Вверх Вниз
Возможно, когда-нибудь я перестану вести себя, как моральный урод, начну читать правильные книжки, брошу пить и стану бегать по утрам...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Загадка Сахары. ‡Помни, дитя мое, жизнь движется...


Загадка Сахары. ‡Помни, дитя мое, жизнь движется...

Сообщений 21 страница 27 из 27

1

[AVA]http://i.piccy.info/i9/f5b964a7de81fa544be438038d9a3199/1452336189/61779/990398/Bez_ymeny_1.jpg[/AVA]
[NIC]Эва[/NIC]

Мы рождены, чтобы задавать вопросы, чтобы искать, стремиться к более полному пониманию вселенной, как внешней, так и внутренней. (с) Д. Роллинс "Печать Иуды"

http://i76.fastpic.ru/big/2016/0109/26/403456bbaaa9812bff4f2e2ea0b60426.gif

http://i67.fastpic.ru/big/2016/0109/82/86f42dcc3f0bbe15c654e0988bbe8782.gif

Имя снова вернуло ей плоть и кровь. У нее была своя история, прошлое, даже семья. В одном лишь имени, оказывается, заключается так много. (с)Д. Роллинс "Пирамида"

Участники: Jared Gale - Фиона Паркер, 30 лет (археолог, специалист по археологии железного века) и Terra Gale  - Эва Ториан, 28 лет (археолог, специалист по древности. Воссоздает орудия труда, предметы быта, скелеты древних людей по крупицам), Una R. Fraymont - Эмилия Ривз, 25 лет (помощник археолога)
Место: пустыня Сахара.
Время: современность.
Время суток: бесконечно сменяется.
Погодные условия: жара.
О флештайме: Пустыня Сахара. Месяц  археологических раскопок, месяц непрерывной работы собранной известной организацией, которая занималась поисками древних городов. Здесь собрались лучшие ученные и мастера своего дела. Среди работников ходят слухи, что наконец-то им удалось найти что-то стоящее. Древний мир, древнее поселение, о котором даже не знала история…Открытие, которое может покончить с бесконечными спорами ученных и фантастов. Открытие, которое обогатит всех и навсегда перевернется понимание об истории человечества. Ходили слухи и о невероятных богатствах, что погребено под песчаными барханами, то спрятано за стенами этого древнейшего города. Кто-то уже делил деньги, мечтая о богатой и сытой жизни, кто-то хмурил брови и бормотал себе под нос, что эти варвары не понимают с чем сталкиваются. (чаще это были местные жители). И только лишь две девушки в составе группы молчаливо занимались своей работой, пытаясь отгонять от себя посторонние мысли и думать лишь только о работе. Не подруги, им просто пришлось работать вместе. Совсем разные, по характеру и внешности девушки. И лишь только одно соединяло их вместе. Странная боль в области грудной клетки, когда они снова и снова откапывали необычные предметы быта и брали хрупкие останки в руки.  Сахара хранит много тайн. Опасных и смертельных. Страшных и пленительных. И именно одна из таких тайн соединяла двух этих девушек, которые на протяжении двадцати с небольшим лет жили в своих семьях и даже не могли догадываться, что являются потомками самого древнейшего рода человеческого….И именно им суждено открыть то, что навсегда должно остаться погребено под барханами Сахары.

Жизнь состоит из беспощадных трагедий, которые обрушиваются внезапно. В ней не ничего постоянного; нет спокойствия, не безопасности. (с) Д. Роллинс "Песчаный Дьявол"

Отредактировано Terra Gale (2016-01-19 14:56:03)

+1

21

[NIC]Джехумери[/NIC][AVA]http://s3.uploads.ru/Upc5m.jpg[/AVA]Правы были те, кто назвал любовь одним из видов безумия, не благословенным даром, а проклятьем богов, затмевающим разум и сжигающим в неугасимом пламени душу. Все помыслы и желания  верховного жреца Джехумери отныне были устремлены к единственной цели, и целью этой являлась наложница фараона Лилат. Верный слуга Амона, правая рука царя и его Неспящее Око, он предал своего повелителя и господина ради поцелуев и ласк митанийской царевны, являвшейся к нему по ночам, чтобы соблазнять и дарить свое тело и ласки. Добродетель верховного жреца пала под натиском пагубной страсти, сердце его покоилось в ладонях Лилат, и она вольна была распоряжаться им по собственному усмотрению и капризу.
Обряды, которые каждодневно совершал главный жрец, утратили для него всякий смысл и святость. Он знал, что оскверняет дом божества, когда переступает порог храма и касается священных предметов и атрибутов Амона, но не мог отказаться от сана и сопутствующих ему привилегий. Джехумери любил власть; его честолюбие было удовлетворено, когда прежний жрец выбрал его своим преемником и передал тайные знания, сделав хранителем царской семьи. От Кенхрисамона он узнал о даре Амона и рецепт приготовления целебного снадобья, дарующего вечную жизнь фараону. Отныне только от него зависело, сколько продлится правление Тутмоса, и сознание этой власти и собственного могущества наполняло сердце Джехумери гордостью.
Пускай боги возложили священный урей на чело Тутмоса – его жизнь и смерть находятся в руках верховного жреца бога Амона. Тутмос приблизил к себе Джехумери, осыпал подарками и должностями, как до него – советника Кенхрисамона. Как и прежний жрец, Джехумери истово радел о благе государства, отдавая все силы служению божеству и его воплощению на земле – фараону.
Но всё переменилось в один миг, когда дух, что парил, подобно птице, в небесных просторах, далекий от земной суеты и человеческих пороков, оказался уловлен сетями всемогущей Хатор. Тогда-то и постиг Джехумери жестокую истину: он всего лишь человек, влюбленный мужчина, желающий найти взаимность в той, что затронула его сердце и готовый положить к её ногам целый мир. С той властью, какой он обладал, это было нетрудно. Джехумери мог возвести Лилат на трон и сделать царицей Египта, объявив, что такова воля Амона. Власть фараонов простиралась над жизнями подданных, их плотью и кровью, но душами и умами людей владели жрецы. Что такое земное существование, как не  короткий миг вечности? И что есть смерть – окутанное завесой неизвестности таинство, приоткрыть которую дано тем немногим, кого к себе приблизили боги? Кто же ближе всех стоит к создателю Та-кемет, как не верховный жрец Джехумери, которому бог открывает свою волю и благословляет поведать её фараону? И если Амон прикажет ему объявить Лилат-ах законной царицей и властительницей Обеих Земель, кто осмелится сказать слово против?
Честолюбивые замыслы одолевали главного жреца подталкивая встать на скользкий и опасный путь предательства и измены, но сквозь мрак, окутавший его жизнь, Джехумери звала и влекла к себе ярчайшая из звезд, сиявшая для него на ночном небосклоне. Свет её был так ярок, что рассеивал любую тьму и Джехумери чувствовал, что воля его слабеет, тогда как любовь к Лилат-ах и желание обладать ею становятся только сильнее.
Ревность отравляла его, подобно змеиному яду, заставляя скрывать ненависть к фараону, владевшему телом Лилат. Прежде проводивший немало времени в покоях царя, теперь Джехумери стремился как можно скорее покинуть его общество, отговариваясь многочисленными неотложными делами, требующими его присутствия и участия.  Ему становилась невыносима даже мысль о том, что его повелитель лишь недавно покинул объятия той, о ком он, Джехумери, грезит днем и ночью, не смея коснуться её даже взглядом.
После той ночи, когда Лилат отдалась ему, прошло уже немало времени; болезнь оставила фараона, и по этому случаю состоялся грандиозный праздник. Повсюду в Фивах для народа были накрыты столы и выставлены бочки с вином и пивом. Все праздновали, пели хвалебные гимны богам и веселились, двери храмов в столице были распахнуты настежь, и любой желающий мог войти, принести посильную жертву и помолиться. Во время пиршества во дворце Джехумери стоял в стороне от царского стола, не желая привлекать к себе излишнее внимание. Гостей собралось великое множество, танцовщиц сменяли акробаты и глотатели огня, а тех – заклинатели змей, борцы и пожиратели живых скорпионов. Но жемчужиной праздника стал ритуальный поединок между дочерью фараона царевной Неферубити и его наложницей Лилат-ах.
Верховный жрец следил за сражением, укрывшись за колонной, и горячо молился Амону, выпрашивая победу для Лилат. От него не укрылось, что фараон, предвидя поражение своей дочери, остановил бой и отправил обеих женщин переодеться с тем, чтобы они могли вскоре вернуться и принять участие в пиршестве.
К удивлению многих, они долго не возвращались, и Джехумери начал испытывать беспокойство, но в это время в зал вошла Лилат, вновь поразив его своей красотой. Некоторое время спустя явилась и Неферубити – царевна выглядела утомленной и бледной, видно было, что она чуть ли не падает от усталости.
Остаток ночи Джехумери не сводил глаз с возлюбленной, а та будто его не замечала: сидя в кресле по левую руку от царя, она пила вино и улыбалась. Время от времени её взгляд находил в толпе пирующих лицо Джехумери, но тут же скользил дальше, заставляя жреца сжимать кулаки и задыхаться от бессильной ревности.
Он не сомневался, что эту ночь, как и прежние, она проведет в спальне Тутмоса, а наутро фараон призовет его к себе, чтобы обсудить государственные дела. Джехумери уже знал, какие ласки ожидают царя – он снова чувствовал поцелуи Лилат и слышал её голос, шепчущий на ухо непристойности, от которых кровь в его жилах превращалась в кипящую лаву, а фаллос и впрямь становился каменным. Он будто наяву видел подернутые влажной дымкой глаза, ощущал гладкую кожу и аромат, который она источала – этот запах пьянил, пробуждая с новой силой желание, угасшее после очередной любовной схватки. Отдаваясь ему, Лилат не закрывала глаза – в моменты  близости она хотела смотреть ему в душу, и его душа была полностью ею порабощена.
Он любил её больше матери и отца, больше фараона, даже своего бога. Если бы Лилат захотела повергнуть в прах храмы Амона и выжечь дотла Та-кемет, Джехумери подал бы ей факел.
Но Лилат вдруг повела себя безрассудно: придя однажды ночью в дворцовые покои к жрецу, она сказала ему, что желает разделить дар бессмертия со старшей дочерью фараона.
- Это невозможно, госпожа моя! – вскричал Джехумери и поднялся, начиная ходить по комнате. Лилат осталась сидеть на корточках возле ложа и следила за ним взглядом.
- Никого из семьи Тутмоса не должно остаться в живых, в противном же случае мы не сможем чувствовать себя в безопасности. Неферубити ненавидит тебя ничуть не меньше, чем старшая царица. Как только Уаджмос получит урей, она принесет тебя в жертву Амону. Твое желание безумно… я не понимаю тебя!
Он так и не сумел заставить её отказаться от этого странного желания. Лилат потребовала отвезти её в Хамунаптру как можно быстрее, чтобы она приобщилась к дару Амона. В тишине жаркой ночи, прильнув к нему позолоченным телом, митанийка шепотом поведала ему свой чудовищный план. Выслушав её, Джехумери крепко задумался. Он вспомнил сон, который рассказала ему Лилат – воля богов была ему ясна и не вызывала сомнений. Его смущало другое: как осуществить задуманное, где найти средства?
Решение пришло само собой в один из дней, когда Джехумери присутствовал на стройке гробницы в пустыне. Стоя на гребне скалы, он обозревал толпы рабов, ползущих по долине – словно трудолюбивые муравьи, они упорно карабкались по скалам, рубили камень и поднимали обтесанные гранитные глыбы наверх, на строительную площадку. Их были тысячи, сотни тысяч – и никто бы не заметил, если бы сотня или две из них бесследно исчезли…

Поняв, что Лилат устала от долгого ожидания, Джехумери послал  к ней преданного раба сказать, что сегодня  ночью они отправятся в Хамунаптру. Она явилась к назначенному часу и, уклонившись от его объятий, бросилась к одной из двух лошадей, которых держал в поводу сопровождавший Джехумери слуга. Этот раб следовал за верховным жрецом повсюду, преданный как пёс, и отправился с ними  в Город Мёртвых. Спустя час они были на месте.
Джехумери взял Лилат за руку; в молчании и тишине они пересекли залитый лунным светом каменный двор и вошли в раскрытые ворота. Вокруг царило полнейшее безмолвие, даже ветер молчал. Во дворце было пусто, но странное дело: нигде не было ни соринки, полы чисто выметены, посуда начищена до блеска, везде по углам стоят зажженные курильницы с тлеющими в них благовониями.
- Нам сюда, - произнес жрец, увлекая за собой спутницу.
Вместе они спустились по крутой каменной лестнице, уходившей в непроницаемую темноту, и по мере того, как они продвигались вперед, снизу слышались шум и голоса. Среди них можно было различить детский плач и шиканье взрослых, неразборчивое бормотание молящихся и окрики стражников.
Наконец лестница кончилась, и они оказались в просторном помещении, в котором толпилось множество народу. Все они были грязными и одетыми в ужасающие лохмотья, больше всего среди них было детей и с ними несколько женщин. Посередине комнаты находился квадратный бассейн, а вдоль высоких бортиков, по периметру, кто-то расставил глиняные кувшины. Один из стражников подошел к Джехумери и  сказал, что они ждут его приказаний.
Повернувшись к Лилат, с головы до пят закутанной в плащ, и взяв ту за плечи, старший жрец с бесконечной нежностью коснулся её лба губами и проговорил:
- Боги открыли мне, как исполнить то, что явилось тебе во сне, о Лилат. Ради того, чтобы твоя красота никогда не увяла, а ты сама жила вечно, я наполню эту ванну кровью и приготовлю снадобье, дарующее вечную жизнь…
Оглянувшись на стражу, он махнул рукой:
- Приступайте.

