Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Lola
[399-264-515]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[лс]
Claire
[panteleimon-]
Ray
[603336296]
внешностивакансиихочу к вамfaqправилавктелеграмбаннеры
погода в сакраменто: 40°C
Ей нравилось чужое внимание. Восхищенные взгляды мужчин, отмечающих красивую, женственную фигуру или смотрящих ей прямо в глаза; завистливые - женщин, оценивающие - фотографов и агентов, которые...Читать дальше
RPG TOPForum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Разбежавшись, прыгну со скалы


Разбежавшись, прыгну со скалы

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

Caesar vs Natasha
24 Января 2016 г.
Съемки видеоклипа Наташи. То, что давно должно было произойти, то, что назревало с первого дня сотрудничества... Столкновение интересов

0

2

Вот сейчас я возьму вазу... или вот эту непонятную загогулистую хрень странного назначения... хотя нет, все-таки вазу - она тяжелее, и как опущу ее на чью-то кучерявую деревянную голову!..
- Цезарь, нет, ты что, не понимаешь, что это неправильно?!..
Я не помню, когда именно мы успели перейти на "ты". Реально не помню. Для меня каждый день съемки, это, черт возьми, схватка. Баталия. Мы носимся по площадке, как два клюнутых индюка, потрясаем бумажками, зажатыми в стиснутых кулаках, бросаемся фразами, обрывающимися на полуслове, и при этом отлично друг друга понимаем! Ни первая крупная ссора месячной давности, ни череда последующих, ни даже неожиданная рокировка с главной актрисой клипа - не вышибли нас из совместного проекта. Только если до этого наша конфронтация проходила при температуре плюс-минус ноль градусов по Цельсию, припорошенная снежком, то сейчас страсти накалялись все сильнее с каждым днем и...
Нет, все-таки я сейчас брошу в него эту вазу!
Привычка недоговаривать и не объяснять свое поведение и те или иные поступки въелась в нас, как застаревшая ржавчина. Ему не нужны были мои оправдания или разъяснения, мне не нужна была его долбаная снисходительность. Зато привычка сдерживать свои эмоции, начиная от бурного восторга, и заканчивая едким, как соляная кислота, негативом, куда-то подевалась, да еще и одновременно у обоих. Мы спорили. Ох, как мы спорили! До хрипоты, до криков! На нас уже посматривала вся съемочная площадка.
Над нами, кажется, уже посмеивались.
А мы все так же были готовы убить друг друга, но продолжали делать общее дело, которое стремительно подбиралось к логическому завершению. Пока не саданулось носом о непреодолимую стену полнейшего, тотального несогласия.
И если раньше мы еще кое-как, ни шатко ни валко могли прийти к консенсусу, к какому-то общему знаменателю, то сейчас... Сейчас руки жаждали вазы, а сознание - крови и стонов.
Мне. Категорически. Не. Нравилась. Эта сцена! Это пускало весь клип куда-то черт знает куда, ломая задумку, которую я вложила в текст, но Цезарю было плевать. Он художник, он так видит! Ох, не ругавшись матом! Сейчас мне больше всего хотелось послать это все к чертовой бабушке, но скандал на съемочной площадке приобретал уже размах типичной ссоры молодых супругов, и это выводило из себя еще больше! Операторы прятали глаза, актриса... как бишь там ее? Мими? Вообще ухмыльнулась и ушла курить, бросив что-то в духе: "милые бранятся...", и я не знаю, чего мне хотелось больше - то ли наорать на нее, то ли догнать и выклянчить сигарету, в первый раз в жизни закурив.
Я как никогда была близка к ломке собственных же принципов.
Я как никогда была близка к жестокому и изощренному убийству. Вазой.
Гримерша, будто читая мои мысли, покосилась на мое перекошенное лицо и поспешила переставить орудие еще не состоявшегося преступления куда-нибудь подальше, вне зоны досягаемости моих длинных загребущих ручонок. Натужно отдуваясь, она волокла почти метрового и на вид совершенно каменного монстра все дальше, и дальше, и дальше... Откуда на съемочной площадке этот саркофаг для цветов? Зачем он?!
Пока я пытаюсь сообразить, чем мне хотелось убить Эйвери - реквизитом или резервуаром для веников, которые вторая камера каждый раз дарит девушке с хлопушкой, заставляя меня если не завистливо скрежетать зубами, то точно думать, что где-то я в своей личной жизни просчиталась, Цезарь закатывает глаза и демонстративно разворачивается на пятках, направляясь куда-то к выходу из павильона.
- Ну не-е-ет... ты меня выслушаешь! - рассекая воздух, напоенный ионами недовольства, я устремляюсь за ним.

