевна молчала, но страх, плескавшийся в глубине глаз, выдавал её  тревогу.
Покачав головой, Аменмос опустился возле нее на колени и, положив руку на плечо, притянул сестру к себе. Близость Неферубити ударила ему в голову, как крепкое вино, дурманя разум и пробуждая желание тут же овладеть ею. Но он видел, что Нефер боится этого, боится его, и потому продолжал обнимать её, лаская закаменевшее тело через невесомую ткань платья.
- Не гляди на меня с таким ужасом, любовь моя… - попросил он умоляюще, отняв руку от её лица и заменив своими губами.
Неферубити не проронила ни звука и не разомкнула губ, но Аменмосу было довольно и того, что она не отталкивает его, позволяя себя целовать. Наконец она подняла руки и уперлась ими брату в грудь, удерживая от новых ласк.
- Зачем ты пришел сюда, Аменмос? Разве ты не знаешь, что за это тебя ждет суровое наказание и даже смерть, если об этом станет известно великой царице?
Она бы ни за что не призналась, что беспокоится за младшего брата. Её помыслы и сердце принадлежали наследнику престола Обеих Земель, но тревога за Аменмоса не покидала царевну ни на мгновение. Ах, если бы только он родился первым!
Для царевича слова сестры были как бальзам, пролитый на незаживающие раны. Он не сводил с нее глаз, словно не мог наглядеться… но её настойчивые расспросы заставили Аменмоса собраться с мыслями и рассказать о причине своего появления.
Выслушав его рассказ, Неферубити потемнела лицом. Самые ужасные подозрения подтвердились; гнев за отца и желание жестоко отомстить негодяям, покусившимся на его честь, пламенем охватили её душу. Оттолкнув  брата, она вскочила на ноги, намереваясь немедленно идти к отцу, но Аменмос остановил её, схватив за пояс и прижав к себе.
- Я знаю, чего ты хочешь, но ты никуда не пойдешь. Отец тебе не поверит. Мы должны раздобыть доказательства их измены, и тогда фараон казнит Джехумери и митанийскую шлюху.
- Отпусти меня, - прошипела Нефер, чувствуя руку брата  у себя между ног.
Аменмос не ответил, задирая ей платье и лихорадочно целуя щеку и шею.
Оба тяжело дышали и знали, что Неферубити нужно только крикнуть, чтобы в опочивальню ворвались стражники. Но она продолжала молча отталкивать брата.

Когда всё закончилось, царевна приподнялась, опираясь рукой на его грудь, и спросила:
- Ты возьмешь меня с собой в Хамунаптру?
- Мои люди следят за ними днем и ночью. Как только они выйдут из дворца, мы отправимся за ними.
Кивнув, Неферубити опять легла и уснула, едва почувствовав тяжесть руки брата, обнявшего её за плечи.
Аменмос же не спал и, слыша, как ровно и тихо дышит утомленная любовью Неферубити, мысленно еще раз поклялся в верности Сету, пообещав ему душу и Та-кемет в обмен на величайшее сокровище, которое в эту минуту находилось у него в руках.
В тот самый миг судьба Египта была решена.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Загадка Сахары. ‡Помни, дитя мое, жизнь движется...