Пока верные Джехумери люди вскрывали рабам вены, принуждая истекать кровью и наполнять приготовленные заранее кувшины, главный жрец не переставал ласкать и целовать свою прекрасную возлюбленную. Когда же начальник стражи сообщил, что все кувшины наполнены, он отошел от нее и самолично вылил содержимое каждого кувшина в каменную ванну. В это время охранники молча выносили из зала бездыханные тела, а когда забрали последний труп, то и они вышли, оставив любовников наедине.
Раб поставил перед своим господином алтарь и развел под ним огонь. Когда дрова разгорелись, Джехумери укрепил сверху треножник и чашу, в которую принялся выливать содержимое  принесенных с собой фиалов. Каждый пузырек был плотно закупорен и отличался от других цветом. Когда на поверхности варева начали расти пузыри, жрец взял из рук помощника прозрачный сосуд, наполненный мерцающей красной жидкостью, и вытряхнул из него несколько капель в кипящую чашу.
После этого он сложил руки в молитвенном жесте и закрыл глаза, взывая к Амону и моля его даровать снадобью силу. Сняв готовое зелье с огня, он подошел к краю ванны и осторожно вылил его в начавшую густеть кровь.
- Теперь ты можешь войти, - сказал он, не оборачиваясь, и Лилат услышала его, шевельнулась, сбрасывая плащ и одежды, и встала рядом.
Они обменялись коротким взглядом, и митанийка осторожно поставила ногу на первую из пяти ступенек, ведущих ко дну кровавой ванны.

[SGN]http://s9.uploads.ru/6TypV.gif[/SGN]

Отредактировано Jared Gale (2016-07-16 16:31:38)

+1

22

[NIC]ЛИЛАТ[/NIC]
[AVA]http://i74.fastpic.ru/big/2016/0406/a7/d6c148f4010a2b6bd3a13f74b4d921a7.gif[/AVA]

Лилат не боялась никого, она верила в то, что за ней стоит самый из могущественных людей всего Древнего Египта. Она знала и понимала достаточно много, что бы чувствовать себя в полной безопасности. Джехумери был не только ее любовником, но и тем рычагом власти, на который она могла опереться. Единственное что пугало и волновало наложницу – это правда, которая могла всплыть на поверхность и тогда им обоим не миновать жестокого наказания и ярости фараона. Но даже не это не могло Лилат привести в чувство, не давало возможности хотя бы на мгновение задуматься о том, что она творит. Она захлебывалась своей идеей, которая с каждым днем поглощала ее все сильнее. Каждую ночь ей снились сны, в которых она подобно божеству восходит над землей, и нет ей была больше до бренного мира, нет больше дел до мирского, простого. Она сама была богиней, она сама стало той, кто управляет сердцами и душами, теми, кто управляет жизнями и решает жить людям или нет. Она была прекрасна, ее кожа отливала медью, волосы развивалась на ветру, подобное вороньему крылу. Тонкий и мягкий стан ласкали полы тонкой туники, которую развивал ветер. И самое главное – спустя столько лет она оставалась молодой. Лежа на своей постели, Лилат открывала глаза и долго молча лежала, смотря вперед не видящим взглядом, все ещё прибывая в той эйфории, которая заволакивала с головой,  и не отпускало до следующей ночи. Боги требовали, Боги хотели, что бы она заняла место подле них. Она знала это, она чувствовала.
Но еще больше она знала, что жить не может без молодой царицы, она грезила ею, она не могла спокойно ночами находиться в своих покоях, стоило ей вспомнить тот вечер, что они провели вместе, вспомнить, как ласкала это красивое тело, как оно было податливым в желании, что бы им обладали. Она чувствовала на кончиках пальцев дрожь царицы и уже не могла отпустить это ведение. Она не могла отказать себе в желании находиться рядом, смотреть на нее, обладать. Вечно. Идея что зародилась в голове Лилат изначально пугала и смущала, но с каждым днем наложница убеждалась в том, чего желала. Она хотела поделиться тайной, что носила в себе с ней. Она хотела разделить этот дар с Неферубити. Она грезила этой идеей, она вынашивала ее в своем сердце. Божественная сила, божественный дар, который был готов ей преподнести Джехумери. Она хотела разделить его с Неферубити, как бы это не казалось сумасшедшим. В одну из ночей, которую она провела в объятиях жрецу, Лилат поделилась с мужчиной своей мыслью, своей мечтой и желанием, и была безумно огорчена и удивлена тому, как отреагировал на ее известие жрец. Он негодовал, возмущался и пытался отговорить наложницу, пытался вложить в ее разум немного трезвости, но Лилат даже не слушала его. Следила черными глазами, но ее мысли были далеко отсюда. Она видела и чувствовала,  как предан ей Джехумери и знала, что он не посмеет ее предать, даже если она пойдет против его слова. Он сделает все для нее, отдаст за нее свою жизнь, отдаст свой пост, ведь уже он предал самого главного – своего Бога. Для него она стояла на первой ступени, человек, который поклялся служить Богу, человек который отрекся от всего земного не смог устоять перед ее красотой, перед тем, что она давала ему ночами, как ласкала и целовала. Любила ли Лилат его, так как любит он? Да. Но своей любовью, эгоистичной, надменной. Любовью, которая позволяла пользоваться мужчиной, манипулировать им и делать так, как хочется ему. Любовь, что сжигала сердце Лилат совсем по-другому,  была направлена на молодую царицу, которую она желала всем своим естеством. Не только телом, которое исходилось желанием снова прикоснутся к ней, но и сердцем, которое пылало словно в пожаре, заставляя думать о том, о чем думать не следует. В ее снах не было никого, была только она, но Лилат не могла жить с мыслью о том, что Неферубити навсегда окажется в прошлом, а она останется навечно в истории. Эта молодая царица должна была стать бессмертной, вместе с ней, она должна была разделить с ней этот дар. Лилат знала это, и никакие уговоры не могли привести ее в чувства, никакие слова Джехумери не могли вернуть девушке разум и задуматься хотя бы на мгновение,  чем это может для нее…для них закончится.
Но ее мечтам не суждено было сбыться, сердце разорвалось от боли и сожаления, когда царица выпучила глаза на Лилат, чуть ли не в желании придушить ее прямо здесь и сейчас. Тайну, которую она рассказала, тайну, которую она носила в себе и мечтала поделиться  Неферубити, та отвергла со всей жесткостью своего характера. Лилат не понимала, она не хотела верить в то, что она не стремится к власти, она не могла поверить в то, что человеческие жизни для нее важнее, чем возможность быть вечно молодой, живой. Возможность быть рядом с ней. Лилат, оставшись одна в своих покоях,  рвала на голове волосы и выла как раненное животное, которого предали, выбросили, растоптали. Она плакала всю ночь, разбивая руки в кровь от боли и обиды, которое разрывало ее сердце. Но утром она открыла глаза, встречая восходящее солнце и поняла, что в сердце осталась лишь пустота и боль. Лилат поклялась себе, что больше никогда не посмеет пойти на поводу своего желания, что больше никогда она не послушает своего сердца. Лишь только Джехумери, лишь только ее преданный слуга, только он прав в том, что говорит. Только служителя бога нужно слушать и слышать, только его сердце полнится искренними чувствами к ней, к единственной женщине, которая смогла заполучить его сердце, которое она сам вложил ей в ладони, в надежде, что она его сохранит.  Но вспоминая холодный и полный гнева глаза, Лилат чувствовала, как душа и сердце сковывает ужас понимания того, что она совершил страшную ошибку.
Но дни сменялись днями, и Неферубити не подавала никаких признаков того, что она собирается все рассказать отцу. Лилат надеялась, что любовница не предаст ее. Отказавшись от дара, она не пойдет к фараону с донесением. Тем более правитель слишком сильно любил свою наложницу, что бы верить пустым словам своей дочери. Но то, что она поведала Неферубити их тайну,  Джехумери Лилат не рассказала.  Она боялась еще одного предательства, она боялась, что не успеет выполнить то, что намеревалось. Она тенью ходила по коридорам дворца,  в ожидании того, что должно было случиться. Она ненавидела ждать, она не могла набраться терпения, тем более сейчас, когда над ней нависла смертельная опасность.  Она отдала поручение Джехумери сделать все так, что бы это не коснулось никого другого кроме нее. Она ждала, кусала губы и ломала пальцы, но ждала, дабы не сломать все своим нетерпением.
Измученная ожиданием, Лилат была больше похожа на тень, она престала спать ночами, она грезила только этим, только сим ритуалом, который заставлял ее безрассудно метаться по покоям в ожидании каких-то вестей от Джехумери. И такое случилось. Верный слуга, что был предан жрецу вошел в покои Лилат и поведал о том, что ее ждут. Укутавшись в плащ, чтобы никто не мог узнать в ней наложницу, девушка выскользнула из дворца. Ее сердце гулко билось о ребра, и она не замечала ничего вокруг. Она скользнула мимо Джехумери легко запрыгивая на лошадь, которая была уготовлена ей. Она не хотела тратить и секунды, даже на то, что бы коснуться его мягких и горячих губ своими. У них будет время. Обязательно. Она отблагодарит его после, и эту благодарность служитель Амона никогда не забудет за всю свою земную жизнь и после тоже.
Они вместе двинулись в сторону города, лошади неслись галопом, и Лилат не хотела терпеть. Больше не хотела. Чем ближе они подъезжали ко дворцу, тем сильнее билось сердце наложницы. Она всматривалась высокое строение, которое словно таинственное зарево окутывало ее с ног до головы. Тишина, что была почти ощутимая, проникала в уши, под кожу, разгораясь там настоящим пожаром. Лилат почти физически чувствовала присутствие чего-то неземного, волшебного, неестественного. И скоро она станет частью всего этого. Скоро все склонят голову перед ее могуществом.  Они молча шли по коридору дворца, Лилат плыла рядом с Джехумери, почти не оставляя за собой звуков шагов, словно она не шла, а плыла. Он уволакивал ее в сторону, по темной лестнице с крутыми порожками. Лилат, хваталась за его руку, ища поддержку и опору, хотя голова ее была вздернута гордо вверх, а глаза излучали такую уверенность и силу, что никто сейчас не мог помешать девушке исполнить то, чего она желала. Даже если бы перед ней выстроилась армия защитников этого места, она бы не раздумывая бросилась в бой, дабы добиться своего. Но с ней рядом был тот, кто в этом мире, в этом месте имел огромную власть, она была под его защитой. И никто даже не смел оспаривать каждый его шаг. Они спустились в темное помещение, и тишина медленно начинала разрываться, прокачивая через себя голоса, плач и недовольные крики. Лилат сразу же поняла, что это пленники, люди, которым суждено было умереть сегодня ради ее могущества. Она обвела быстрым взглядом тех, кто собрался в этом зале, тех, кого притащили сюда силой. Среди них было множество детей самых разных возрастов. Были и женщины, вернее молодые девочки, их матеря. Лилат обвела взглядом людей, и, не отразив на лице ни одной эмоции,  повернулась к Джехумери, который нежно обнял ее за плечи, чуть сжимая, и чувствуя как тёплые губы коснулись ее кожи. Она смотрела прямо в его глаза, утопая в нежности и трепете, который она ощущала. Он был рядом с ней, в самый важный момент. Ради нее он предал фараона, предал тех, кому поклялся служить и поклоняться. Он пошел на этот шаг, ради нее, не боясь кары богов, кары правителя. И сейчас он был с ней, внимательно следил за ее реакцией и дыханием, которое становилось все медленнее, и сорванней. Она потянулась к нему, губами касаясь плотно сжатых губ. Тело прильнуло к его телу, через грубую ткань плаща, в котором она была укутана. Лилат молчала, она не говорила ни слова, но она знала, что губы скажут больше, она знала, что теперь их соединяет нечто большее, чем просто единство тел и страсть, что накрывала обоих.
Приказав стражникам начинать, Джехумери вновь отвернулся к своей возлюбленной, и Лилат с тихим стоном ощутила всю страсть и желание которые он вложил в поцелуй и касания, которыми прижался к ней. Под вопли и крики умирающий детей, под крики тех, кто пытался их защитить, любовники слетались в страстных ласках, словно не могли насытиться друг другом. Целовались так, словно это было впервые. Через полы своего плаща, Лилат чувствовала его руки, скользившие по ее телу, животу, бедрами и груди. Как сильно и яростно, он желает ее, прямо здесь, в эту минуту. Словно запах крови дурманил разум их обоих. Сводил с ума криками предсмертных судорог, тех, кто должен был отдать свою кровь до последней капли. Стражники держали каждого ребенка, вскрывая тому вены, и держали до тех ор, пока он не переставал биться и не становился бледным как мел, выпуская последние капли крови из своего тела. Каждый человек, спустивший кровь в священные кубки,  должен быть жив, до последней минуты. Так гласило пророчество. Так гласило самое жестокое придание Египта. Но Лилат было плевать на крики, наоборот, они подогревали ее, заставляя прижиматься к Джехумери все плотнее, стонать ему в губы, желая откинуться перед ним прямо сейчас. Это казалось вечностью, бесконечным потоком возбуждения и желания того, что должно было произойти прямо сейчас. И когда жрец нехотя оторвался от губ любовницы, глаза Лилат были чернее ночного неба пустыни. Ресницы дрожали, а грудь вздымалась в такт рванному дыханию. Она чувствовала запах крови, и это словно будило в ней зверя, заставляя принюхиваться сильнее.
Лилат не смотрела на то, как стражники выносят бездыханные и совершенно сухие тела. Она завороженно смотрела на то, как Джехумери собственноручно выливает содержимое каждого кувшина в каменный бассейн, и как тот наполняется кровью, которая разносилась запахом по всему залу. Наложница раздув ноздри, жадно впитывала этот запах, словно не могла насытиться им. Она чувствовала что-то странное и необъяснимое. Голова кружилась, словно от пьянительного наркотика или зелья, она подрагивала своя на ногах, и смотрела на то, как проводит обряд жрец. Следила за каждым его движением и молитвой, которую он произносил. Впивалась взглядом в то, как он выливает последние капли снадобья, и слышит его голос. Чуть двинув плечами, стряхивает с себя одеяние, оставаясь абсолютно обнажена. Лишь волосы и разукрашенное лицо пытает в полумраке факелов. Она поднимает глаза на мужчину и на мгновение их глаза встречаются, цепляются и словно любовники не могут оторваться друг от друга. Словно это была их последняя встреча, их последний шанс коснуться друг друга.  Лилат первая отводит взгляд и делает первый шаг, ступая на горячую ступень бассейна.
«Бессмертие» - первая ступень.
«Власть» - вторая ступень.
«Вечная красота» - третья ступень.
«Молодость» - четвертая ступень.
Ступня Лилат коснулась пятой ступени, замирая на мгновение, девушка прикрывает глаза, вдыхая зараженный запахом крови воздух.
«Любовь» - пятая ступень.
Тонкая ступня опускается в кровавую ванную, чувствуя теплоту жидкости и чувствую, как ток растекается по всему телу, заставляя сердце перестать биться. Лилат закрывает глаза, и перед ее взором лицо той, кто отверг ее, той, кого она безумно любила. И только лишь поэтому последним словом перед небытием стало именно это слово.
Я последую за тобой, где бы ты ни была, Неферубити…
Тонкое тело медленно спускается в кровавую ванную, поглощая ее в себя, закрывая от взора жреца. Запах становится сильнее и гуще, Лилат задыхается от него, но жадно глотает его снова и снова, заходя в бассейн по самые плечи,  и разворачивается лицом туда, где стоял Джехумери. Глаза его наполнены восхищения и трепета. Взгляд, который направлен на наложницу,  полон божественного трепета. Лилат дарит ему улыбку, чувствуя,  как словно иголки проходят по всему телу, заставляя его содрогаться. Еще несколько мгновений, что бы утонуть в его взгляде, а затем закрыть глаза, выпустить из легких весь воздух и сделать последнее, что было предрешено.
Лилат снова открывает глаза, и уже не закрыв их ни на секунду, погружается в кровавое зарево с головой, давая жидкости уволочь себя на дно.