+1

3

Это было вполне предсказуемо и даже более чем ожидаемо. Пожалуй, это даже вполне могло быть одной из тех причин, почему сама идея согласиться на эту работу вызвала во мне изначально бунт, возмущение и стойкое, решительное нежелание. Хотя, если бы на месте Наташи была какая-нибудь менее амбициозная, более всеядная, но, увы и ах, также и менее яркая и индивидуальная "восходящая звезда", думаю, мое ключевое "я знаю, как лучше" стало бы решающим, но опять же, ситуация с подобной недо-звездой всего лишь гипотетическая, и другой ей не быть.
  До сегодняшнего дня, несмотря на форменные подкатывания глаз, шипение, завуалированное вежливостью и прочие неотъемлемые аспекты нашего с Наташей сотрудничества, мне удавалось удерживать бразды правления в своих руках. Где это было возможно я даже искал компромиссы, что в таком деле мне вообще не свойственно - но тут уж приходилось переступать через себя, потому что работа на съемочной площадке СВОЕГО проекта - это далеко не одно и то же, чем когда Главная Героиня совмещает в себе несколько должностей, одна из которых выше тебя в иерархической лестнице. Но, что характерно, бОльшие трения лично для меня свидетельствовали о том, что я подпустил Наташу несколько ближе к себе, чем это было ранее - собственно, несмотря на то, что, быть может, прозвучит это несколько дико, но никаких физических законов это точно не нарушает. Вряд ли она догадывалась, что повышенный тон с моей стороны - это не накипающее все с большей силой презрение, и ей уж точно не могло бы прийти в голову, что открыто, громко и незавуалированно высказывать свое громкое и красноречивое "фи" я стану далеко не каждому, с кем работаю - в большинстве случаев оно выглядит, как холодное, липкое презрение, органично смешанное с равнодушием.
   Но сегодня я кипел. Сегодня был именно тот случай, когда пойти на компромисс значило сделать нелогичными тысячи других мелочей, перечеркнуть сакраментальные, тщательно подобранные, и, что куда более важно, уже отснятые фрагменты будущего видео. Сегодня я не мог пойти на уступки, даже если бы хотел. А я ко всему прочему еще и не хотел. В какой-то момент, после очередного взмаха сценария в руках Наташи перед моим носом, захотелось цветисто выругаться, топнуть ногой, хлопнуть себя по лбу и заявить, что работать в таком случая я не собираюсь. Но я - не мальчик, который может себе это позволить, и детские поступки уже давно остались для меня пусть и любимым, легким способом решать проблемы в собственном воображении, но недопустимым и неэффективным, как для сегодняшнего Цезаря Эйвери.
- Да режиссёр я или хер собачий?! - театрально вскинув руки, с какой-то даже насмешкой над разразившейся баталией, вопросил я, подозревая, что часть сотрудников искренне проголосует за второе.
  Она говорит, что это неправильно. И это неправильно само по себе - говорить подобное мне. Пока режиссер я, пока Я - связываю воедино все кусочки-паззлы общего сюжета, пока я - единственный, кто видит картину в целом, дальше собственного носа и дальше тех эпизодов, к которым имеет отношение каждый отдельно взятый участник затеянной свистопляски, мне, как и крути, виднее что правильно, а что нет. И если Наташа считает, что само по себе то, что авторство песни принадлежит ей, делает меня неправым, то... К черту всё. Мне нужно остыть! Я больше не способен на разумные доводы и кроме, как "Заткнись и делай молча, что сказано", иных аргументов не имею. Мой мозг заполнен возмущениями и каким-то почти животным азартом. Творческий экстаз и все такое - вещи для качественной работы необходимые, но иногда не менее важна и холодная голова, поэтому, в поисках успокоения, я просто молча съёбую отсюда, из эпицентра крушения моего авторитета, из жерла вулкана Наташиных и моих амбиций. Я не капитулирую, не дезертирую, я беру тайм-аут, нервно откидывая куда-то в никуда, мимо стола и режиссерского стульчика, смятый, затасканный, заплеванный ядом сценарий, изрисованный ремарками.
- Только после того, как закончатся твои месячные и ты заглянешь в наш контракт, где четко сказано, что имя режиссера не начинается на "На" и не заканчивается на "таша"! - зло выплёвываю я, на секунду остановившись и по такому случаю даже дав шанс Наташе услышать это не от моей спины. Предпочитаю язвить в глаза. Так эффекта больше, и приятнее.
  Вот он, мой островок спокойствия и отдохновения ото всех, моя маленькая скромная режиссерская цитадель: тесная, закиданная ненужными на первый взгляд вещами, но имеющая одно неоценимое преимущество - она закрывается на ключ. Хотя это, признаться, очень сомнительное преимущество, когда разъяренная, охваченная пылом собственной мнимой правоты бестия с сияющими ледышками глаз бестия, следует буквально по пятам. Не вышло захлопнуть дверь перед носом Наташи - иначе я рисковал бы попросту прищемить её и переломать кости её хрупкого тела. Поэтому я упираюсь рукой в дверной косяк и, сердито поигрывая скулами, членораздельно отчеканиваю:
- Оставь. Меня. В покое. Иди читай контракт и дай мне пять минут. Сейчас я не хочу ничего слышать, - потом, вобщем-то, тоже не хочу - разве что только это будет нечто в духе "слушаю и повинуюсь, мой господин", "Прости, я была неправа" и "я тебя хо..."... оу, тоже в сущности, неплохо, но еще менее вероятно, чем первые два варианта. Понятия не имею, откуда это нелегально имигрировало и затесалось в тему.

