Вверх Вниз
Это, чёрт возьми, так неправильно. Почему она такая, продолжает жить, будто нет границ, придумали тут глупые люди какие-то правила...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » белтейн


белтейн

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

слышишь? это песня весенних ручьев.
слышишь? это радость ожившей воды.

maure flannery & mick o'brien

01/05/02
возможно, лучше бы им было никогда не видеться, никогда не знать друг друга.
возможно - но где-то вдалеке догорают костры белтейна.

[NIC]Mick O'Brien[/NIC]
[AVA]http://savepic.ru/12288982.gif[/AVA]
[STA]нам не привыкать к боли, если имя ей - свобода[/STA]
[SGN][/SGN]
[LZ1]МИК О'БРАЙЕН, 25 y.o.
profession: аспирант Тринити-колледжа, солдат ИРА
[/LZ1]

+3

2

Дублин ныряет в май с разбега, плашмя, поднимая тучу тяжелых холодных брызг. Брызги везде: оседают на окнах автобусов, скатываются по крышам, разбиваясь об асфальт и брусчатку, застревают в кронах деревьев и в густом травяном ковре газонов прозрачными жемчужинами. Дублин ныряет в долгий, обжигающий, промозглый летний дождь, позволяя струям хлестать изогнутые старинные улочки как им, струям, заблагорассудится. Ныряет, раз – и всплеск, погода меняется почти за секунды, вчерашнее не в меру ласковое апрельское солнце укрывают тучи, и город ныряет. Раз – и с головой. Брызги с шипением разбиваются о раскаленные угли праздничных костров и не могут, пока не могут загасить пламя, лижущее небо. Сегодня, как и столетие, тысячелетие назад. Дублин чтит свои традиции, Дублин упивается непогодой и неприглядной чужим свежей серостью.

Брызги разливаются у твоих ног ледяным океаном возле тротуара, лижут носки туфель и стараются забраться выше. По воде ползет рябь, капли частят, оставляя после себя крохотные кратеры – на пару мгновений. В детстве ты любила смотреть на дождь и пускать кораблики вдоль водостока вместе с мальчишками; первое время кораблики тебе мастерил отец, но ты быстро освоила это нехитрое мастерство – к его радости и гордости. Легкие суденышки быстро неслись вниз по мощеным переулкам Дерри, а вы гнались за ними шумной ватагой, пока какая-нибудь сварливая тетушка Пэгги, или Энн, или Люси не высовывала свой нос наружу и не начинала кричать, что вы все с ума посходили и лучше бы читали Писание, чем болтаться по улицам в такой-то ливень. Но в детстве все вы любили дождь гораздо больше, чем Библию. Впрочем, ты и сейчас любишь дождь больше, и какая жалость, ведь правда, как жалко, что у тебя с собой нет ни одного самодельного деревянного кораблика. Зато есть подруга, которая уже, кажется, в третий раз тянет тебя за локоть.

- Лучше бы мы остались на празднике, там хотя бы были навесы, - как у Уны получается ныть постоянно на одной и той же ноте – необъяснимая для тебя загадка, как и то, почему ей не надоедает ныть все время. Иногда тебе кажется, что она всем довольна только когда спит, но наверняка это не так, просто тебе, слава Богу, не заглянуть в ее белокурую голову во время сна. Да и вообще не заглянуть, но хватает рассказов о том, как ей больно, грустно, одиноко, бессмысленно, хочется платье, покушать, похудеть и «почему Бобби/Фрэнки/Джонни не звонит?». Ты, конечно, подозреваешь, что не звонят эти товарищи как раз потому, что Уна без умолку страдает о своих проблемах, и парни просто не успевают восстановиться после свидания с ней. Возможно, до конца дней своих, но ей же об этом не скажешь? Тем более что все равно не послушает, ты пыталась.

Вы на двоих снимаете небольшую квартирку недалеко от университета, в который когда-то поступали вместе, но Уну отчислили после второго курса, и, положа руку на сердце, обе отлично понимаете, что это было правильно. Ей гораздо комфортнее работать официанткой в одном из кафе, бегать по вечерам на свидания с постоянно меняющимися парнями и жаловаться на хамоватых клиентов. И просто жаловаться, жаловаться и возмущаться. Должно быть, если бы на этом характеристика твоей подруги заканчивалась, тебе было бы нелегко делить с ней квадратные метры, но помимо ряда минусов у Уны есть и всегда было два весомых плюса: она умеет хранить секреты и просто, но гордо любит вашу страну. А еще у вас один размер обуви, но это уже так, легкая меркантильность.