+1

23

[NIC]Неферубити[/NIC][AVA]http://s8.uploads.ru/2u3nV.jpg[/AVA]Стоило отгреметь шумным празднествам в честь выздоровления великого фараона, как жизнь вернулась в привычное русло; дни проходили один за одним, неотличимые друг от друга, словно жемчужины в ожерелье верховной жрицы Исиды.
Неферубити жила как во сне: гуляла, принимала пищу, в жаркие послеполуденные часы вышивала вместе с другими женщинами, устроившись с деревянными пяльцами в покоях старшей царицей, а после отправлялась вместе с матерью в храм.
После той памятной ночи, когда  Аменмос тайно проник к ней в опочивальню и принудил отдаться ему, Нефер больше не видела брата. На следующий день он уехал в пустыню, но оставил во дворце своего доверенного человека, поручив ему приглядывать за сестрой. Она чувствовала, что некто неотступно следует за ней и оберегает, не давая приблизиться злу, поселившемуся в стенах дворца. Она также знала, что Аменмос не забыл о своем обещании взять её с собой в Хамунаптру, но прошел месяц с тех пор, как она узнала о предательском сговоре верховного жреца Амона и наложницы фараона, а от брата по-прежнему не приходило никаких вестей. Долгое затишье начинало беспокоить царевну, не сомневавшуюся, что ни Джехумери, ни Лилат не позабыли о заключенном договоре и только ожидают подходящего случая.
Митанийку Неферубити видела редко, раз или два они столкнулись, когда наложница в сопровождении рабынь шла в покои Тутмоса, а Нефер с матерью направлялись на вечернюю службу в храм. На долю секунды взгляды их пересеклись, и царевне почудилась непонятная тень, мелькнувшая в глазах Лилат.
Глаза не зря называют зеркалами души, глядя в них, можно увидеть душу человека и разгадать его помыслы. Но глаза митанийской рабыни были словно черный обсидиан, холодный и непроницаемый. Лишь однажды они засияли подобно ночному небу, усыпанному мириадами звёзд – тогда загадочная душа этой женщины распахнулась навстречу Нефер, как и тело, и она могла читать в ней и касаться, не боясь пораниться об острый безжизненный камень.
С той самой ночи, когда египетская царевна дважды проиграла в схватке с наложницей фараона, она усиленно гнала от себя всякие мысли о Лилат. Задыхалась от гнева, думая о ней, лежащей в объятиях Тутмоса, сбрасывающей платье перед верховным жрецом Джехумери, вспоминала о себе, как лежала, раскинувшись под её руками и губами, иссушенная любовью - и тихо, по-звериному рычала, сжимая ладони так крепко, что на них оставались следы от ногтей.
А потом вспоминала тоскующий взгляд, которым встретила её Лилат – увидев Неферубити, она замедлила шаг, точно споткнулась, и её накрашенные кармином губы дрогнули, пытаясь удержать готовые сорваться слова. Но царевна прошла мимо, даже головы не повернула. Довольно и того, что эта змея отравила своим ядом её отца и одурманила разум Джехумери, но Неферубити она не обманет. Глаза Лилат так же лживы, как и язык, а в сердце не отыщется и капли любви. Удаляясь по коридору, царевна ощущала устремленный в спину пристальный, прожигающий взгляд, и только крепче стискивала губы. Она давно поклялась, что не проявит милосердия к митанийке и сегодня во время молитвы просила богиню приблизить час её торжества над врагом.
Но Лилат, как видно, не собиралась  отступать и однажды вечером, когда Ра увел свою ладью за горизонт, она явилась в покои царевны и попросила госпожу принять её. Заинтригованная такой дерзостью, царевна кивнула и села в резное деревянное кресло. Митанийка вошла, но не спешила начинать разговор, пока Неферубити, поняв её затруднение, знаком не отослала служанок, оставшись с гостьей наедине. Глядя на полуобнаженную Лилат, она гадала, какое дело могло привести наложницу в столь поздний час, когда ей надлежит развлекать фараона, но даже самые смелые предположения оказались неизмеримо далеки от истины. И когда Лилат открыла ей причину, Неферубити   показалось, что она ослышалась. Ей вдруг стало ужасно холодно, озноб пробрал царевну до самых костей. Неферубити хотелось закричать, вскочить на ноги и наброситься на Лилат,  повалить ту на пол и расцарапать ей лицо. Она слушал тихую речь митанийки и представляла, как станет сдирать с нее лентами кожу, а затем распорет саем живот и вырвет кишки. Лилат говорила спокойно и ласково, словно речь шла не о кощунстве и преступлении, а о ничего не значащем пустяке. Чудовищный план, который она предлагала царевне, в устах митанийки выглядел драгоценнейшим из даров, ведь Лилат желала преподнести своей возлюбленной вечность. Думая, что верно истолковала молчание царевны, Лилат приблизилась к креслу и села перед Нефер на колени, коснулась босых ступней разрисованными пальцами. Неферубити затошнило, но она справилась с собой и сумела подавить невольную дрожь отвращения. Ей казалось, что вокруг лодыжек обвилась змея – холодная и скользкая. Нефер не боялась змей, но это существо, глядевшее на нее  сквозь черный обсидиан обведенных зеленой и золотой краской глаз, вызывало в ней ужас.
Лилат шептала ей о любви, гладила ноги, а в какой-то момент даже положила голову царевне на колени. Чёрные с вплетенными в них мерцающими нитями волосы тускло сияли в вечернем сумраке, и через ткань платья Нефер ощущала её губы – горячие и сухие.
Мерзкое чудовище, покорно лежавшее у её ног, обещало ей вечную жизнь и вечную верность и просило пройти с ней этот путь, пролегавший в непроглядной, пугающей темноте, населенной жуткими демонами. Неферубити слушала, и сердце её превращалась в камень.
- Это отвратительно, - наконец выговорили её бледные губы, и Лилат замерла, еще крепче обнимая колени.
- Ты – отвратительна, - сказала царевна уже громче и шевельнулась, желая стряхнуть с себя руки Лилат.
Та медленно подняла голову, и тогда Нефер с силой толкнула митанийку в грудь и встала.
- То, что ты предлагаешь противно всем законам, людским и божеским. Пусть боги проклянут тебя за твое гадкое намерение, о Лилат! Как смела ты надеяться, что я соглашусь на подобное преступление и добровольно предамся во власть Сету? Ибо эти мысли внушил тебе повелитель мрака и зла, не иначе!
Она видела, что наложница смотрит на нее с всё возрастающим ужасом и отчаянием и тянется к горлу рукой, словно желая задушить сама себя. Накидка, в которую Неферубити куталась, спасаясь от вечерней прохлады, выскользнула у нее из рук и упала на пол. Разгневанная царевна возвышалась над Лилат, сжимая кулаки, как будто хотела наброситься на нее с побоями.
- Даже помыслить об этом значит нанести оскорбление тому, кто создал человека и вдохнул жизнь в свое творение. Да обрушится гнев Амона на твою голову, да проклянут тебя Исида, Осирис и Гор, да не достигнешь ты врат Аменти! Убирайся! Скройся с глаз моих, не желаю ничего о тебе слышать! Стража!
На зов царевны в помещение ворвались стражники из числа меджаев, личных охранников фараона, которые защищали членов царской семьи. Повинуясь приказу Неферубити, двое из них подхватили под руки Лилат и вынесли из покоев. Оставшись в одиночестве, Нефер еще долго не могла успокоиться и металась по опочивальне, как одна из львиц, пойманных Аменмосом в пустыне. Он преподнес диких кошек в дар фараону, а тот приказал поселить их в дворцовом зверинце. Царевны любили приходить туда и любоваться на великолепных животных, которых Тутмосу дарили подвластные ему цари.
Теперь она знала, чего на самом деле хочет Лилат и еще больше испугалась за отца. Тутмос полностью отдался во власть чувству любви, он доверял Джехумери, а эти двое, будто ядовитые пауки, плели вокруг него смертоносную сеть. Жизнь её отца находилась в опасности, и она была бессильна защитить его!
В отчаянии, не зная, что делать, Неферубити отправила записку Аменмосу, охотившемуся в пустыне. Ответ пришел через несколько дней: царевич писал, что его люди постоянно следят за Джехумери и не выпускают его из виду ни на мгновение. О каждом шаге предателя ему становится тотчас известно, а за Лилат следят не менее тщательно. Пусть Неферубити успокоит сердце и ни о чем не тревожится, Аменмос не допустит, чтобы кто-то причинил вред фараону.
В последнем царевна сомневалась; она чувствовала фальшь в словах брата, но не могла открыто обвинить его. На Египет надвигалась буря, и Аменмос был единственным, на кого Нефер могла опереться.
На Уаджмоса полагаться нельзя – он спит и видит, как поскорее занять трон и возложить на голову священный урей. С его молчаливого одобрения заговорщики убьют Тутмоса, и тогда фараоном станет Уаджмос. Конечно, став царем, он без промедления избавится от Джехумери и митанийской шлюхи – Нефер хорошо знала своего брата, но верховный жрец Амона не случайно занимал такой высокий пост. Джехумери не был ни глупцом, ни плохим политиком, он умел предвидеть случайности и использовать их себе во благо. За это умение и дальновидность его высоко ценил прежний верховный жрец и потому избрал своим преемником.
Уаджмос рос и мужал на глазах у Джехумери, он читает старшего царевича как один из своих свитков и предугадывает все его будущие ходы наперед. Царевичу не провести верховного жреца Амона, у него только одна возможность спастись – нанести упреждающий удар. Но Уаджмос слишком уверен в себе, к тому же, за ним великая царица и почти все сановники.
Потому-то Неферубити и металась, стараясь понять причину, по которой Джехумери всё еще медлит. Втайне от матери она приставила к старшему брату еще одного телохранителя – девушку-нубийку, искусно владевшую парными саями и помогавшую царевне в тренировках. Она без труда завладела вниманием молодого царевича и скоро стала его любимой наложницей. Нефер не ревновала и не боялась утратить власть над братом – она знала, что когда придет время, Уаджмос сделает её своей женой, а гарем был и будет всегда. Но наследников фараону станет рожать она, Неферубити - или Уаджмос горько пожалеет о том, что посмел предать сестру.
Неожиданно доставили письмо от Аменмоса. Прочтя короткое послание, Неферубити кликнула Исет и велела приготовить ей одежду для поездки в пустыню. Чтобы избежать возможных недоразумений, в гареме был пущен слух, что царевна утомилась от жары и рано легла спать. Беспокоить госпожу было строжайше запрещено, и, зная нрав Неферубити, никто бы не решился нарушить приказ.
Аменмос ждал её на границе пустыни, вместе с ним находились двое телохранителей. Узнав сестру, он спросил её об отце, а затем махнул рукой, показывая направление. Закутавшись в плащ, Нефер скакала бок о бок с братом в сторону Хамунаптры. Город Мёртвых вырос перед ними неожиданно, и царевна в который раз поразилась его великолепию. Они спешились и, поддерживаемая Аменмосом, Неферубити прошла через раскрытые настежь ворота величественного дворца. Воины Аменмоса увели коней и нагнали их в гулких пустых коридорах. Во всем дворце не было ни души, лишь откуда-то снизу шел невнятный гул, похожий на шум моря.
Схватив брата за локоть, Нефер подняла на него глаза с немым вопросом. Аменмос качнул головой:
- Ты сама всё увидишь.
Спустившись по узкой каменной лестнице в непроглядной тьму, они оказались в просторном помещении, до отказа заполненном людьми. Все они были рабами, которых охраняли стражники из храма Амона. Нефер узнала их, поскольку не раз видела этих людей в свите верховного жреца.
Спрятавшись на каменном балконе, они легли на пол и приготовились ждать. От волнения Неферубити едва могла дышать. Рука Аменмоса лежала у нее на плечах, пригибая к каменному полу; он прижимал её к боку, согревая собственным телом, и все равно она успела замерзнуть, пока по лестнице вновь не зазвучали чьи-то шаги.
То, что происходило дальше, напоминало дурной сон, вернее – затянувшийся кошмар. Стражники выдергивали людей из толпы, резали им руки и держали до тех пор, пока кровь стекала в кувшины. Мертвецов складывали возле дальней стены, а вперед выходила новая жертва. Зачинщики  кровавого действа стояли чуть поодаль, и из своего укрытия Неферубити могла наблюдать, как Джехумери целует и ласкает Лилат.
Ненависть, клокотавшая в ней, подпирала горло; царевна громко дышала, и Аменмос, понимая её состояние, время от времени целовал сестру в висок и шепотом просил успокоить и еще немного потерпеть.
Наконец все сосуды были наполнены, а трупы вынесены. Оставалось главное – приготовить магическое зелье, дарующее бессмертие. Дар Амона, распространявшийся доселе внутри семьи фараона, по воле недостойного жреца должен был перейти чужеземной наложнице и рабыне.
Когда Лилат обнажилась, египтянка затаила дыхание. Она смотрела, как та спускается в наполненную кровью ванну, становится на колени, а затем и ложится, целиком погружаясь в отвратительную жижу. Она так долго не выныривала на поверхность, что Неферубити испугалась.
- Нам пора, - шепнул Аменмос, и царевна  едва заметно кивнула.