+2

4

Он спешит по узким переходам павильона - я за ним. Заносясь на поворотах, оступаясь на высоченных сценических каблуках и тихо шипя проклятия себе под нос. Инквизиция считала ведьмами рыжих женщин? Если бы они сейчас посмотрели на меня, то осознали бы, что настоящие ведьмы сплошь и рядом - миниатюрные голубоглазые блондинки, которым кое-кто хочет испоганить дело если не всей их жизни, то уж точно того куска, который можно смело назвать воскрешением из мертвых!
Цезарь ныряет в неприметную дверцу - я за ним. Малюсенькая захламленная каморка, я тут раньше никогда не бывала. Но пялиться на обстановку времени нет, или я решу сейчас этот вопрос, или лопну, и меня разорвет на миллиард маленьких злобных Наташенек, которые сожрут Цезаря Эйвери, как тля!
- Да ты издеваешься?! - во избежание перелома переносицы об дверь спешно пихаю туфлю мыском в проем. Палец на ноге, это не так критично, как нос, но то ли Цезарь хочет убить меня в половину меньше, чем я его, то ли держать себя в руках умеет гораздо лучше. А вот меня от глобального срыва и звездеца уберегает уже очень тонкая ниточка, которая вот-вот порвется, - Не позволю так со мной разговаривать при всей съемочной группе! - тычу пальцем почти ему в лицо, сильнейшим усилием воли останавливая себя, чтобы не вонзить маникюр в его бесстыжие глаза. Мне до сих пор не по себе находиться с ним наедине после того дурацкого разговора-скандала на Рождество, - Не забывай, я все еще твой непосредственный наниматель! И если я говорю, что это неприемлемо и ломает всю структуру песни, значит это, мать твою, неприемлемо!
Зарываясь пальцами в растрепанную прическу, на которую гримеры убили добрых полчаса, и теперь потратят столько же, чтобы восстановить, я почти рычу от злости. У нас нет времени! Нет времени на эти дурацкие препирательства! Релиз уже назначен, и до него осталось всего ничего, и это "ничего" хотелось бы потратить на постпродакшн, а не на срочную пересъемку.
Ну вот почему? Почему именно сейчас, после того, как я переступила через себя и свою гордость и сделала вид, что ничего не было, после того, как я отдала дань его профессионализму вопреки его отвратительному поведению, почему именно после того, как я реально прониклась к нему если и не обожанием, как к специалисту своего дела, то уж точно уважением, граничащим с какой-то дебильной фанатской страстью, он хочет все испортить?!
Я не зря выбрала именно этот сингл для клипа. Это должна была быть самая жирная точка для завершения гештальта под кодовым названием "Мортимер Эддингтон". Этой песней, этим клипом я должна была переболеть эту тему, закрыть ее для себя раз и навсегда. Если бы не сам этот факт - да делал бы он, что он хочет! Но это моя песня! Это, черт возьми, моя боль, и эта сцена должна выглядеть так, как хочу Я!
Я стою в дверном проеме и тяжело дышу, вперившись взглядом в его кадык. Меня бесит, что он слишком высокий, и мне приходится задирать голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Меня вообще все это бесит...
...потому, что слишком сильно пугает. Такой бури эмоций у меня не было даже тогда, когда я приехала на пепелище дома Морта. Даже тогда, когда на мой счет обрушилась шестизначная сумма, которую невозможно было, как в усмешку - не ищи, мол, - отследить. Еще никого и никогда мне так страстно не хотелось зажать в каком-нибудь темном углу и... и...
А, черт!
- У нас нет твоих гребаных пяти минут, понимаешь?! Нет! И если мы сейчас же не решим это...
...то я не знаю, дьявол тебя задери, Цезарь Эйвери, что я с тобой сделаю!

+1

5

Самое парадоксальное в этой войне не на жизнь, а на смерть, то, что я  вижу - это не капризы типичной женщины, это нечто большее, гораздо большее. И если бы это были просто капризы, мне было бы куда легче с этим бороться. Я бы остыл, я бы нашел нужные слова, нашел бы нужные рычаги давления. Но я видел, что за этим всем ослиным упрямством стоит самая настоящая непоколебимая вера во что-то. Это почти как настаивать, чтобы очевидец событий переписал, переиначил свою историю вопреки всему тому, что он знает. Притом, в моем случае у "очевидца", кажется, были какие-то особые отношения с этой историей, что-то очень-очень личное, очень важное. Жаль, мы не на том уровне отношений, чтобы мне задавать такие вопросы, но, уверен, будь между нами с Наташей все более гладко, мне было бы гораздо проще понять, чего она добивается и почему именно этого. Я знаю, что такое - вера в свое дело, я сам такой же фанат, упёртый, ослепленный одной идеей и не идущий на компромиссы там, где это принципиально важно и где кто-то пытается назвать черное белым. Поэтому мне сложно с ней согласиться, но мне невероятно легко её понять, в особенности теперь, когда она пылает творческой самозабвенной яростью, когда она растрепанная и без двух минут "не в гримме" - её настоящую, без стальных тисков бизнес-отношений, без условностей вроде вежливого тона и хороших манер, без ответной фальшивости. Мне легко понять её, рвущуюся в мою гриммерку, потому что я сам, будь я на её месте, долбил бы тему с таким же упорством.
  - Пять минут никогда ничего не решают, - разве что, когда ты на операционном столе или задержал дыхание. Тогда да, решают даже подчас секунды. Но я осознаю всю образность твоих преувеличений, хотя к чему сейчас весь этот драматизм? - Если бы кое-кто не сорвал в рождество съемки, у нас бы было лишних несколько часов, кстати! - отлично, я скатился до мелочных припоминаний прошлых обид, но, что сказано, то сказано, хотя я и пожалел об этом слишком быстро, чтобы успеть насладиться маленькой пакостной местью. Но в то же время, вспоминая всё то, что и как она мне в тот вечер говорила, я закипаю по новой. И сила моего раздражения, случайно нейтрализованная восхищением профессиональным упрямством и упорством, которое я необычайно ценю в людях, она снова поднимается с колен на ноги. Смешанное, амбивалентное чувство... Сочетание, которому нет научного, правильного названия. Знакомое, но подзабытое. Зачем оно здесь, откуда?
  Раздраженно захлопываю дверь за Наташей - что ж, раз вошла, выталкивать не буду, но только знай, что и я упёрт не меньше тебя, поэтому сейчас развернусь, не торопясь прошлепаю к дивану, прилягу, демонстративно закрою глаза и начну отсчет своих пяти минут. Один. Два. Три.
  Но на моём пути Наташа, разъяренная, разгоряченная, всклокоченная и абсолютно лишенная своей обычной чуть пугающей бледности. Я бы мог просто обойти - шаг влево - и протиснуться между нею и столиком к дивану, но я намеренно беру её за плечи и... резким разворотом прижимаю к стене. Я набираю в грудь побольше воздуха, собираясь наконец выпалить последний, убийственный контр-аргумент, но в последний момент обнаруживаю его хамский прогул - он просто не явился на рабочее место вовремя, его ячейка в мозгу сиротливо пустует, а я, так и замерев с раскрытым ртом, за секунду пытаюсь соорудить достойную дальнейшую стратегию.
- Все свои соображения... - оставь при себе. Я слишком, слишком близко рычу ей это в лицо и в данном конкретном случае любое другое продолжение оказалось бы ужасно неуместным, нелепым и неподходящим. Любое другое продолжение, кроме яростного поцелуя - такого же решительного, как и любые мои действия, не терпящего возражений, как мои слова. - Нужно было прописать в контракте! - о дьявол, концентрация "хочу" в организме достигает критического уровня. Ничего странного и удивительного - многие люди даже намеренно устраивают подобные шумные игрища для разогрева своего потухающего интереса (какое жалкое, но похожее на правду оправдание - сравнивать себя с другими! Где-то глубоко в душе я знаю, что я распален не самим фактом конфликта интересов, а тем, как глубоко он врос в нас, тем, какой он...настоящий, живой и...чувственный?). Я держал её за плечи какие-то несколько секунд назад, а сейчас её ладони сжаты в моих и я припечатываю их к стене, напирая всем телом.
  Я знаю, что увижу сейчас, открыв глаза. Должно быть, ярость.
  И я не знаю, что увидит она, но то будут точно не те глаза, которые хамски намекали эвфемизмами на нашу близость в день, когда сорвались съемки. Тогда я глумился, я не хотел её всерьёз.