- Ну Моооооор, - ей-богу, еще немного – и Уна начнет хныкать, но тебе просто очень хочется подольше полюбоваться на то, как далеко на холме, сквозь холодное водное марево, прорывается несколько сияющих огненных точек. Костры Белтейна, отсюда их видно неожиданно хорошо, но ты даже приподнимаешься на носочках, как будто хочешь посмотреть поверх крыш. Куртка, которую держишь над головой на манер зонта, уже почти совсем промокла, волосы липнут ко лбу и щекам, но это все слишком красиво, чтобы перестать любоваться – желтки фонарей, разлитые в лужах, серые нити-струи и непокорное пламя вдалеке. Ты бы нарисовала это, если бы умела, ты бы сфотографировала, если бы у тебя был фотоаппарат, ты бы смотрела на это вечность, но…

- Моооор, ну я замерзла, - дерг-дерг за руку, - Ну пойдем уже, сколько можно! – дерг-дерг, - Мор, ну мы и так опоздали, хваааатит, пойдем!

Ладно, хорошо, ты закончила, вот почти, да – первые два шага делаешь не глядя, потому что продолжаешь смотреть на костры, слегка щурясь, чтобы лучше видеть сквозь паутину капель. Но Уна уже чувствует свою победу, поэтому быстро цепляет тебя под локоть и уверенным шагом армейского офицера на семисантиметровых каблуках утаскивает вас обеих вперед по улице.

Воздух в небольшом баре, облюбованном вашей компанией, бьет в лицо жаром, запахом жареной курицы и переплетением мелодий какой-то американской рок-группы с гомоном голосов. Вы используете это место для сходок вот уже года три, и поэтому бар успел стать студенческим, хотя от него до каждого университета идти слишком долго, чтобы можно было претендовать на такие названия. Кого волнуют детали, когда вас собирается человек двадцать и все дружно обсуждают прогнившую систему образования и прочие занимательные темы? И когда тут такой ценник, что позволить себе пинту может даже Колин, навечно зависший на первом курсе социологии, случайных халтурных заработках, долгах и в крохотных съемных комнатах на разных окраинах Дублина.

- О, кто пришел! – он и орет вам через весь зал, размахивая над головой какой-то тетрадкой, пока вы с Уной пытаетесь стряхнуть с себя хотя бы половину воды, чтобы просто не затопить помещение, - А за то, что не утонули по пути от майских костров – полотенце за счет заведения! Гарсон!

- Кретин, - полунасмешливо бросает твоя соседка, снова цепляет тебя под локоть, как будто боится, что ты вот-вот опять замрешь на месте, разглядывая что-нибудь, что кажется ей абсолютной глупостью, и ведет под руку к облюбованным столикам. Столы заранее сдвинуты на вашу компанию, то есть, на восемь человек плюс чьих-нибудь случайных друзей, но пока здесь только Колин. А, и куртка Брендана в углу.

- Я возьму нам глинтвейна, - шепчет Уна тебе на ухо так решительно, что сбивает с кожи холодные капли и заставляет смешно морщиться, ежась от мурашек, - Если придет Бренди – не говори, что я здесь, хочу сделать ему сюрприз.
«Вот он обрадуется-то» - заранее жалеешь товарища, но с усмешкой киваешь и садишься на ближайший стул, пытаясь оттереть замерзшие пальцы дешевой тканевой салфеткой.[NIC]Maure Flannery[/NIC][STA]тонок лед твоих запястий;[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/27tLi.png[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/27tLh.gifимбирь.[/SGN]
[LZ1]МОРА ФЛАННЕРИ, 21 y.o.
profession: студентка
[/LZ1]

Отредактировано Maure O'Brien (2016-02-03 03:11:02)

+4

3

Ты вырос так далеко отсюда, улицы Дублина не могут считаться тебе по-настоящему родными, но тебе плевать на эти условности, ты гражданин своей страны и каждый её город принадлежит тебе; каждый её город принадлежит вам. Города стонут от боли и пролившейся в городских стенах крови, города скорбят о своих павших сыновьях, города умоляют - ты слышишь их мольбы; они не ищут пощады или снисхождения, им нужна только справедливость. Справедливость и свобода. За это вы сражаетесь, за это вы умираете и за это умирают ваши враги, вы не остановитесь пока не достигнете цели, после смерти одного человека на его место сразу же встанет другой, стальная цепь никогда не прервётся и вы все ей связаны; ты веришь, что однажды Ирландия вздохнёт полной грудью - ты понимаешь, что вряд ли сможешь увидеть всё своими глазами. Ты хотел бы, о да, ты хотел бы, но даже если этого не случится, ты всё равно готов положить свою жизнь на алтарь вашей общей борьбы, ты всё равно знаешь, что здесь и сейчас важен каждый из вас, как и каждая смерть приближает вас к желанному исходу. Ты не умеешь приободрять новичков, ты не умеешь врать и не умеешь фальшиво говорить о том, что всё будет хорошо; ты говоришь - все вы скорее всего погибнете, ты говоришь - риск очень велик, ты говоришь - нужно всё взвесить, ты говоришь - это опасно.