В ноздри ей ударил непереносимый запах горелого мяса, и подвешенное к потолку тело, судорожно бившееся еще минуту назад, затихло и повисло вонючей искромсанной тряпкой. Ладони отца, лежавшие у нее на плечах, своей тяжестью пригибали её книзу, но Неферубити стояла, выпрямив задеревеневшую спину, и молча смотрела на то, что когда-то было живым человеком и последней любовью Тутмоса. Искалеченное тело Лилат больше ни в ком не способно пробудить страсть, от её красоты остались лишь воспоминания, да и те скоро сотрутся из памяти. Время безжалостно и неумолимо и не щадит никого, даже бессмертные не становятся исключением. Годы текут сквозь пальцы, не задерживаясь, ручейками песка, вместе с ними уходят и воспоминания. Лица тускнеют, яркие краски блекнут и выцветают, забываются слова, умирают чувства… Вечность – страшнейшее из проклятий, она будто отодвигает тебя от жизни, переносит с широкой людной дороги на обочину. Могла ли об этом знать женщина, чье тело превратилось в гниющий заживо кусок мяса? Нет, конечно же, нет. Ей бы такое и в голову не пришло…
Неферубити опустила веки, вспоминая последние мгновения жизни Джехумери. Главный жрец встретил смерть с мужеством, не изменившим ему даже после всех перенесенных пыток. А Лилат, сделавшись свидетельницей его мучений, под конец не выдержала ужасающего зрелища и лишилась чувств.
- Благодаря тебе, Нефер, я всё еще жив и правлю, - голос отца донесся до нее будто издалека.
Когда Тутмос ушел, Неферубити заставила себя пошевелиться. Она приблизилась к митанийке и, точно сомневаясь, коснулась рукой ободранного бока. Кончики пальцев тут же окрасились кровью; царевна прикусила губу и надавила сильнее, вонзая острые ногти в человеческую плоть. Сверху раздался еле слышный звук, похожий на стон или плач.
- Помнишь, я обещала, что попробую победить тебя, о Лилат? – тихо спросила царевна, поднимая глаза на соперницу.
Её враг все еще был жив и дышал, но Неферубити знала, что это ненадолго.
- Я сдержала слово. Я тебя победила.
Митанийка хрипло дышала и кашляла и глядела на нее черными провалами глаз. В них ничего не осталось – ни жизни, ни ненависти, ни любви. Потому что палачи выжгли Лилат-ах глаза.
Повернувшись к ней спиной, царевна положила ладонь на живот. Она уже не сомневалась, что ждет ребенка и знала, что его отец – Аменмос. Верхняя губа дрогнула и приподнялась в зверином оскале, обнажив мелкие белые зубы, и чтобы скрыть улыбку, царевна наклонила голову и вышла из смрадного узилища на свежий воздух.
Над Египтом снова вставало солнце.

Отредактировано Jared Gale (2016-07-19 19:43:56)

+1

24

[NIC]ЛИЛАТ[/NIC]
[AVA]http://i74.fastpic.ru/big/2016/0406/a7/d6c148f4010a2b6bd3a13f74b4d921a7.gif[/AVA]

Смерть – это только начало пути, смерть это не конец. Это начала дороги, по которой потом ступает каждый жилец этой земли. Ступает медленно, пока его путь пролегает к несметному богатству или к тяжелому существованию в потустороннем мире. Смерть – это лишь еще одна ступень в нашем существовании. Смерть бренного тела, но свобода души, которую мы испытываем на протяжении всей жизни. Если у тебя есть деньги заплатить, то твое существование будет исполнено радости и счастьем, если нет, то тебе придется топтать ноги в поисках того, чего ты никогда не найдешь и не познаешь. Смерть – это только начало. Но смерть  ничто по сравнению со старением, с увяданием красоты и молодого тела. Смерть не так страшна, как уничтожении того, чем ты так дорожил. Чем дорожила Лилат. Она была готова на все, лишь бы остаться в веках, лишь бы запомнится своей прекрасной внешностью, своей грацией и сияющими глазами. Остаться в вечности желанной женщиной фараона, самой лучшей и невероятной. Желание никогда не стареть, желание познать, что такое вечная молодость.
Утопая в крови, чувствуя запах крови, густого и едкого. Она не дышит, погружаясь глубже, но глаза открыты и кажется кровь просачивается в каждый уголок ее обнаженного тела, растворяется в порах, проникает так глубоко, что ей кажется она слышит биение своего сердца, которое заходится от предвкушения, сладостного ощущения того, что вот-вот все случится, она наполнится вечным существованием, и никто, больше никто не сможет помешать ей добиться своей цели. Она начинает задыхаться от нехватки воздуха, но смерть ничто по сравнению с молодостью, с той молодостью, к которой она стремилась. И ради этого она готова была умереть и воскреснуть.
Закрыть глаза, отключиться, почувствовать, как тебя заволакивает дымка бессознания. Давая уволочь сознание куда-то в небытие. Он сделать все правильно, Джехумери все сделает, что бы ее душа стала бессмертна, что бы ее тело навсегда осталось таким же прекрасным, чистым, кожа гладкой, а глаза такими же сияющими. В пелене кровавого зарева, она чувствует, как ее поглощает тишина, в голове прекращают звучать какие-то голоса. Она уплывает далеко, не в этом мире. Она видит яркие звезды, луну. Она видит ту, кому поклонялась. Великолепная богиня, которая вступает в свои права ночью, которая рассыпает своих детей по ночному небу, освещая путь тем, кто поклоняется ей, тем, кто, не задумываясь, отдает ей свою душу. Она тянет руки, она спешит за ней, она хочет, что бы Лилат стала частью их мира, стала богиней, как и они. Да, девушка тянется в ответ, тянет тонкие руки. Возьми меня в свой мир, покажи прелесть бессмертия. Ты так красива. Твои волосы отливают серебром, как и свет твоих детей. Твоя кожа мерцает в темноте, освещая мне путь. Ты сияешь изнутри, наполняя жизненной энергией мое тело. Коснись меня, подари ту свободу, о которой я так мечтаю. Покажи мне путь, по которому ступала и ты. Силуэт приближается, словно спускаясь с небес, она видит образ, видит ее глаза, не в силах оторвать взор от этого холодного взгляда. О,  Богиня, я буду с тобой всегда. О,  Богиня, покажи мне свободу. Покажи.
Глаза смещаются чуть в сторону, что бы увидеть ее лицо, испытывать то благовеяние, тот трепет, но глаза расширяются от ужаса. У Богини лицо той, о ком она пыталась забыть. Той, кому отдала свое сердце. Ее руки тянутся к ней, цепляя пальцами тонкую шею, не отрываясь и стискивая железными тисками, заставляя распахнуть рот и почувствовать, как во внутренности вливается кровавое зарево, разрывая на части внутренности от ужаса и нехватки воздуха. Глаза молодой царицы наполнены ненавистью и злостью, нет того сияния, нет того спокойствия. Только ужас и страх, только ее пальцы, которые не дают глотнуть воздуха. Моя Богиня, ты пришла за мной, но почему у тебя ее лицо. Почему ты…
Неферубити.