+1

6

- Нет, вы на него посмотрите, пять минут не решают, и он тут же вспоминает Рождество! - руки сами собой упираются в бока, и приходится вскинуть подбородок еще выше, чтобы не казаться маленьким никчемным гномом на его фоне, - Ты непоследователен, Эйвери!
Да что ты знаешь про то, решают ли пять минут что-то или нет?!
Пять минут иногда решают, удастся ли тебе выбраться из-под обломков обвалившегося от взрыва терминала, или последние глыбы бетона и арматуры проткнут тебя, как бабочку - булавка особо ретивого юного исследователя.
Пять минут иногда решают, предстоит ли тебе короткий и скорее всего - последний полет с моста вслед за твоей же машиной, а еще той женщиной, которую у тебя на глазах снесло ветром, и она до сих пор снится тебе в кошмарах.
Пять минут могут решить - родиться или нет крошечной девочке по имени Одри.
Пять минут, наверное, могли бы решить и вопрос продолжительности моей ухабистой жизни на пресловутом хирургическом столе.
Иногда пять минут могут решить чью-то судьбу.
Но сейчас они решают только одно - сможем ли мы работать и дальше вместе.
Или нет.
- И я тебе уже говорила - у меня были серьезные обстоятельства! Если бы ты не начал дерзить, мы бы все решили полюбов...
Я не успеваю договорить. Рывок, и вот я уже чувствую холодную стену лопатками под легким балахоном. На какой-то миг даже умудряюсь испугаться, чувствуя, как воздух со свистом вышибает из легких. Потом, на каких-то пару секунд, остается только странная растерянность.
Что происходит? Почему? Что он сейчас сделает? Ударит? Накричит? Или...
Мне стоило бы его оттолкнуть. Это было бы... правильно? Ну и что, что я меньше ростом? Я бы смогла. Четкий выверенный удар в лодыжку, короткий и резкий, чтобы прямо искры из глаз. Потом коленом в пах и со всей дури оттолкнуть ослабевшие руки. Я бы сумела! Я...
Я делаю глубокий вдох и закрываю глаза, чувствуя, как внутри из ниоткуда, из образовавшейся где-то за солнечным сплетением черной дыры растекается расплавленный воск.
Он слишком близко.
Я долго и старательно не допускала даже мысли сократить это расстояние, но подспудно знала, что рано или поздно сдамся. И я искренне надеялась, что у Цезаря окажется немного больше благоразумия, девушка или еще какая-то причина, чтобы этого не допустить. А себя я могу только нелепо оправдывать. Уже, правда, не тем, что у меня давно, очень давно не было мужчины. Ровно в Рождество, месяц назад, после так покоробившего и взбеленившего меня разговора я неожиданно и спонтанно оказалась в объятиях не кого бы то ни было, а друга, с которым точно не намеревалась спать. И вот сегодня, по паскудному стечению обстоятельств, в мой День Рождения, которым я пренебрегла ради съемок, все, кажется, повторяется снова. И оправдать себя я могу лишь одним.
На меня. Никто. Так. Не смотрел. Очень давно.
Медленно, с видимым усилием выпуская из легких воздух, я открываю глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Подспудно, как удара под дых, жду. Чего? Того глумливого взгляда, который вывел меня из себя тогда, в Сочельник. Типа "Сюрприз! Я же говорил..." Ресницы вздрагивают, и я пытливо ищу ту гадкую фальшивую нотку в его глазах.
И не нахожу.
Припечатанная к стене, как постер звезды над кроватью пубертатного подростка, я до боли впиваюсь пальцами в чужие мужские ладони. Сейчас, вот прямо сейчас я с легкостью смогу оттолкнуть его. Физически и морально. Унизить. Посмеяться.
Освободив одну руку из железной хватки, я почти заношу ладонь для хлесткого удара. Почти. Вместо этого мои пальцы ложатся на чужой затылок, будто там им и самое место.
Мне приходится встать на цыпочки, чтобы притянуть его к себе и стать еще нестерпимо ближе, пока расплавленный горячий воск заливает мои внутренности, а сердце заходится в болезненном стаккато.
Надеюсь, он запер дверь.
Я лишь немного приоткрываю губы, снова опуская ресницы и погружаясь в мельтешащую цветными вспышками тьму.