Ты говоришь - это стоит того.

Тебе двадцать пять; семь лет назад ты примкнул к ИРА, твоего крёстного давно нет в живых.
Тебе двадцать пять; твой брат заканчивает школу в этом году, твоя сестра только-только добралась до средних классов, ты в ответе за них - и в то же время ты знаешь, ты уверен, им помогут, если однажды по треснувшему асфальту или по полу тесной камеры всё-таки побежит твоя кровь.
Тебе двадцать пять; ты видел слишком много смертей чтобы уметь бояться собственной.

Смерть всегда идёт рука об руку с жизнью.

Сегодня Белтейн и костры опоясывают Дублин жарким огненным кольцом, сегодня Белтейн - и ты праздновал его там, на холмах, не смог не пойти; ты был там, когда хлынул ливень. Твои волосы всё ещё неприятными влажными прядями касаются лица, твои туфли всё ещё хранят на себе пятна деревенской грязи, твои пальцы всё ещё кажутся ледяными - девушка с соседнего столика просит тебя прикурить и вздрагивает, случайно дотрагиваясь до них, когда ты протягиваешь ей зажигалку. Над тобой витает облако густого дыма, в баре было накурено и без тебя, но твои дешёвые самокрутки придают горечи, добавляют тяжести, спутница твоего друга выходит подышать относительно свежим воздухом и возвращается насквозь промокшей - она смеётся, говорит, что теперь хотя бы голова перестала кружиться. Ты пожимаешь плечами и убираешь потрёпанный кисет - только чтобы снова достать его, забывшись, спустя несколько минут, только чтобы снова аккуратными, отточенными движениями рассыпать табак по жёсткой папиросной бумаге, свернуть очередную сигарету и застыть, ловя удивлённо-насмешливый взгляд. «Ты позволишь?», - спрашиваешь ты вскинутыми бровями, она смешливо фыркает, позволяя.

Ты надавал Томми по рыжей макушке, когда поймал его на заднем дворе школы с сигаретой в зубах, но сам начал курить ещё в пятнадцать - и никак не можешь бросить, смеёшься, говоришь, что тебя убьёт уж точно не рак. «Считаются ли англичане раковой опухолью на теле нашей несчастной Ирландии?» - и над вашим столиком повисает тишина. Твой голос тих, но твёрд, ты знаешь ответ на этот вопрос, ты не считаешь, что его вообще следовало задавать, тем более таким тоном, тем более здесь, тем более в вашем кругу; англичане - болезнь, чума, поражающая каждого, англичане - завоеватели, гордые своими завоеваниями, англичане - звери, не имеющие ничего человеческого. Ирландия, говоришь ты, должна быть единой и свободной, Ирландия, говоришь ты, слишком многое отдала за свою свободу, но отдаст ещё, если потребуется, Ирландия, говоришь ты, сбросит с себя оковы. «Возможно, ей нужна химиотерапия, давайте продолжим аналогию», - кто-то смеётся, ты качаешь головой, выдыхаешь едкое облако дыма, ты не считаешь, что здесь место шуткам - но ведь сегодня праздник, сегодня дозволено многое.

Здесь слишком много нежелательных слушателей, здесь вам не следует обсуждать что-нибудь хоть сколько серьёзное - вы и не собирались, не должны были даже поднимать эти темы, ты переглядываешься с Шоном, тот кивает и щёлкает пальцами, зовёт официанта. Перед вами появляются стаканы, ты отпиваешь немного виски, брезгливо морщишься - не от вкуса, от дурных воспоминаний; остальные пьют веселее - разговоры возрождаются с новой силой, ты следишь за тем, чтобы опасные темы больше не затрагивались, привычно скользишь взглядом по бару. Твой взгляд кажется рассеянным, может быть немного пьяным - на деле ты замечаешь намного больше, чем показываешь, ты знаешь, что обычно выдаёт представителей закона, ты знаешь их уловки, их маскировку, ты знаешь их привычки и манеру держаться. Но сейчас ты видишь только как прячутся от проливного дождя разрозненные компании, парочки, сидящие по углам, какие-то студенты... один из них громогласно приветствует остальных - ты потираешь висок.