Крик разносился по помещению, отталкивая от стен и возвращаясь в уши Лилат, заставляя ту дергаться в руках, тех, кто крепко держал тонкое тело. Заставлял шипеть и биться в сильнейших тисках слуг того, кто заставлял ее смотреть на то что происходило. Несколько человек держали Лилат, не давая той дергаться, а еще один крепко держал ее голову прямо, что бы она смотрела вперед, туда, где корячился в пыточных агониях Джехумери. Мумификация. Это процесс, которого достойны самые богатые люди Египта, фараоны и приближенные служители. Каждый второй мечтает об этом, но не каждому дано после смерти провести этот обряд со своим телом. Но то, что происходило сейчас. Может показаться самым страшным. Преданного Жреца, что посмел предать фараона,  мумифицировали живым. Крики что разносились по помещению,  врезались в сознание Лилат, и она слабо понимала, что это ее собственные крики. Она кричала до хрипоты, видя то, что делают с тем, кто единственный любил ее. На самом деле любил, который был готов отдать жизнь за нее. А она. Она предала его, подставила, она была виноватой в том, что случилось сегодня. Она была виновата в том, что посмела рассказать о тайне ей. Женщине, которая предала ее, растоптала, втоптала в грязь. Я только хотела дать тебе любовь, Неферубити, я всего лишь хотела вечно быть с тобой.  Неужели, неужели это  тот конец, который ты выбрала для нас? То что она видела, выворачивало наизнанку, заставляя хрипеть и рваться желчью, потому что желудок скручивало судорогами, сознание уплывало с каждой секундой все дальше, а из глаз лились кровавые слезы по тому, кого она потеряла, по тому, кто был готов на все ради нее, по тому, кто сейчас задыхался от боли, по тому, кто даже в этой ситуации сохранил веру в нее, сохранил эту любовь. Лилат выгнулась, в последний раз сопротивляясь тому, что видит, и в следующее мгновение ее поглотила темнота, и тело осело в сильных руках слуг.
Боль. Она повсюду, она застилает глаза и лишает разума. Она заставляет кричать и плеваться кровью, вынимая из тебя остатки души и сознания. Каким бы сильным и стойким не был человек, боль отнимает всякое самосохранение, заставляла кричать, стонать, умолять и просить пощады. Извиваться на столе пыток, хрипеть и разрывать свое тело собственными руками в поисках лишь одного – смерти. Что бы все скорее прекратилось, что бы забыться, утонуть в этом спокойном сознании своего небытия. Отключить голову и больше никогда не возвращаться туда, где тебя предали, где тебя пытают и мучают, вырывают отставки самосохранения, унижают, топчут. Боль, которая бьет по вискам, заставляя умолять, кричать, просить. Но тебя никто не слышит, им нравится слышать твои крики, им нравится пытать, им нравится смотреть на то, как молодое и хрупкое тело бьется в судорогах агонии и забытья, снова и снова возвращая разум на место, не давая сознанию покинуть это бренное тело. Искусные и умелые пыточники, они знают, когда остановится, они знают,  что сердце может пережить. Они знают, когда отнять орудие пыток, чтобы человек не умер, дать ему насытится, насладиться этой болью и начать заново. Бесконечные минуты, секунды, часы, дни, месяцы. Лилат не помнила себя, не помнила ничего. Она не понимала и не знала, сколько времени это прожалось. Сколько раз ее бросали умирать, но тело не хотело отпускать душу, оно терзало, исходило кровью, но жило. Чертово сердце продолжало биться, снова и снова подвергаясь жестоким пыткам. Даже когда ей выжгли глаза, даже когда ее тело терзали орудие пыток, даже когда ее тело протыкали острыми предметами, загоняли раскаленное железо туда, где раньше касались нежные руки фараона. Все смешалось в одно кровавое зарево, все смешалось в сплошное осознание боли,  сумасшествие, которое выбивало остатки разума из сознания, в один момент отключив у Лилат все, что она испытывала. Она не могла больше кричать, она не могла больше говорить, она не могла больше видеть и слышать. Потому что ей выжгли глаза, ей отрезали язык, ей отрезали уши, ей вырвали волосы, спалив их дотла. И сейчас ее тело было похоже на обугленный кусок животного мяса, которое подвесили на пылающем солнце. Тело, которое облепили мухи, ползая по обугленной коже, забираясь в глубокие раны, свивая там свои гнезда и огладывая яйца. Тело не видело и не слышало, тело не могло соображать и думать. Все превратилось в одну боль, в одно стремление  скорее умереть,  скорее избавиться от этих мучений. Лилат не могла ни видеть, ни слышать, что перед ней кто-то стоит. Она корячились в агонии боли, прежде чем снова повиснуть на веревках, рвясь кровью и желчью, а можется быть и кусками изорванных и выбитых внутренностей. Кровь стекала по ее не шевелящимся губам. Она не чувствовала ничего, она лишь чувствовала холод, который медленно подкрадывался к ней сзади, обнимая ее за талию и привлекая искорёженное тело к себе.  Она не могла слышать, не могла видеть, но она чувствовала, что она здесь. Ее предательница, ее мучительница, ее любимая. Она пришла посмотреть, что с ней стало, она пришла насладиться тем, что сделала. Тем, как жестоко и мучительно отняла жизнь у той, что хотела положить к ее ногам весь мир, и себя. Той, что хотела лишь вечности. С ней. Она чувствует касание, но уже не ласковое, а наоборот, сильное, доставляющее новую порцию боли, заставляя захрипеть в последнем звуке своей жизни.
Ты уничтожила меня, победила, растоптала. Ты отвергла мою любовь, ты отвергла мою душу. Ты убила во мне все то, что я так любила. Ты растоптала меня, ты заставила меня умолять, ты заставила меня кричать от боли. Ты смотрела на все это и наслаждалась. Когда-то ты обвинила меня в жестокости, в мерзости, в том, что как я смею говорить о таких ужасных вещах. Кто из нас жесток, о Неферубити? Кто из нас сотворил ужасное? А я ведь просто хотела. Быть. С тобой. В веках.
Лилат задыхается, начиная кашлять, чувствуя,  как внутренности горят огнем. Это последняя минута или секунда. Это последние судорожные попытки глотнуть воздуха, понимая, что внутри больше ничего не работает. Сердце делает несколько последних ударов, и холод накрывает с головой. Холод и пустота.  И долгожданно облегчение, свобода, о которой она мечтала последние часы, дни, месяцы. Все смешалось в одно. И будь у Лилат глаза, она бы облегченно закрыла веки, уходя туда, откуда вечно будет смотреть за той, кого безумно любила и ненавидела.
Я всегда буду следить за тобой, О Неферубити. Я всегда буду следовать за тобой тенью.
Я найду тебя везде.
Неферубити.

Отредактировано Terra Gale (2016-08-06 12:32:16)

+1

25

[NIC]Фиона Паркер[/NIC][AVA]http://s7.uploads.ru/lIiwz.jpg[/AVA]Над египетской пустыней медленно вставало солнце, но здесь, глубоко под землей, по-прежнему царил густой мрак. Ни один светлый луч не проникал сюда сквозь толщу камней и песка, и можно было лишь гадать о том, что творится в эти минуты на поверхности. Следуя за убегающей от нее в темноту подземелья Эвой, Фиона думала о том, что дорога, по которой она шла столько лет, в конце концов привела её обратно, туда, откуда начался её путь.
Она не спешила. Уши, чуткие, как у нетопыря, позволяли ей различать не только шаги спутницы в окружающей темноте, но даже звук её дыхания. Против воли, не по собственному желанию, Фиона слышала Эву, где бы та ни находилась. Судьба, много тысячелетий назад соединившая их незримыми и прочными нитями, вновь свела их на узкой тропе, лишив одну из них шансов на спасение. Только одна выберется живой из каменной ловушки и этим разорвет замкнутый круг бесконечных перерождений и неожиданных встреч.
Эве не терпелось разгадать тайну места, в котором они оказались, не догадываясь, что любопытство может стоить ей жизни. Но даже зная об этом, разве смогла бы она остановиться, отказаться от единственной возможности узнать истину о древних развалинах, но что гораздо важнее, открыть правду о себе самой?
Подумав так, молодая женщина усмехнулась и покачала головой: только не Эва. Она, как и прежде, как столетия назад, готова рискнуть всем и пройти свой путь до конца, даже если он приведет к мучительной и ужасной смерти. Огонь, вспыхнувший в ней когда-то давно, продолжал гореть, и этот свет притягивал к ней Фиону, словно ночного мотылька. Но в отличие от безрассудной бабочки, Паркер знала, как опасно было приближаться к огню, и потому привычно держалась в тени. У нее было достаточно времени, чтобы научиться защищать себя; осторожность и недюжинное терпение стали залогом успеха и привели её в Хамунаптру, легендарный город, давным-давно превратившийся в миф. Потребовались годы упорной работы и тщательной слежки, чтобы попасть сначала в университет, где преподавала Эва Ториан, а затем оказаться среди членов экспедиции, организованной для поездки в Сахару. Обширные знания и нечеловеческое трудолюбие помогли ей приблизиться к желанной цели, и вот она здесь, в самом сердце великой пустыни, смотрит, как женщина, повинная в гибели целой династии, стоит, покачиваясь, как пьяная, на обсыпавшемся бортике каменного бассейна, уставившись на свое несуществующее отражение. Ради этого момента стоило жить.
Встав позади Эвы, Фиона молча смотрела, как та опускается на колени и тянется к воде, которой когда-то был заполнен бассейн. То, что в эту минуту творилось с Эвой, больше всего походило на помешательство. Подойдя ближе, Фиона услышала, как та бормочет, загребая руками песок на дне каменной чаши. Похоже, её коллега окончательно утратила связь с реальностью и не понимала, кто она и где находится.
Века, наполненные одиночеством, страхом разоблачения и преследования, единственная надежда на спасение – такая же призрачная, как легенды о древнем городе и населяющих его демонах – всё это для того, чтобы сейчас быть здесь вместе со своим злейшим врагом. Понаблюдав еще несколько мгновений за барахтающейся на дне песчаного бассейна Эвой, Фиона подошла к стене и сняла с нее покрытые паутиной саи. Рукоять привычно легла в ладонь и, попробовав пальцем остроту клинка, молодая женщина оглянулась назад. Эва теперь сидела на бортике и стряхивала с одежды песок. Всклокоченные волосы обрамляли бледное исхудавшее лицо, а темные глаза горели, словно какой-то необъяснимый огонь жег её изнутри. Губы у нее временами подергивались, как будто она хотела что-то сказать, но слова застревали в горле, и она не могла выдавить из себя ни звука. По-видимому, это было для нее мучительнее всего, но Фиона знала, что пока память Лилат окончательно не пробудится, Эва будет чувствовать себя так же плохо, как в эти минуты.
- Я надеялась, что однажды это случится, - вполголоса проговорила Фиона, подходя к дезориентированной коллеге, и крутанула оружие в руках.
От этого по телу потекла сладкая волнующая дрожь предвкушения. Судя по тому, как расширились глаза у Эвы, она от Фионы ничего подобного не ожидала. 
- Надеялась с того самого дня, когда увидела твое имя в газете и прочла интервью, которое ты дала в связи с исследованиями скальных захоронений фараонов восемнадцатой династии. Мне хотелось знать, что ты почувствовала, когда снова взглянула в лицо Тутмосу. Ты сказала, по твоему мнению, фараон был весьма красив и в наше время многие женщины посчитали бы его интересным мужчиной.
Фиона рассмеялась злым коротким смешком.
- Мой отец был лучшим из мужчин, Лилат! Не было никого достойнее его, мудрее, справедливее. Он был величайшим царем, да будет благословенно его имя в веках…
Продолжая говорить, она медленно обошла притихшую девушку, которая от её голоса как будто съежилась  и втянула голову в плечи, но по-прежнему не сводила с Фионы горящих глаз.
- Думаю, пришла пора нам поговорить начистоту, - сообщила Паркер, поигрывая остро отточенными саями. – Поэтому я отвечу на твой вопрос: да, Лилат, я слышу их. Жаль, ты не можешь услышать их голоса. Каждую ночь они приходят и говорят со мной: отец, мать и оба моих брата, которые погибли по твоей вине…
- Ты удивлена, Эва? – Фиона остановилась. – Не понимаешь, о чём я говорю. – Она кивнула. – Разумеется, ведь ни в одном университетском учебнике нет ни строчки о митанийской суке, чье тщеславие и алчность привели к смене династий. Что же, я тебе расскажу. После того, как Лилат и Джехумери по приказу фараона казнили, мой нетерпеливый брат решил использовать случившееся в Хамунаптре и поднял бунт…