+1

7

Может, я выдумываю сейчас себе все те значительные, но едва заметные терзания, перемены внутри Наташи. Может, мне они просто кажутся логичными - например, то, что первой реакцией на мой поцелуй будет желание оттолкнуть и влепить оплеуху. И, может, я слишком много на себя беру, считая, что, если таковое желание имело место быть, то что-то я сделал очень сильно "так", если Наташа дала этому поцелую продлиться достаточно долго? И я готов, я честно готов к тому, что сейчас получу очередную порцию яда в свой адрес, но терять мне особо нечего. Похотливым мудаком в её глазах я уже успел побывать - причем, совершенно осознанно и добровольно.
  Она открывает глаза и испытующе, изучающе смотрит в мои. Анализирует (как только получается, в таком-то положении, когда, по сути, все происходит за секунды и большая часть проносящихся мыслей остается за кадром?), что-то решает. Решает не в мою пользу - провожу взглядом её метнувшуюся руку - мог бы остановить при желании, поймать, перехватить, но я даю ей сделать то, что она хочет - так, по крайней мере, справедливо. И...получаю продолжение. Я верю, что оно заслуженное, потому что, знаешь ли, Наташа, я шел на небольшой (сарказм) риск, продолжая наш диалог таким вот способом, без слов, одними губами.
  Пальцы на затылке - гипнотизирующий жест. Холодные пальцы на затылке - это почти как кусочки льда на тещиной дорожке. От них разбегаются мурашки - если бы это был кадр из мультфильма, то, пожалуй, они были бы изображены ледяными дорожками, полосками, венами, по которым бежит приятный холодок и которые замысловатыми узорами опутывают спину.
Изменщик, изменщик, изменщик, - навязчиво напевает какой-то противный голосок в голове и все прочие мысли, как послушные стражи, пытаются этого голосок выловить и заткнуть, потому что он раздражает всех. Что толку об этом напоминать, если я уже не остановлюсь? Да, я женатый человек, который любит свою жену, но она на другом конце света, а я не привык жить монахом. И я бы никогда, ни за что не искал контактов на стороне - мне это не свойственно, я не размениваюсь на случайные интрижки, я слишком ценю своё время и спокойствие. Но если уж я хочу, действительно хочу, кого-то конкретного, я найду, как заткнуть свою совесть.
  И раз уж одна рука у меня высвободилась, раз уж ей нет необходимости перебирать наташины пальцы, ловить и держать их, почему бы не подхватить её под спину? Наши губы, лица - достаточно близко, но её тело все еще трепещет где-то отдельно, и я быстро это исправлю, прижав к себе решительно, почти рывком.
- А так... так приемлемо, наниматель? - без сарказма жизнь была бы невероятно скучной и лишенной доброй половины забав и эмоций, я считаю. Я успеваю выдохнуть эту фразу, ненадолго оторвавшись от губ Наташи, таких внезапно жадных, что от такой отдачи зажимает дыхание в тиски - просто если я начну дышать, так как мне хочется, полной грудью, и не буду вяло, нехотя подчиняться остаткам самоконтроля, то стены содрогнутся, и весь съемочный павильон услышит, как мы решаем наш конфликт. Мой сарказм, к слову, был лишь для проформы, по привычке, почти беззлобным. Маленький дровишко, для подогрева. Чтобы была официальная причина на время освободить её губы, и заодно свои, для которых быстро нашлось другое занятие - есть еще достаточно нецелованных мест в поле зрения. Вот этот укромный уголок на самом изгибе, где шея переходит в ключицу.
  Я не то, чтобы не церемонился и стремился тактично обогнуть стадию всяких приятных прилюдий, вовсе нет...Я торопился лишь оттого, что в голове обратным отсчётом занудствовали пять минут, с каждой новой отсчитанной секундой оставляя все меньше времени на какую-нибудь фееричную развязку, на что я, признаться, очень рассчитывал. Во мне изрядно накопилось и агрессии, и раздражения, и, чего греха таить, желания - и первобытного, и более глубокого, свитого из самых разномастных нитей взаимоотношений. Быть может, еще и потому торопился, что каждое мгновение ожидал, что у Наташи заработает сорванный было предохранитель. И не мне пока судить о том, как скоро она достигнет той точки "невозврата", когда остановиться для неё станет настолько мучительно, что она не дерзнёт так себя наказать. Поэтому я ощупываю её сумбурно, словно совершая обыск - отчасти, так оно и есть: разыскиваю самые "горячие" точки, на эксперименты и промахи особо времени нет.
  Жарко, до чего же здесь жарко. Кажется, я уже совсем мокрый, несмотря даже на то, что в целом температура в павильоне и прочих помещениях не так уж высока. Я весь - ни дать, ни взять, как комната, внутри которой пожар беспощадно, как термит, пожирает мебель, облизывает жгучими языками стены, потолок. Я весь - как комната, в которой вот вот вышибит стёкла горячим воздухом.