[NIC]Mick O'Brien[/NIC]
[AVA]http://savepic.ru/12288982.gif[/AVA]
[STA]нам не привыкать к боли, если имя ей - свобода[/STA]
[SGN][/SGN]
[LZ1]МИК О'БРАЙЕН, 25 y.o.
profession: аспирант Тринити-колледжа, солдат ИРА
[/LZ1]

+3

4

Шврк-шврк-шврк – замерзшие, побелевшие фаланги пальцев никак не хотят отогреваться, хотя исправно краснеют, а кожа начинает ныть от слишком частых и слишком усердных соприкосновений с жесткой тканью. Может быть, Уна была права и тебе не стоило так долго стоять под дождем прямо на перекрестке, еще и рядом с мостом, где иногда ветра гуляют так, что звенит в ушах. Но не дай Бог ей об этом сказать, нет-нет, не говорить, иначе подруга обязательно воспользуется случаем, чтобы устроить лечебные процедуры народными методами, а ты физически не можешь столько пить. И потом, тебе ведь не было холодно, и сейчас не холодно, только вот пальцы – пальцы ни в какую не желают отогреваться и сгибаться в своем нормальном режиме.

Но ты не заболеешь ни при каких условиях, потому делала это последний раз, кажется, в средней школе, одной из последних своих одноклассниц подхватив прилипчивую простуду, да и то - поцеловавшись с мальчишкой на спор. Но в остальном иммунитет работает исправно: ты можешь безбоязненно плавать в холодном море и одновременно мокнуть хоть под всеми дождями Зеленого Острова сразу, обдуваемая его неласковыми ветрами со всех сторон, и даже не чихнешь ни разу. На первом курсе приехавшие по обмену чернокожие студенты называли тебя ведьмой и белозубо смеялись, глядя, как вы с компанией таких же сумасшедших энтузиастов устраиваете «древние пляски друидов» прямо посреди университетского двора в разгар грозы. Их можно было понять, с неба выливались целые океаны холодной воды, деревья клонились под порывами ветра и кое-где трещала черепица на крышах – словом, обычная дублинская осенняя погода. И ты только сверкала улыбкой им в ответ, откидывала с лица длинные, слипшиеся от влаги волосы и увлекала друзей в новый безумный танец.

Правда, тебе ли, чьи предки пережили Ан Горта Мор, Холокост и несколько революций, бояться какой-то там непогоды?

Вот ты и не боишься. Ты нас-лаж-да-ешь-ся, каждой секундой, каждой каплей, которые теперь скатываются по неряшливо вьющимся мокрым прядям и падают за воротник, посылая коже целый легион мурашек, от которых приходится изогнуться и порывисто свести лопатки. Капли соскальзывают с твоих волос и капли сыплются с неба на неровный асфальт, окрашивают его в темный, отскакивают и разбиваются о водную и стеклянную гладь луж и окон. Дождь шуршит за пределами бара, изредка врываясь в прокуренное пространство вместе с очередным промокшим посетителем, и тогда здесь становится еще шумнее, а по ногам прокатывается влажный холодок свободного летнего ветра. 

- …а она мне и говорит… а я ему говорю… а он мне… и тут мне короче позвонили с работы, а там у них полный… и я им говорю: а не пошли бы вы… а они мне: у вас задолженность… а я говорю: да схуяли, вам-то я что не сдал, вы же работа! а они мне: вы нам не сдать, вы нам отгрузить должны, растудыть вашу в качель… - с Колином даже делать ничего не надо, чтобы считаться хорошим собеседником, можно даже сидеть к нему спиной, можно даже спать – он все равно будет болтать без умолку, пока рядом просто найдется живой человек. От его болтовни и окружающего шума начинают неприятно ныть виски.

Поднимаешь голову, заодно окончательно смирившись с тем, что покалывающие сотней тонких иголочек пальцы отогреются только самостоятельно и только со временем. Густой воздух клубится дымными вихрями чуть выше твоей головы: это один из немногих баров Дублина, который не затронула антитабачная пропаганда, и поэтому в последний год здесь стало еще больше посетителей. Делаешь глубокий вдох и тут же морщишься, ощущая, как сквозь ровную пелену дыма пробивается какой-то особенно горький, особенно резкий запах. Табак может быть приятным, дым может быть приятным, это аксиомы, которые трудно отрицать. Иногда ты сама куришь, курит Уна и половина вашей компании, курил твой покойный отец, но этот запах какой-то слишком… навязчивый, и ты никак не можешь определить его источник.