Фивы, 1490 год до н.э., время правления фараона Тутмоса I

Неферубити отдыхала в своих покоях, когда к ней ворвалась перепуганная Исет и рассказала, что к дворцу движется огромная толпа с факелами. Рабы, занятые на строительстве царской гробницы в пустыне восстали, напали на охрану и, завладев оружием, двинулись на Фивы. К несчастью, царевич Аменмос увел с собой лучших воинов, намереваясь устроить трехдневные военные учения на другом берегу Нила, и город остался без защиты. По тревоге были подняты остававшиеся в казармах солдаты, но их было слишком мало, чтобы сдержать  взбешенную толпу вооруженных рабов. Горожане в ужасе закрывались в своих домах, боясь бесчинств и погромов, но восставшие стекались по улицам прямиком к дворцу и, запрудив площадь перед воротами, начали кричать, требуя фараона. Тутмос, наблюдавший за происходящим с балкона, велел ожидавшим его приказаний военачальникам держать ворота. Гонец, отправленный им к бунтовщикам, скоро вернулся с сообщением, что люди не намерены расходиться, а свои требования выскажут самому фараону.
Советники наперебой уговаривали Тутмоса не отвечать на требования черни и оставаться во дворце, но царь принял решение выйти к восставшим.
Сойдя вниз, он велел солдатам распахнуть перед ним ворота.
При виде правителя толпа немного притихла, но потом кто-то вскинул сжатую в кулак правую руку, подав сигнал, и вслед за тем раздался непонятный звук, похожий на свист – людское море качнулось, словно по нему прошла невидимая рябь, в глубине его зарождался и рос угрожающий гул, который становился всё яростнее и сильнее. Сотни глаз, горящих страхом и ненавистью, уставились на фараона, и он стоял над ними, беспомощный и беззащитный перед силой человеческого гнева, не ведая о его причинах, не успев произнести даже слова. Толпа хлынула вперед, на помост, на котором стоял фараон, окруженный телохранителями, и Неферубити, видевшая всё из своих покоев, пронзительно закричала, прижав руку к округлившемуся животу. Она кричала, пока толпа топтала и рвала на куски её отца и сгрудившуюся  вокруг него стражу, и продолжала кричать, когда народ отступил, оставив после себя покрытые кровью трупы.
Рыдающая Исет попыталась оттащить царевну от перил, в которые та вцепилась, но Нефер не могла заставить себя оторвать взгляд от чудовищного зрелища. Она хватала распахнутым ртом горячий густой воздух, чувствуя, как бешено колотится сердце и жар обливает её с ног до головы. От этого жара сворачивались внутренности, и тошнота подкатывала к горлу. Неферубити согнулась в долгом приступе рвоты, а когда подняла глаза, то увидела, что народ уже ринулся через раскрытые ворота во дворец.
Исет что-то кричала и тянула госпожу за руки, но так будто не слышала, перегнувшись через балюстраду и надеясь разглядеть лицо отца.
Восставшие метались по комнатам и коридорам, убивая всех, кто попадался им на пути, крушили утварь и тащили всё, что казалось им ценным. Неферубити слышала визг и плач, долетавшие из гарема, но не могла найти сил, чтобы подняться на ноги. Она цеплялась пальцами за шероховатый камень, обламывая ногти, и не чувствовала боли. Слезы текли у нее из глаз, а в груди разгорался пожар.
Топот и крики всё приближались. Исет плакала навзрыд, умоляя царевну бежать – в её покоях имелся потайной ход, ведущий за пределы дворца, - но драгоценные минуты были ими потеряны. Оглянувшись, Неферубити увидела собравшихся возле балкона людей. Женщины стояли рядом с мужчинами, и все они с жадным любопытством разглядывали египетскую царевну. Через толпу, расталкивая людей локтями, к ней пробивался Аменмос, главный виновник свершившихся событий. Он решил, что может использовать предательство верховного жреца, чтобы вызвать гнев рабов, чьи родственники погибли во время чудовищного ритуала в Городе Мёртвых, и обратить его против отца. По его замыслу, бунтовщики должны были напасть на дворец и убить фараона, которого с легкой руки младшего царевича сочли повинным в смерти их женщин и детей. Шпионы Аменмоса пустили слух среди рабов, что жертвоприношение в Хамунаптре совершилось с согласия и по соизволению фараона, который пожелал даровать бессмертие своей будущей супруге. Скоро начали поговаривать о том, что жуткий ритуал посвящался Сету, и дворец в Хамунаптре должен был стать его храмом.
Гнев людей достиг своего апогея благодаря стараниям Аменмоса, и вскоре царевич уже пожинал плоды своего предательства. Единственное, чего он не смог предусмотреть – это то, что людской гнев легко пробудить, но им тяжело управлять. Аменмос полагал, что успеет прибыть во дворец раньше восставших и увести Неферубити в безопасное место, но он опоздал. И теперь тщетно надеялся спасти сестру…
Выпрямившись, египтянка молча смотрела на окружавшие её уродливые лица, покрытые кровью и потом, и ноздри её трепетали, чувствуя знакомый запах. Исет оторвали от нее и куда-то утащили, и Нефер осталась одна. В спину ей вдавились каменные перила, а народ продолжал напирать, заполняя пространство балкона. Нащупав побелевшими пальцами выступ на гладком камне, царевна предупреждающе оскалилась, жалея о том, что при ней нет никакого оружия.
Из толпы она слышала голос брата, который звал её, но прежние союзники не давали царевичу пробиться вперед, плотно сомкнув ряды.
- Прочь… - прошипела Нефер, с отвращением отталкивая тянувшиеся к ней со всех сторон руки. Солнце немилосердно жгло спину, и её платье намокло от пота. Ей было так страшно, как не бывало никогда прежде, но она хотела продлить каждый миг уходящей жизни. Скрытые от нее спинами рабов Аменмос  и его спутники от отчаяния взялись за мечи. Но Нефер знала, что всё это – слишком поздно.
Горячий воздух принял её, как в теплую колыбель, подержал, точно любящий родитель в широких ладонях – и отпустил, как отец, безгранично любя дочь, всё-таки отпускает её от себя.
Дикий вопль Аменмоса резанул слух, и Нефер вытянула шею, словно желая откликнуться, но не успела – ярко-голубое небо вспыхнуло перед глазами и от страшного удара разлетелось тысячью сверкающих осколков.

- Мне рассказали, что моих братьев растерзала толпа. Уаджмос был на охоте, когда узнал о том, что произошло. Он привел войска в Фивы и успел спасти Хатшепсут. Но его убили…
Её голос прервался, и Фиона ненадолго умолкла. Было слышно, как громко и тяжело она дышит. Темнота расползлась по углам, образовав вокруг женщин круг. Стало так светло, что можно было разглядеть даже ржавые пятна на стенах бассейна и валявшиеся на дне кувшины. У некоторых было отбито горлышко, другие остались целыми, лишь потемнели от времени, и краска на них рассыпалась в пыль.
- Я носила ребенка, - вымолвила она вдруг, глядя куда-то поверх головы Эвы. Сказала тихо и буднично, словно не о себе говорила. Ей надо было сказать об этом Лилат.
А воспоминания накатывали, как волны на берег …
Исет выжила. Она-то и поведала ей о том, что случилось с обоими царевичами.
Уаджмос прибыл только вечером, и под покровом темноты преданная рабыня, сумевшая спастись от насильников, выбралась из дворца и отыскала свою едва живую госпожу. Едва живую – потому что, упав с царского балкона, Неферубити по-прежнему дышала. Дар Амона, сокровенная, непостижимая тайна, познать которую так стремилась Лилат, принадлежал Неферубити с первых дней жизни и был дан ей по праву рождения. Кровь бога текла в её жилах, и эта кровь, благословение Создателя своим детям, которым предназначено было править Та-кемет, удерживала жизнь в изломанном теле египетской царевны.
Очнувшись, Нефер уже знала, что потеряла ребенка. Её дитя умерло в тот самый миг, когда её тело коснулось земли. И эта боль оказалась сильнее любой другой, она была так страшна и мучительна, что Нефер не могла даже плакать, а только выла, уткнувшись головой в колени Исет.
- Тела моих родителей и братьев были так изуродованы, что их невозможно было превратить в мумии, как это велит обычай. Чудо, что их вообще удалось сохранить…
Она снова замолкла, пристально глядя на Лилат. В том, что Эва ушла, уступив место той, что долгие годы таилась в её подсознании, сомневаться не приходилось. Нефер знала этот взгляд и кивнула, приветствуя старую соперницу.
- Хватит разговоров, ты узнала достаточно. Бери оружие, посмотрим, хорошо ли ты усвоила уроки моего отца…
Подняв руки над головой, Неферубити заняла исходную позицию и прикрыла глаза. Сегодня ей не нужна маска, чтобы защитить лицо.

[SGN]http://s4.uploads.ru/uU0WR.gif[/SGN]

Отредактировано Jared Gale (2016-09-06 14:13:27)

0

26

[NIC]ЭВА ТОРИАН[/NIC]
[AVA]http://i83.fastpic.ru/big/2016/0904/81/1e8ab653db38d2a2bfc92f6a42768081.gif[/AVA]
[SGN]

http://i84.fastpic.ru/big/2016/0904/54/7f2a96a44b556a09fae51fb576a9cd54.gif

http://i78.fastpic.ru/big/2016/0904/0d/64d9aa0ac8e33b1235c2ed616b604c0d.gif

[/SGN]