Отредактировано Caesar Avery (2016-01-13 04:00:58)

+1

8

Жарко. Как будто кровь заменили на крепчайший ром, который тут же ударил в мозг, смешав мысли в какой-то немыслимый клубок. Если я сейчас потяну за ниточку - даже страшно представить, до чего додумаюсь в конце, когда он размотается.
И я стараюсь не думать. В голове щелкает тумблер, долгожданно выключая свет и укладывая совесть спать. И мне жутко подумать, что она со мной сделает, когда проснется!
И верно, что за ирония такая? Я снимаю клип по песне о человеке, которого не без причины и не без основания считаю своей первой настоящей, пусть и совсем не состоявшейся любовью, и вот уже вместо того, чтобы отстоять свое мнение, трепещу в чужих, совсем чужих объятиях!
А и к черту все! Хочу и буду! Я одинокая. У меня никого нет, кроме меня и детей. Изменить памяти человека, который сам добровольно от меня отказался, оставил если не умирать, то жить без него? Это еще бредовее, чем изменить памяти человека, который уже давно ушел от тебя на тот свет, оставив на этом. Это нерационально, глупо и вообще!..
И вообще, это же ничего не значит. Просто эпизод. Если относительно здоровая женщина хочет привлекательного (пусть он и поганец еще тот!) мужчину, то кто ей может запретить? Правильно, никто.
И я не просто позволяю прижать себя к нестерпимо горячему телу, я ему даже помогаю. Я его хочу. Здесь, сейчас, и пошли все к черту, это моя жизнь! Отрываясь от моих губ, он бросает очередную колкость. Скользя рукой по затылку, я все глубже зарываюсь пальцами в непослушные кудри. Сжимаю кулак и тяну вниз, выторговывая себе еще пару глотков воздуха, которые тут же, без промедления трачу на то ли стон, то ли смех:
- Заткнись, ради бога...
И тут же снова нахожу его губы. Жарко. Почему здесь так душно?
Чужие руки скользят по бедрам, сминая легкую ткань. Чужие, чужие, чужие руки! Тогда почему же мне так томно, и так хочется продолжения? Упираясь ладонями в его грудь, я что есть мочи отталкиваю Цезаря. Он делает шаг назад и оторопело моргает, а я уже вожусь непослушными пальцами с пуговицами на его рубашке. Кто придумал так много пуговиц? Пусть теперь ворочается в гробу, или где-там, я вспоминаю его очень недобрыми словами! Скользя ладонью по гладкой коже, обвожу пальцами контуры татуировки. Интересно, что она для него значит? Спросить? Есть дела поважнее.
В паузах между поцелуями я запрокидываю лицо и ехидно улыбаюсь, берясь за пряжку ремня:
- Манерам не учили? Сначала цветы-конфеты-комплименты, а потом уже поцелуи в подсобке. Учти на будущее...
Кажется мы оба смеемся, и кажется мои ноги уже не касаются пола. Дай туфли снять, я же тебе этими каблуками все кости переломаю, при чем уже совершенно непреднамеренно! И сними уже наконец с меня эту тряпку! Тут нестерпимо жарко. Таким могло бы быть пекло, если бы я в него до сих пор верила. Пальцы на выбритом подбородке. Посмотри на меня! Видишь, как я тебя хочу?.. Это неправильно и правильно одновременно.
Аккуратнее, я сейчас расплавлюсь, если ты не прекратишь!
Хотя нет, продолжай, продожай...
Скользя губами по шее, нахожу ямочку за ухом и выдыхаю, чувствуя, как спина Цезаря, освобожденная от рубашки, покрывается мурашками. Пальцы впиваются в сильные руки и с губ срывается тихий протяжный стон. У тебя тут хорошая звукоизоляция? А, плевать! Ты что-то сказал? Повтори, я не расслышала. Хотя нет, молчи, молчи, лучше поцелуй меня...
Мир шатается из стороны в сторону, как взбесившийся маятник. Остановите Землю, я сойду, шоу-бизнес меня к этому не готовил!..