Зато замечаешь возле барной стойки Уну в режиме томного соблазнения, и широкую спину несчастного Брендана, подвергнувшегося массированной атаке твоей подруги. Если бы снайперы ИРА стреляли так же, как Уна стреляет глазами, вы отвоевали бы Эйре еще в прошлом веке, это святая истина, не требующая доказательств. Брендану можно посочувствовать, и ты хмыкаешь, бездумно наматывая на палец медленно просыхающий локон и блуждая привычным рассеянным взглядом по помещению.

За ближайшим к вам столом расположилась незнакомая, а может, смутно знакомая компания почти ровесников: обводишь быстрым взглядом каждого, черноволосую девушку с крупными серьгами в ушах, рыжего парня с белесыми ресницами, еще одного, худющего и растрепанного, постепенно задумываясь о своем и невольно прислушиваясь. Не то чтобы ты имеешь привычку следить за чужими разговорами, тебе нет до них никакого дела, но чтобы как-то отвлечься от голоса Колина, приходится подняться чуть выше звуков – опереться руками  на столешницу и слегка нагнуться вперед, распрямляя спину. Растрепанный парень курит, может быть, это его запах упрямо пробирается в ноздри, выбивая из легких прохладу первого майского дождя? Может быть…

- Ну Мооооор! – очень смешно копируя интонации Уны окликает Колин, и ты почти поворачиваешь голову в его сторону, как вдруг парень за соседним столом нарушает свое никотиновое молчание, и в эту же секунду из бара будто исчезают остальные звуки. Щелк – и тишина, и остается только он, он говорит, говорит, говорит, говорит... У него оказывается глубокий, низкий голос, который трудно представить во всей этой мешковатой угловатости, и почти стершийся североирландский акцент. Он говорит ровно, правильно, вытачивая звуки каждым движением губ – и по твоей коже ползут мурашки, но уже не от холодной влаги, стекающей вдоль позвоночника. Он говорит уверенно, прямо, расставляя акценты на нужных словах – и по твоим щекам разливается румянец, и вовсе не от духоты и алкогольного жара переполненного помещения. Он говорит как оратор, как воин, как лидер – и ты забываешь, о чем думала, чего ждала и что собиралась делать.

«Ирландия должна быть единой и свободной»
- он говорит так, словно считывает твои мысли и облекает их в прекрасную, глубокую форму абсолютной строгой искренности. Вроде бы ничего нового, но… Но… «Ирландия сбросит с себя оковы» - сердце пропускает удар, а ты продолжаешь смотреть, ловя каждое движение и будто превращаясь в статую, в скульптуру, замершую в порыве короткого, чувственного внимания.

- Мор, ты чего? – Брендан разрушает наваждение одним прикосновением к твоим забавно пушащимся волосам, ты вздрагиваешь, смешливо встряхиваешь головой, избавляясь от его руки, и приподнимаешься, дежурно целуя в щеку, - Тут сегодня просто аншлаг, хорошо столик заранее заняли…
- Джонни, малыш! Ты наконец научился плавать? – вопль Колина на секунду перекрывает вообще все звуки, вы с Бренданом почти синхронно морщитесь и смеетесь, глядя, как он пытается сгрести в объятия еще одного вашего товарища, а тот нервно уклоняется, шипя что-то про «пидорские шуточки».

За его спиной маячат еще двое, они пришли с девушками, одна из которых расцеловывает тебя и Уну в обе щеки, другая пугливо жмется к своему спутнику. И все одинаково мокрые, одинаково шумные, родные, рассаживаются вокруг столиков, обмениваясь приветствиями, общая громкость ползет вверх, кто-то через весь зал делает заказ бармену, девушки смеются, хлопая пушистыми, но склеившимися от дождя накрашенными ресницами, звенят металлические зажигалки, браслеты и бокалы – праздник! Сегодня же праздник, вы собираетесь веселиться, да и не только вы: каждый второй в этом баре пропах дымом майских костров и чувствует странную сопричастность древним языческим традициям вашей страны.