Эва смотрела в собственное отражение на спокойной глади темной жидкости, которую она видела на дне этого занесенного песками бассейне. Все стиралось со временем, все уносило время. Этот дворец был погребен по множеством бурей, этот зал был завален тяжестью времени , уходящего и текущего, как песок сквозь пальцы. Пыль времени, которая неукротимо уничтожало все, что когда-то было дорого. Но сейчас, в ее мыслях, в ее отражении она видела блестящий дворец, огромные колоны, которые еще не были тронуты никакими имениями. Она видела этот бассейн и слышала отчаянные крики тех, кто своей кровью наполнял его, дабы она могла спуститься вниз и окунуться в эту жидкость, дабы познать настоящее наслаждение бессмертия. Эва опускается еще ниже, всматриваясь в глаза той, кто смотрит на нее по ту сторону. Немного уже лицо, не такие округлые скулы, словно высеченные из камня. Черные как смоль волосы, обрамляющие смуглое лицо, намного темнее, чем у нее самой. Черные и узкие глаза, которые больше походили на кошачьи,  с той только разницей, что вместе вертикальных зрачков полная чернота. Эва не двигается, ее лицо не выражает никаких эмоций, но вот отражение улыбается, оскалом ненависти и боли. Губы искажены в гримасе злости и желания…Вырваться? Эва тянет руку, чувствуя,  как касается теплой жидкости, по поверхности проходят волны, но отражение никуда не девается. Начинает трясти так, словно нахлынула очередная лихорадка. С первого шага в подземелье, что они здесь нашли, как только она коснулась первого черепа, что-то начало происходит внутри. Необратимо, сильно затягивая в эту бездну неизвестности. Что-то неведомое всегда тянуло ее сюда, именно в это место. Именно поэтому Эва так увлеклась раскопками, она не могла бороться с непреодолимым желанием оказаться здесь. Увидеть все своими глазами, словно узнать, что же стало после? После ее смерти? Отражение покачнулось, и тонкие губы раскрылись, проникая в сознание молодой ученной, выламывая стены, которые она выстроила, проживая столько лет совершенно другой жизни. Это ощущение поднималось из глубины сознания, из глубины времен, которые были стерты генетикой, перерождениями, метаниями. Отражение скалится и шипит, заставляя обладательницу этого молодого тела корчиться от боли, переставая дышать. Скорлупа лопается, покрываясь множеством трещин, и она видит как отражение поднимается из глубины бассейна, медленно показывая шею, плечи, руки…По нежной и темной коже стекают капли крови, цепляя волоски на коже и замирая так.  Грудь, живот, бедра, стройные ноги. Она поднимает руки и тянется к Эве. Она даже не может дернуться, не может сопротивляться, она задыхается во все глаза, смотря на ту, что была так похожа на нее. Но уродливое изнеможенное лицо просит мести, простит крови. Все тело в крови, она стекает по коже, и Эва чувствует ее, чувствует запах, но не смеет закрыть глаза и опомнится.
Впусти меня, впусти в себя, сосуд, который носил мое сознание так долго. Впусти, не сопротивляйся, тебе все равно не справится с тем, что живет в тебе. Не справиться.
Эва задыхается, судорожно глотая воздух, сгибаясь пополам, хрипло кашляя, пытаясь отогнать эти сумасшедшие видения. Но чем сильнее она сопротивляется, тем больнее становится. Но отражение остановилось, обернув голову, заставляя Эву повернуться на голос, который донёсся до нее через пелену времени, пелену безумия, которое происходило с ней…Но кажется этому не было и шанса остановиться и прекратиться. Она попала в водоворот, из которого невозможно было выбраться. Эва во все глаза смотрела на Паркер, не понимая,  о чем она говорит, часто и глубоко дыша, пытаясь удержать уплывающее сознание. А отражение медленно повернула голову, скалясь и шипя, вызывая у Эвы новый приступ тошноты. Она видела как чужое и в тоже время такое знакомое лицо искажается с каждой секундой все сильнее, словно превращаясь в раненное и уродливое животное, которое увидело одновременно и своего мучителя и того…кого любила больше собственной жизни. Каждое слово Фионы проникало в сознание, но уходило туда, где эти слова ждали, где эти слова хотели слышать. Эва стала проводником от одного к другому, проводником времени, которое так стремилось настигнуть свою цель. И вот сейчас окровавленная девушка стояла перед своей соперницей, и смотрела прямо в глаза через испуганные глаза ни в чем не повинной девушки, которая просто стала очередной жертвой.
Лучший из мужчин! Отражение шипит и извивается, словно ее терзают звери, а вместе с ней и Эву, которая захрипела, не вынося больше ни единого слова, которые опускались словно раскаленные прутья. Били снова и снова, пока голова не взорвалась множеством искр, выбивая из нее последние частички разума. Касание окровавленной руки, и огонь полностью поглощает тело, огненным заревом затмевая все, оставляя лишь боль.
- Хватит! Прошу тебя, хватит! Неферубити, хватит! – Крик, который врезается в стены, крик который идет из глубины прошлого, крик той, что была распята на огромном столе. Крик той, что задыхалась от боли, корячилась и плевалась кровью, умоляя остановиться. Умоляла пощадить ее, видела, как Нефер стояла рядом, видела наслаждение в ее глазах, понимая, что пощады не будет, не будет ничего, о чем она так мечтала. Ты смотрела, как меня убивают, ты смотрела, как надо мной издеваются, ты все видела. И смотрела! Ты наслаждалась этим, наслаждалась!
Но картинка меняется, словно она погружается в воспоминания той, кого так ненавидела, той, которую так отчаянно любила. Она наблюдала со стороны, видела все и слышала тоже. Она слышала крики тех, кого убивали жаждущие мести люди. Она видела, как сметают на своем пути всю малочисленную охрану, которая осталась во дворце. Она видит и чувствует смерть каждого, но ей наплевать на них. На них всех. Они должны были умереть куда более страшной смертью. Но что-то меняется, и она вздёргивает головой, обращаясь туда, где стоит Неферубити. Ее Нефер. Она стоит на парапете балкона, окруженная спереди теми, кто желала уничтожить и ее, окруженная теми, кто скалился как животное, чувствуя ее страх перед ними. Лилат тянется вперед, что бы увидеть полные глаза ужаса, с наслаждением втягивая носом привкус этой паники, привкус этого страха. Это было сотой части того, что испытала Лилат, но в последнее мгновение, перед смертью. Нефер боялась, отчаянно и так сильно, что ее страх проникал в сознание Лилат, заставляя ту корчиться от удовольствия. Ты не спасла меня тогда, ты не остановила своего отца. Так сдохните все, всем своим родом. Всем. Перед глазами вспыхивают новые и новые картинки. Картинки смертей всех, кого она ненавидела, всех, кто подверг ее таким пыткам. Каждого она провожала сладкой улыбкой, каждого растерзанного она провожала волной экстаза, которое проникало в самое сознание и душу, если она у нее ее осталась. Там не было ничего, там была одна чернота. Некогда Лилат, которая умела что-то чувствовать, слишком долго возрождалась, слишком долго шла по пятам той, кого так любила. Слишком долго она мучилась агонией не упокоения. И сейчас она получила то, что хотела. Она узнала правду. Она ощутила ее пленительную сладость. Она чувствовала, как жизнь оборвалась об землю. Но не ее жизнь, а жизнь того, кого она носила внутри себя. Удар о землю, и дыхание обрывается, в тоже самое время, как в Эве возрождается новая жизнь. Лилат обрела свое тело, теперь ей ничего не мешало посмотреть в глаза той, что поведала ей эту историю.
Словно отражение ее мыслей, она произносит фразу о ребенке, и Эва скалится точно так же как отражение. Но это уже была не девушка, которая родилась двадцать пять лет назад. Не девушка, которая хотела как можно больше узнать о том, что случилось много столетий назад. Эта была та, что изменила историю. Лилат поднимается с колен на ноги, ее больше не трясет. Она выпрямляет спину, с наслаждением чувствуя силу в руках и ногах. Как сладко обрести снова тело, которым она могла управлять. Глаза, не отрываясь, смотрят на личину Неферубити. Скользит взглядом по лицу, по стройному телу, которое когда-то любила, по тонким пальцам, в которых она держит оружие и слышит голос, который будет в ней давно потухшее ощущение.  Она смотрит, как закрываются глаза царевны, как она поднимает руки, готовая к бою.
- Неферубити! – Крик, полный ненависти растекается по залу, вспыхивая яркими искрами настоящего огня. Висевшие на стенах факелы вспыхивают, освещая помещение множеством искр, время остановилось, обволакивая их двоих тем, что было связано между ними. Ни одна не сможет жить спокойно, пока жива другая. Распахивает глаза, отвлекаясь на зов. – Ты когда-нибудь задумывалась о том, как я попала к вам, царица? Ты когда-нибудь испытывала то, что испытывала я? Избалованная собственным отцом, изнеженная в ласковых руках своей матери, да что ты знаешь о том, что чувствует ребенок, попав в руки твоих чудовищ! – Лилат резко присаживается, опуская руку на песок, и упираясь рукой во что-то твёрдое, мгновенно сжимая пальцы, словно зная, что этот предмет лежал здесь. Он выпал из рук того, кто пытался защитить ее, пока она лежала в кровавой ванне. Резко вскинув руку, она вытащила длинное, но легкое копье.  – Ты проносила эту ненависть ко мне столько столетий, ты носила его в себе, пытаясь найти меня, обвиняя во всем, чем только можно, называя чудовищем и предателем. Загляни в себя, Неферубити, чем ты лучше той, кого ты так сильно ненавидишь? Загляни в прошлое, царевна и подумай, от чьих на самом деле рук пал твой отец?  - Лилат оскалилась и зарычала, в ней больше не осталось боли, в ней больше не осталось отчаяния и любви. Ее душа полностью почернела, оставляя только слепую ненависть. – Тутмос погиб от рук собственных детей, признай это Неферубити. Все случилось именно так, как я и говорила. Я предупреждала его, жаль, что великий фараон не стал слушать, простую суку. Так ты меня теперь называешь? – Лилат сделала шаг по кругу, прищуриваясь и смотря на соперницу. - А ведь когда-то ты выгибалась под моими губами и произносила совсем другие слова. Или ты позабыла об этом царица? – Огонь на факелах становился сильнее, словно подпитываясь тем, что чувствует Лилат. – А я ведь тебя любила, Нефер. Любила так сильно, как не полюбил бы никто. Я желала быть с тобой вечно. Я мечтала узнать эту тайну с тобой. Но ты променяла меня на какого-то сопляка, который не смог защитить свою  любимую… - Лилат вздернула голову, присаживаясь на ноги. Разговоры были окончены, Неферубити права. Каждый узнал то, что хотел. Каждый вернулся в это мир, что бы покончить с тем, что они не закончили когда-то. – О да, Неферубити, я усвоила уроки твоего отца. Но лучше всего я усвоила твой урок… - Лилат отталкивается одной ногой, делая резкий толчок вперед, выставляя оружие.
По захоронениям древнего дворца проносится звон удара холодного оружия друг о друга, беря свое начало с древних времен, пронзая все отрезки, что бы ворваться в современность.

Отредактировано Terra Gale (2016-09-04 13:53:36)