+1

9

Никогда не понимал людей, способных оправдывать какие-то свои слова чем-то вроде "Я в тот момент вообще ни о чем не думал". У меня между языком и мозгом существует уж слишком прочная связь, чтобы хоть что-то в целом мире могло её разорвать. Поэтому все, что я говорю, я всегда говорю осознанно. И гадости тоже. Гадости тем более.. Поэтому, в случаях, когда мой мозг отключается, следом за ним теряет работоспособность и речевой аппарат - даже если бы я хотел как-нибудь в своей особенной манере парировать слова Наташи, а я хотел бы, мне это не удалось, потому что власть в теле путем революции гормонов перешла к нижней части тела и оттуда совершалось командование "парадом".
   Я бы не смог описывать постельные сцены, даже будь я хорошим писателем, способным в мельчайших деталях изобразить что-угодно - от полета пылинки с плеча в никуда до особенностей мышления лемуров. Потому что страсть, - настоящая страсть, я имею ввиду, всегда хаотична, сбивчива, непоследовательна и настолько горяча, что обжигает при одной только попытке её осмыслить. Так что я с трудом могу даже понять, что и в какой последовательности происходило - в какой момент я лишился рубашки, а Наташа своей одежды, как скоро мы, сплетенные, слепленные в одну причудливую фантасмагорическую гибкую скульптуру, свалились на диван и продолжили ритуальную пляску желания.
  Никто, должно быть, не оценит чарующую силу прикосновений, эту чудовищную магию тактильных всплесков, более высоко, чем кинестетик. Я очень не люблю прикосновения в обычной жизни, я жаден в этом отношении и не растачаю их налево и направо, но зато это всецело окупается такими жаркими минутами, когда каждый сантиметр кожи яростно откликается мурашками и импульсами наслаждения.
  Руки, да, держи мои руки, впивайся в них что есть мочи, Наташа, потому что я глух к стонам, но я отзывчив и чуток к "крикам" жестов. Кричи пальцами, кричи горячим дыханием, издай стон выгнутой спиной. Мы разнесём эту комнатку к чертям и будем блаженно выдыхать экстаз под завалинами. Мы точно также разнесём стены прошлых взаимоотношений, да-да, это совершенно точно будет что-то разрушительное, не созидательное, я знаю это почти наверняка. Но и под этими руинами я без малейшего сожаления буду отдаваться желанию. Быть может, нам именно этого и не хватало для взаимопонимания? Этого локального землетрясения? Может именно так, доказывая до дрожи в коленках от безумнейшего экстаза аксиому страсти, мы наконец сможем найти точку компромисса? Может, когда мы закончим содрогаться, вросшие друг в друга, влившиеся в единый поток неги и сладостных ощущений, уже не так важно будет, кто прав...
  Прочие "может" тонут, как мои пальцы - в волосах Наташи, растворяются в хриплом, плотном дыхании, меркнут на фоне такого недолговечного фейрверка, который единым порывом встряхнет мое тело, вытрусив из него всё, опустошив, словно бы обесточив.  Меня бешено колотит, как после забега не на жизнь, а на смерть, трудно восстановить дыхание, потому что в последние секунды я все больше хватал ртом воздух и все меньше выпускал его из себя, как-будто боясь растерять хотя бы микроскопическую частицу получаемого удовольствия. Наташа была щедрой, очень щедрой любовницей, не пожалевшей для меня ничего из того, что доводит меня до безумия (в хорошем смысле - тот редкий случай, когда я действительно могу сказать это в хорошем смысле), но и я, уверен, в долгу не остался.
  И пока я все еще обесточен и опустошен, пока у меня еще нет сил продолжать привычные баталии, я умиротворенно сползаю чуть ниже - чтобы уложить голову на небольшую аккуратную грудь. Одной рукой я упираюсь в диван (о боги, он выжил?!), чтобы не оставить от Освальд буквально мокрое место своим весом, второй продолжаю ностальгически (если можно назвать ностальгией воспоминание о том, что закончилось всего пару мгновений назад) сжимать Наташу в объятиях.
  Довольно странное чувство. Она же меня ненавидит. Она же меня раздражает. Нам предстоит еще не раз наорать друг на друга, хлопать дверями перед носами, а я целую её грудь. Еще тридцать секунд. Еще тридцать секунд я побуду твоим любовником, Освальд. А потом не останется ничего, кроме нас прежних.

+1

10

Содрогаясь всем телом, я зарываюсь носом в его кучеряшки на виске, закусывая губу до крови. Меня бьет дрожь, но мне не холодно. Нет-нет. Мое тело - раскаленная до бела металлическая заготовка. Твердая, несокрушимая в обычной жизни, сейчас я податливо выгибаюсь в руках мастера. Что из этого выйдет? Лезвие, острое, как кромка бумаги, о которую так болезненно резать пальцы в кровь? Или подкова, без которой ни одни скачки не увенчаются успехом? Или вообще - пуговица, скрепляющая две половинки единого целого?
Что из этого выйдет?
Что из этого уже вышло?
Даже думать не хочу. Мамочка, можно мне еще пять минут сладкого забыться, пока чужие горячие губы скользят по будто светящейся изнутри коже? Место поцелуя зудит, как застарелый ожог, заставляя возвращаться к нему мыслями и просить-просить-просить безмолвно секунды растянуться чуточку, задержаться на мгновении, когда решения принимать еще не нужно. Так человек, просыпаясь за три минуты до будильника, прикрывает глаза, наивно пологая, что за оставшееся ничтожное время успеет выспаться.
Но все когда-нибудь заканчивается, верно ведь? На место летящего ощущения правильности, уместности, даже, черт возьми, счастья, приходит стыд. Жгучий, как тот последний поцелуй. Этот стыд жрет меня изнутри, вытесняя все то, что только недавно казалось удачным решением и естественной реакцией.
Я только что переспала с мужчиной, одна только снисходительная улыбка которого вызывала во мне жгучее желание сжать кулаки и что есть силы смазать с правой по наглой смазливой роже! Мне хочется сейчас же, сию же секунду провалиться сквозь этот старый диван, сквозь неровный пол, сквозь толщу земли и воды - прямехонько к центру Земли. И там стремительно изжариться, пока до того же результата меня не довело мое чувство вины!
Мое лицо, прикрытое разметавшимися волосами, полыхает, а глаза щиплет. Я отворачиваюсь к стене, почувствовав, как медленно покидает тело ощущение чужого тепла. Кажется, Цезарь решил подняться. Это хорошо. Очень хорошо.
Украдкой вытерев глаза тыльной стороной ладони и на мгновение задержав дыхание, я нарочито медленно опускаю босые ноги на холодный пол. Ничего-ничего. Вот балахон, рядышком. Вот туфли. Запустив пятерню в перепутавшиеся пряди, я дышу ровно и стараюсь не накручивать. Это эпизод. Это сиюсекундная слабость. Мы взрослые люди, ничего друг другу не должны.
Случайный секс.
Просто случайный секс, ну правда ведь?..
Только возле двери, окончательно совладав с собой, я решаюсь обернуться и кривовато усмехнуться.
- Пяти минут тебе хватит, чтобы быть снова на площадке? - и не дожидаясь ответа: - Отлично, - на невысказанный вопрос я лишь закатываю глаза, и чуть более резко, чем надо было бы, отвечаю, - Да делай ты что хочешь! Мне уже плевать...
И выхожу. У меня есть те самые пять минут. Пять минут, которые, как я теперь понимаю, ничерта не решают.
Я слепо шарюсь по коридорам, кажется, ничего не видя перед собой, пока, наконец, не нахожу кажущийся достаточно укромным уголок, где можно сорвать обуревающую меня злобу. Прижимая ладони к глазам, я мотаю головой, тихо рыча проклятья.
- Черт, черт, черт!
Я злюсь вовсе не на Цезаря. Ну или не на него одного. Больше я злюсь на себя. На себя, на Лиама, у которого не хватило духу или еще чего-то просто сгрести меня в охапку и увезти из этого клятого города, на Чарли, который пусть и отец Одри, но вот мне совсем не муж, и никогда не был им в прямом смысле этого слова, на... Нет, о нем не хочу. Хватит. Точка!
Удар затылком по холодной шершавой стене. Еще. Еще. Вроде отпускает. Стекая, как подтаявшее желе, вниз, я обнимаю колени тонкими руками и утыкаюсь в них носом. Ничего, ничего, мы и не такое проходили. Это скоро кончится. Осталось немного.
Но все-таки, что будет, если я не не смогу, а именно не стану делать вид, что ничего не случилось?
Что ничего не изменилось?