- Бренд, дашь сигарету? – виски начинают болезненно сжиматься от духоты и шума, и идея выйти покурить прямо под ливень кажется тебе все более заманчивой с каждой секундой и чужим глотком.
- Айяй, Мор, тебе же еще детей рожать! – насмешливо цокает языком Джон и пытается выхватить у Брендана протянутую пачку, но ты действуешь быстрее.
- К счастью - не твоих, - с победным равнодушием демонстрируешь ему сигарету и средний палец, и под одобрительный свист окружающих выбираешься из-за стола. Краем глаза замечаешь, как Уна незаметно шмыгает на твое место рядом с Бренданом, но не успеваешь поймать его обреченный взгляд: проталкиваешься ближе к выходу, туда, на волю, и выскальзываешь через приоткрытую дверь навстречу неутихающему дождю.
[NIC]Maure Flannery[/NIC][STA]тонок лед твоих запястий;[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/27tLi.png[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/27tLh.gifимбирь.[/SGN]
[LZ1]МОРА ФЛАННЕРИ, 21 y.o.
profession: студентка
[/LZ1]

+2

5

Время бежит так незаметно, так неумолимо,
стирая границы между прошлым, настоящим и будущим,
ты закрываешь глаза и видишь города в огне,
ты видишь горящий Дублин и Дерри, ты видишь горящий Корк и Белфаст,
ты видишь взрывы и баррикады, ты видишь солдат -
другие видят рыдающих женщин и детей;
другие, только не ты.

История, думаешь ты, повторяется из года в год, из века в век, история, думаешь ты, может многому вас научить, история, думаешь ты, это то, о чём вы должны всегда помнить, каждый день, каждую минуту, каждую секунду, история, думаешь ты, может оказаться важнее всех других наук; ты бы выбрал для обучения исторический факультет, родись ты в другое время, более счастливое и свободное. Твою судьбу решили за тебя другие - мудрее, старше, опытнее, ты поверил им тогда и веришь до сих пор; политология кажется тебе более приближённой к реальности, корни важны, но куда как важнее то, что есть здесь и сейчас. Ты находишься на своём месте в древнем строю, ты солдат, не воин, не рыцарь, не полководец, нет, ты не считаешь себя кем-то по-настоящему важным и искренне уверен, что тебя можно заменить как любого другого из вас - по тебе никто не станет плакать, по тебе никто не станет скорбеть. Ты помнишь о своей семье, ты помнишь, но ваша свобода важнее - эти мысли роятся в твоей голове, подтачивают саму возможность привязанности более крепкой, любви более искренней, чем привязанность и любовь к босоногой Ирландии, покрытой колючим серым пеплом и умытой горячей алой кровью твоего народа. Ты нужен ей, как нужен каждый из вас, ты думаешь, что как только нескладный, долговязый Томми закончит школу - он встанет рядом с тобой под её знамёна, ты видишь, как его глаза загораются огнём, когда ты говоришь ему о своей, о вашей извечной борьбе; ты не собираешься ему запрещать, хотя осознаёшь риски больше многих. Ты не понимаешь, даже не допускаешь мысли, что ему в первую очередь нужен старший брат, что он смотрит и слушает тебя - и неважно, о чём и о каких идеях ты ему говоришь, ты не понимаешь и, наверное, никогда не поймёшь; ты видишь в нём только ещё одного солдата, как и во всех, кто тебя окружает - тебе некогда видеть людей.

Айрин говорила тебе - твоё вечное сражение лишь пустышка, Айрин говорила тебе - ты эгоист, ты думаешь только о себе, подразумевая, что должен думать только о ней, Айрин говорила тебе - у тебя нет сердца, ты не человек, ты только высохшая оболочка, Айрин говорила тебе - в твоей жизни есть только эта проклятая война и она же твоя единственная любовь, никакой женщине не пробиться к тебе, Айрин говорила - и ты видел, что она верит в свои слова. Ты не знаешь, права ли она, ты не знаешь, способен ли чувствовать - но ты и не знаешь, нужно ли тебе это.

Ты существуешь словно в отдельном мире среди бесконечной, мучительной борьбы - ты выпадаешь в свою реальность даже здесь, среди друзей, среди единомышленников. Твоя реальность горит, дым сигарет и твоих дешёвых самокруток скрадывает детали, твой голос всё ещё звучит еле слышно, сейчас не время для серьёзных бесед, не время и не место - но ты тихо переговариваешься с хмурящим брови Шоном под шутки отчаянно заигрывающих парней и томное хихиканье девушек. Огонь Белтейна сегодня сжёг дотла твою способность веселиться - если ты вообще когда-то умел, но... Там, на холмах, ты радовался наступающей весне вместе со всеми - прыгал через высокие костры, сжимая тонкую ладонь той, чьего имени ты так и не успел спросить прежде чем её отобрал у тебя безумный танец; кто-то даже сумел нацепить на тебя венок из первых полевых цветов и сухих трав - ты подарил его внимательно смотрящему на тебя большеглазому ребёнку. Там, на холмах, ты смеялся - у тебя не получается это здесь, в сером городе, прячущемся за пеленой такого же серого дождя.