+1

27

[NIC]Фиона Паркер[/NIC][AVA]http://s7.uploads.ru/lIiwz.jpg[/AVA]Она ждала этого много лет, ждала так долго, что потеряла счет времени… Годы пролетали, превращались в столетия, а Неферубити по-прежнему томилась ожиданием встречи с Лилат. В тот самый миг, когда она в последний раз коснулась изувеченного тела митанийской царевны, египтянка почувствовала себя прочно связанной с этой ужасной женщиной. Эта связь сохранилась и по сию пору, протянувшись через века. Душа Лилат-ах, точно какой-то диковинный паразит, следовала за своим хозяином, проходя сквозь череду возрождений, и каждый раз находила Нефер, где бы та ни была. Менялись эпохи и страны, гибли и вырастали из руин целые народы и государства, но Лилат упорно не желала расстаться с той, кого так сильно ненавидела и любила. Что тянуло её следовать за неверной возлюбленной – жажда мести или надежда обрести новое счастье? Призрак отвергнутого, оскорбленного чувства не давал Неферубити покоя, преследовал её по пятам, настойчиво и безмолвно требуя ответа. Но та не понимала, чего требует от неё Лилат, что хочет узнать и услышать. 
Сожалеет ли она о том, как поступила с ней и Джехумери? Любила ли хоть одно мгновение из тех, что провела в её объятиях? Желала бы повернуть время вспять, принять другое решение? Нет, нет, снова нет.
Чувство любви было Нефер незнакомо. Она жаждала власти, могущества и поклонения, но не искала и не знала любви. Уаджмос мог сделать её великой царицей, дать ей трон и урей, сделать супругой Амона. Если бы только было возможно, она бы правила Египтом сама, без помощи братьев, подобно царицам древности Мернейт и Нитокрис, но фараон Тутмос, хоть и отдавал должное уму и рассудительности царевны и порой открыто сожалел, что Нефер не родилась мальчиком, всё же собирался передать корону Обеих Земель старшему сыну.
Неферубити чтила и любила отца и не сомневалась в его мудрости. Прежде всего фараон заботился о благополучии и процветании Та-кемет, его собственные чувства и личные предпочтения значения не имели. Царем станет Уаджмос, это дело решенное, а Нефер уготована роль его царицы согласно освященным веками традициям и завету богов. Её мать, царица Яхмос, удовлетворялась своим положением главной жены фараона и первой женщины в гареме и редко покидала свои покои. Но её дочь видела, до каких немыслимых широт простираются горизонты той власти, какой обладает фараон. Сознание возможного могущества пьянило молодую царевну, и от дерзких мечтаний захватывало дух. Пускай Уаджмос возложит на свою голову священный урей, она не станет исполнять при нем роль молчаливой  жены, покорно ожидая мужа в опочивальне, нося и рожая детей. Нет, Неферубити хотела править рука об руку с фараоном, не на словах, а на деле стать Великой царицей Египта! Ради этого она изучала историю, языки и даже военное дело, постигала математику и стратегию, присутствовала на заседаниях Совета, училась у отца править. Она смотрела, как её отец, фараон Тутмос, принимает решения о военных походах, приказывает построить новый храм, переселить людей из одной местности в другую. Для него не существовало незначительных дел, он вникал в каждую мелочь, а его познания  вызывали почтительное изумление у ученых жрецов. Именно поэтому Та-кемет процветала и могущество страны только росло.
Когда пришло время, мать толкнула Нефер в объятия Уаджмоса. Уже тогда она знала, что для нее нет другого способа взойти на престол, как лечь в одну постель с братом. Оба царевича питали к сестре глубокое и сильное чувство, каждый мечтал наследовать трон после отца и сделать своей царицей Нефер. Аменмос вызывал в девушке чуть больше теплоты, чем первенец фараона, но к обоим она была равнодушна. Неферубити пользовалась тем оружием, что даровали ей природа и боги – своим телом. Обоих любовников она хладнокровно и расчетливо обольщала, воспламеняя и поддерживая в них неуемную страсть. В конце концов, молодая царевна добилась того, что ни один из братьев не мыслил себя отдельно от сестры и готовился разделить с ней трон и власть. Управлять Аменмосом оказалось куда легче, чем этого можно было ожидать, зная его порывистый и неукротимый нрав. Уаджмос же порой  тяготился влиянием сестры и пытался скинуть наброшенное на него ярмо. Видя это, Нефер не ссорилась с братом, а становилась холоднее настолько, чтобы заставить его беспокоиться. В этой игре – игре за престол - она ставила не на любовь, а на извечное, непримиримое соперничество братьев и, сделав свой выбор, ни разу не проиграла.
Кто знает, нуждались бы братья в ней так же сильно, будь они трое простыми людьми, не членами царской семьи? У нее не было в этой твердой и ясной уверенности, а потому Нефер сомневалась в ценности самой любви. Разве не любил фараон её мать, не даровал ей титул госпожи счастья, а после не променял на митанийскую пленницу, не пожелал сделать её второй женой и царицей? Её гордая мать, в чьих жилах течет кровь солнечного бога, смешанная с черной землей Та-кемет, приняла это молча и со смирением, словно не было всех этих счастливых лет, которые они с Тутмосом прожили вместе. Словно она не великая царица, родившая царственному супругу сыновей и дочерей, а простая наложница из гарема. Что проку в любви, если она гаснет так же быстро, как загорается?
Оба – и Уаджмос, и Аменмос – обещали ей вечность, тот же подарок готовила ей и Лилат, не ведая, что вечность всегда принадлежала Нефер. Дар Амона, его священная кровь, которую жрец Джехумери по капле добавлял в чудодейственный напиток, излечивая правителей от странной хвори, по временам нападавшей на них, возвысил царевну над остальными людьми. Напиток богов, рецепт которого бережно хранили служители Амона, помогал ей сохранять свою красоту, ибо потомки великого Ра с течением жизни становились слишком похожи внешне на своего божественного прародителя. Их истинный облик внушал людям ужас и отвращение, и чтобы избежать опасных толков, члены царской семьи вынуждены были, как только наступал срок, удаляться в потайную комнату под храмом Амона, где верховный жрец готовил для них целебный отвар. Никто из правителей не мог умереть своей смертью – божественная кровь даровала им вечную жизнь и лишь со временем, по прошествии многих лет, делала похожими на чудовищ: тело их высыхало, становилось прозрачным, голова раздувалась до непомерных размеров, сужаясь к подбородку, глаза становились выпуклыми и едва не вылезали из черепа, а руки и ноги превращались в подобие паучьих лап. Но словно мало было внешнего уродства, к нему еще прибавлялась неутолимая жажда человеческой крови, и тогда под покровом ночи потомки Амона нападали на людей и высасывали из них кровь. Так было до того, как жрецам Амона открылась тайна напитка, возвращающего царям прежний облик и способного надолго утолить их жажду крови. Чтобы объяснить ночные нападения и отвести подозрения от царской семьи, жрецами был пущен слух о жутких демонах, служителях Сета, которые обитают в пустыне и по ночам пробираются за городские стены, чтобы охотиться на людей.
Тайна египетских царей переходила от отца к сыну, кроме них о ней знал лишь верховный жрец Амона, который передавал её своему преемнику вместе со всеми регалиями. Но и ему не была известна вся правда о даре Амона. До сих пор это знание не покидало пределов узкого круга семьи фараона и его ближайшего советника, получавшего титул Неспящего Ока, пока в дело не вмешалась любовь. Власть Хатор оказалась так сильна, что одной искры хватило, чтобы  зажечь огонь любви там, где не было для нее ни пищи, ни места, и в страшном пожаре сгинула целая династия могущественных правителей и царей, завоевателей и непревзойденных строителей, создателей величественных пирамид. 
Голос Лилат долетает до нее через тысячелетия, вонзается в мозг и заставляет пошатнуться от неожиданной слабости. Снова те же слова, снова эта любовь, о которой она слышала столько раз: Уаджмос, Аменмос и Лилат - все говорили, что любят её, что хотят провести с нею вечность. Но сотни лет Неферубити жила в одиночестве, исчезнув со страниц древних летописей, потеряв дом, семью и отчизну. Веками она смотрела, как её гордый свободный народ ложится под ноги захватчикам, как Египет становится греческим, римским, а затем и арабским, как стирается даже память о фараонах и тех, кто стоял подле их трона. Великая египетская пустыня, Долина цариц и царей, развалины прекраснейших городов и храмов, пирамиды – все те осколки былого величия огромного царства, ставшие иллюстрациями из туристических проспектов, призывающих посетить Египет – колыбель одной из древнейших мировых цивилизаций – вот тот мир, который она потеряла.
Она возвращалась сюда, когда приезжала в составе археологических экспедиций, по ночам уходила в пустыню, садилась на камень и, глядя на силуэты далеких пирамид, тихо пела на языке, которого не знал никто из ныне живущих. Эти песни певала ей мать, а она повторяла их Хатшепсут, когда та была еще мала и приходила к ней, ковыляя на коротеньких ножках, и падала на колени, заливаясь смехом. Ветер подхватывал слова и уносил вдаль, и они терялись в темноте холодной египетской ночи, в непроглядном густом мраке, таком же черном и вязком, как земля на берегах Нила.
Иногда она начинала слышать голоса братьев; они выходили к ней из темноты, садились рядом и обнимали: Аменмос брал её за плечи, а Уаджмос за талию. Так они досиживали порой до рассвета, и тогда Нефер опять оставалась одна. Она вставала и возвращалась в лагерь, забиралась в свою палатку и, заснув, забывалась на короткое время.
Могла ли представить Лилат такие страдания, когда палачи кромсали её тело ножами? Если бы она только знала, какая жизнь ожидает Нефер, она бы, наверное, испытала радость и облегчение. Если душа её жаждала мести, то разве можно желать иного отмщения, как такие страдания, которым не будет конца?
Нефер не умела любить и тогда, не стала другой и сейчас, после нескольких веков одиночества. Лилат жила любовью, страдала ради нее и за нее умерла, а Нефер? Что хранила она, что давало ей силы? Только надежда однажды найти тех, кого потеряла, узнать их лица в толпе точно так же, как узнавала повсюду Лилат, натыкаясь на нее в разных эпохах и странах. Поначалу она бежала от митанийки, как от чумы, но в один день проснулась и поняла, что настало время двинуться навстречу судьбе. Когда-то ей хватило силы духа и смелости, чтобы защитить трон отца и его власть от посягательства Лилат и Джехумери, так неужто она не сумеет заставить себя вернуться туда, где всё началось, и положить конец наказанию, длящемуся целую вечность?
Неферубити смогла, и вот она здесь, лицом к лицу со своим врагом, со своим прошлым, с миром, который она потеряла и который тысячи лет лежит в руинах, похороненный под толщей песка. Этот мир смотрел на нее глазами Лилат, митанийской царевны, ставшей царским трофеем во время памятного похода войска фараона Тутмоса I на земли Месопотамии к истоку реки Хабур. Дочь царя и рабыня, пленница египетского фараона и его любимая наложница, отданная им в руки палачей и зарытая после своей мучительной и страшной смерти в горячий песок на окраине пустыни. Она смотрела на Нефер, усмехаясь, и  жалила царевну и бывшую возлюбленную словами ядовитее жала скорпиона.
Слушая её, египтянка качает головой:
- Тебе было шестнадцать, уже женщина, не ребенок. Ребенок не сделал бы того, что сделала ты, Лилат. Ты лишила меня отца, разбила сердце матери, заставила Джехумери предать ради тебя бога и фараона.
Она не договорила и вскинула обе руки, встречая копье Лилат. Митанийка бросилась к ней, рассекая воздух обнаруженным в песке оружием – змея, тигр и те не могли бы двигаться быстрее, но у дочери Тутмоса имелось одно неоспоримое преимущество: долгие годы напряженных, изматывающих тренировок и привычка все время быть начеку. Ярость застилала митанийке глаза и направляла руку, она же мешала ей оценить собственные силы. Нефер напряглась, приседая на пятки и, собравшись с силами, отпружинила назад, отталкивая от себя Лилат. Секунда – и она метнулась следом за ней, доставая острием кинжала. Она не собиралась повторять старых ошибок и позволять эмоциям брать над собой верх, у нее было довольно времени, чтобы научиться концентрироваться на главном – на своем противнике. Этому старался научить её отец, но чувства часто захлестывали молодую царевну, мешая в бою, и вели к неизбежному поражению. В этот раз всё будет иначе, Нефер это знала. Ничто не заставит её сорваться и начать слепо гоняться за Лилат, надеясь достать соперницу кинжалами. Пришла очередь Лилат задыхаться от гнева и бросаться на Неферубити с копьем. Пару раз её выпады увенчались успехом, и одежда царевны окрасилась кровью.
Она заметила, как воодушевилась при взгляде на её раны Лилат. Очевидно, митанийка уже готовилась праздновать победу, ведь, как и в прошлый раз, удача и перевес были на её стороне. Сегодня их противостояние, длящееся уже столько веков, наконец закончится. Уйдет в небытие вместе с окончательной смертью одной из них, ибо если кто и способен убить Нефер, в чьих жилах течет бессмертие, то только Лилат, для которой даже собственная гибель не стала препятствием к поискам и мести бывшей возлюбленной.
Зарычав, точно зверь, Лилат вновь кинулась на нее, целясь в живот, и Нефер едва успела уйти в сторону и, размахнувшись, всадить кинжал ей между лопаток. От внезапно обрушившейся на них тишины стало больно ушам. Потом Лилат захрипела.
Египтянка медленно повернулась, глядя, как оседает на землю и загребает руками песок митанийка. Она еще дышала, и кровь капала у нее из рта, впитываясь в песок. Царевна обошла её и встала напротив, протягивая руку и запуская горячую ладонь в густые черные волосы. Сжала их и потянула, заставляя ту поднять голову и взглянуть на нее.
- Ты столько раз произносила это слово – «любовь», говорила его всем: мне, Тутмосу, Джехумери. Но правда в том, что твоя любовь нас всех погубила. Может быть потому, что больше всего в этом мире ты любила себя?
Последние слова она выговорила, нагнувшись к самому лицу умирающей женщины.
- Пусть твоя душа обретет покой в вечности, которая ожидает тебя. Прощай теперь, о Лилат.
Её лицо потемнело, и второй кинжал вошел бывшей митанийской царевне в грудь, пронзив сердце.
Оттолкнув от себя бездыханное тело, Фиона Паркер поднесла дрожащие руки к лицу и отерла с него пот. О грязи она не беспокоилась, после того, что только что произошло, следовало подумать о куда более важных вещах. Например, о том, как отсюда выбраться.
Услыхав за спиной шорох, она подняла копье, которое выронила Эва и обернулась в ту сторону, откуда шел звук. Из темноты к ней приближался человек. Прищурившись и смаргивая пот с ресниц, девушка всматривалась в очертания высокой мощной фигуры, выступившей из густой тени. Незнакомец вышел вперед, и огонь факелов осветил его лицо. Фиона всхлипнула, копье выпало у нее из рук, и она поднесла грязную ладонь к губам.
- Я боялся, что не успею вовремя и снова тебя потеряю, - сказал мужчина, оказываясь рядом с Фионой, и прижал плачущую девушку к груди. – Нефер
- Ты нашел меня… - рыдала царевна, цепляясь за широкие плечи брата, не в силах поверить, что судьба в конце концов оказала ей милость. – Ты меня нашел
Она не слышала, что отвечал ей Аменмос, и он замолчал, продолжая гладить её волосы и плечи. А потом взял в ладони залитое слезами лицо той, что родилась полторы тысячи лет назад, и поцеловал губы, коснуться которых уже не мечтал.
- Мои люди расчистили завал и ждут нас наверху. Пойдем, Нефер…
Кивнув, Неферубити последовала за братом, и вместе они выбрались из пещеры на поверхность. Люди Аменмоса встретили их радостными криками и стрельбой в воздух из автоматов; кто-то привел девушке коня, а брат помог ей взобраться в седло.
- Куда мы поедем? – спросила царевна, поравнявшись с Аменмосом, который натягивал повод, удерживая горячившегося под ним жеребца.
- Сначала в Каир, а потом решим, куда отправимся дальше. – Он улыбнулся и перегнулся через седло, чтобы поцеловать зардевшуюся Нефер. – У нас впереди достаточно времени

Игра завершена
[SGN]http://s8.uploads.ru/v2zuw.gif[/SGN]

Отредактировано Jared Gale (2016-09-06 14:26:59)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Загадка Сахары. ‡Помни, дитя мое, жизнь движется...