Ровно через пять минут я уже на площадке. Улыбаюсь, острю. Делаю вид, что ничего не произошло.
Только делаю вид.

+1

11

Знаете, в чем прелесть того, чтобы родиться мужчиной? Прелесть в том, что даже после (сум)бурного, не побоюсь этого слова, эпичного секса, мы в полном порядке. Мы бодры, готовы сворачивать горы, разворачивать проекты и прочую бурную деятельность и вообще, сбросив лишний балласт сексуального напряжения, просто ужас какие собранные, активные, деятельные. И даже если в процессе что-то беспощадно выжигало мозг, жрало мысли едкой ржавчиной и капало-капало-капало, как через прохудившуюся крышу в заброшенном домишке, даже если произошедшему не было место в твоей биографии, если внутри тебя расчертилась шахматная доска из белых "правильно" и черных "неправильно", на которые поочередно попадает ферзь в зависимости от направления мыслей...Ты встаешь, натягиваешь трусы, впрыгиваешь в штаны, и тебе охуенно. Ты бодр, весел и уж теперь-то готов терпеть любую взбучку, любой каприз и истерику.
   И даже если каким-то жалким унылым сентиментальным клочком души ты все же осознаешь, что подумать-то, по сути, есть о чем, ох как есть, о чем, то, черт возьми, не сейчас. Спасибо, гормоны, что вам феерически похуй.
    Я ни о чем не жалел. Ни об одной секунде. Нам это было нужно. Мне - как здоровому мужчине, волею судьбы одинокому, хотя и женатому (в этот момент я машинально провернул кольцо на пальце, как-будто оно с тонким презрительным намеком запекло). Ей - как способ вылить все свои претензии в страсть и возложить на это ритуальный болт, чтобы дать мне спокойно работать дальше. Горяча же штучка! Даром, что выглядит Снежной Королевой, а стоит пойти ва-банк, рискнуть и надавить - и вот тебе на, настоящая лавина любовного пыла. Эта мысль заставила меня взглянуть краем глаза на собственное отражение и состроить гримассу "Да лаааадно?!", будто я сам себе не верил, что только что брал, брал почти что без спросу, женщину-БигБосса, женщину, которая в определенном смысле стала некой отправной точкой моей карьеры, непосредственную мою начальницу. Но я не засранец и не мудак - положа сердце на руку (или все же наоборот?), я мог точно сказать - никаких целей я не преследовал  и выгоды не искал, это было чистое, первобытное желание, желание женщины.
  Мне не нужны были пять минут - я одеваюсь гораздо быстрее. И на то, чтобы пятернёй привести в относительный порядок волосы - попрошу секунд десять от силы.
  Я рассчитывал увидеть Наташу на её обычном месте - в непосредственной близости, раздражающей порой близости от моего режиссерского стульчика. Не скажу, что ожидал этой встречи, после такого ничтожного интервала, но все же некоторое любопытство подталкивало меня вернуться на площадку быстрее, чем я мог бы это сделать. Я хотел увидеть её обычной. Мне казалось, что это должно доставить какое-то острое удовольствие, составить чуть кислое, но совершенно особенное послевкусие - осознание того контраста, которого никто, кроме меня, не способен осознать. Контраста между холодным бронепоездом в хрупкой телесной оболочке с металлом во взгляде и между Женщиной. Горячей, желанной. Умеющей четко разграничивать закулисье и съемочную площадку. По крайней мере, мне бы хотелось думать, что она это действительно умеет, что она принесёт сюда всё тоже отрешенное выражение лица, которое будет быстро, лихо менять гримассы в зависимости от моих действий. Что ж, пожалуй, она заслужила маленький компромисс. Даже если ей действительно так плевать, как она это сказала, покидая мою режиссёрскую каморку, пусть это будет...не знаю, чем это будет. Не примирительным жестом, не поданной рукой уж точно. Пусть это просто будет.
    И она вернулась. Вернулась той Наташей, которую я ожидал увидеть.
    И я знал, что теперь вряд ли захочу решать спорные ситуации как-то иначе, раз уж был обнаружен легкий путь их решения. Легкий и приятный.

+1

12

Нет игры больше месяца. В архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Разбежавшись, прыгну со скалы