У тебя ещё так много слов - но ты замолкаешь; тебе кажется, что ты слышишь облегчённый вздох Шона. Шон - один из тех, кто способен тебя понять, но даже ему хочется отвлечься хотя бы на время, забыть о готовящейся операции, забыть о том, что каждый миг вас могут схватить, забыть обо всём на свете; на какой-то миг забыть даже об Эйре - и просто обнимать девушку, нашёптывая ей какие-то милые глупости, и просто пить, и просто... Просто. Как будто так действительно бывает - и ты пытаешься улыбнуться уголками губ, но улыбка не затрагивает глаза, тебе не хочется портить праздник, зато хочется курить, и головная боль впивается в висок безжалостным штыком. Ты говоришь - я выйду на свежий воздух. Смеётся темноволосая Элизабет, та самая, которая так морщилась от дыма твоих сигарет, смеётся о том, что должно быть они подействовали и на самого тебя - и может быть ей стоит одолжить тебе что-то послабее, а, Микки? Она, пожалуй, нравится тебе - тем, что не упрекает тебя ни в чём, не настаивает, не злится, не обижается, не... Ты думаешь, что было бы, обнимай её сегодня ты, а не расслабленный, знающий, уверенный в своих действиях Лоркан; Лоркан однажды оцепенел над свежим трупом англичанина, под которым уже начинало растекаться кровавое пятно. Ты помнишь тот день - и помнишь, как он плакал после, когда ты всё-таки увёл его в безопасное место.

Ты разминаешь затёкшую от долгого сидения шею, ведёшь плечами, поднимаясь с места, ещё раз оглядываешь бар - нет, пожалуй, всё в порядке, сегодня вам везёт и прямо в эту минуту не требуется никуда бежать и ни от кого скрываться, прямо в эту минуту тебе нужно только выйти на шумящую дождём улицу. Дверь захлопывается за тобой с неожиданно громким стуком, ты не собираешься отходить далеко от бара и не собираешься мокнуть снова под холодными струями, ты хочешь просто немного побыть один - но ты видишь девушку.

[NIC]Mick O'Brien[/NIC]
[AVA]http://savepic.ru/12288982.gif[/AVA]
[STA]нам не привыкать к боли, если имя ей - свобода[/STA]
[SGN][/SGN]
[LZ1]МИК О'БРАЙЕН, 25 y.o.
profession: аспирант Тринити-колледжа, солдат ИРА
[/LZ1]

+4

6

- Ты куда, милая, там же потоп! – у мужчины, крепко перехватывающего тебя за талию прямо на выходе из бара, крупные руки с потемневшими от грязи ногтями и широкими, грубыми пальцами, какие бывают у фермеров и заводских рабочих. Вода стекает по его лицу, редеющие рыжие волосы мокрой сеткой липнут к обтянутому загорелой кожей черепу, а светлые глаза смотрят из-под бровей с сальным лукавством старого плута, ловившего в этом баре девушек тридцать лет назад и не собирающегося прекращать теперь, несмотря на жену, пятерых детей и троих внуков. И отпускать свой нынешний «улов» в планы тоже не входит, поэтому, видно поэтому мужчина так ухмыляется, без угрозы настойчиво удерживая между пальцев все еще влажную ткань твоей трикотажной кофты. Вот же старый черт - ты красиво улыбаешься ему в ответ, с игривой легкостью откидываешь с лица распушившийся от влаги локон и одновременно сжимаешь пальцы на запястьях, мягким, медленным, но решительным движением освобождаясь от крепкой хватки.

- А я на минутку, отец, сплаваю до Килкенни и сразу назад. Там живет моя тетушка Бригитта, ее мучают ужасные боли в желудке с тех самых пор, как она однажды выпила все запасы виски в доме назло дядюшке Коннору, а он был так поражен и расстроен ее аппетитом, что скоропостижно скончался. Правда не сразу, а через четыре месяца, когда свалился пьяным в канаву и свернул шею, но тетушка все равно очень переживает до сих пор, поэтому мне просто необходимо срочно ее навестить, - к концу вдохновенного монолога, каждое слово которого не произносишь – щебечешь, выталкивая аккуратные звуки сквозь улыбку, - успеваешь поменяться с работягой местами, подмигнуть ему, дескать «ну вы меня понимаете», и угрем вывернуться из кольца рук и клетки дверей.

Наружу, навстречу колючей ночи, подступающей с востока и обнимающей Дублин густой майской темнотой. Навстречу тысячам холодных капель, впивающимся в асфальт, с громкими всхлипами разбивающимся о лоскутное покрывало луж и налетающим на тебя одним своенравным порывом ветра.

Святая Дева, да не опечалит твоего Сына эта маленькая, вынужденная ложь. Господь, ты же понимаешь ситуацию, правда?

Никакой тетушки в Килкенни у тебя, конечно же, нет и никогда не было, как и дядюшки или какой-то другой родни в этом городе. Ты не была там ни разу, а всех возможных родственников по отцовской линии была вынуждена оставить в пригородах Дерри вместе с видимой памятью о нем. Неистребимой, вечной памятью. Там твои настоящие корни, пусть только половина твоей крови принадлежит Эрин, но ты готова класться на Библии сколько угодно раз, что ощущаешь совсем иное. Доставшимся от матери неуловимым французским шармом и умением изящно грассировать при необходимости исчерпывается генетическая память о стране, с которой невозможно ощутить духовную близость. Твое место здесь, на земле твоего отца, его предков, предков его предков и так дальше, к началу времен, когда отвесные скалы ваших зеленых берегов еще были совсем молодыми.

«Послушай, Морриган, послушай, что говорит тебе наша Эйре», - доверительно советовал отец, ты с восторженным послушанием прижималась ухом к теплой земле, запускала пальцы в мягкую траву, вдыхала далекий рокот океана и шелест листьев вашего небольшого сада. Тогда тебе казалось, что и правда можно услышать великие секреты прошлого, если быть достаточно внимательной к мелочам, а отец с готовностью поощрял любые, даже самые странные твои старания. Он валялся рядом на траве, курил и радовался как ребенок, когда ты рассказывала ему то, что нашептала тебе земля. Земля вашей Эйре говорила на гэльском, конечно же, и ты повторяла за ней.

Здесь, в затянутом камнем и бетоном древнем Дублине, больше не различить гортанной мягкости голоса матери-земли, но иногда… Иногда тебе кажется, что теперь ты выросла и потому слышишь не шепот, но далекий стон, приглушенный плач, который доносится вместе с ветром – твоя Эйре страдает, все еще скованная цепями, как и сотни лет прежде. Парень за соседним столиком сказал, что Ирландия сбросит с себя эти оковы, и в ту секунду ты верила ему так, как никогда в жизни не верила самой себе, и кто угодно бы поверил. Ваша прекрасная страна бы могла верить в эти слова, он, ты думаешь, из породы тех, кто может повести людей вперед, как вели их Патрик Пирс или Майкл Коллинз когда-то, он... А еще он слишком сильно занимает твои мысли, и с этим нужно что-то делать, пока ты не дошла до подмены понятий, ведь мало кто из мужчин не любит потрепаться о политике за пинтой пива в окружении приятелей. Толку от этих разговоров ни на грош, иначе бы все было иначе уже сегодня. Иначе бы у вас была единая, свободная Ирландия.

Находишь чудом не отсыревшую сигарету за ухом, подцепляешь кончиками пальцев, морщишься от попадающих на лицо капель, зажмуриваешь один глаз, так, что становишься младше и смешнее, и стараешься сделать шаг назад, чтобы хоть немного укрыться от непогоды под узким козырьком бара. И мельком оглядываешься, машинально осматривая улицу, и замираешь, наталкиваясь на такой же случайный взгляд.

Кто бы знал, почему твой внутренний голос звучит точь-в-точь как Уна, но ты уверена, что говорит он «Боже, ну Моооор, ну он же страшныыыыый». И морщит нос еще, как только у голоса может это получаться. Но в чем-то твоя внутренняя Уна права, этот парень совершенно не тянет на смазливого красавчика вроде того же Джона: сутулый, худой, угловатый, невысокий и растрепанный. И губы странные, и скулы, и… Но он смотрит на тебя, ты смотришь на него в ответ, и эти секунды постепенно начинают претендовать на звание самого долгого случайного взгляда в истории.
Да и Джон тебе никогда не нравился, если честно.

О. Пресвятая. Дева. Мария.

Нет, нет, это все Белтейн, древняя языческая магия майских костров, жаром пламени кружащая тебе голову и путающая мысли. Это все они, огни, опоясывающие Дублин, и жадный летний ливень не может их погасить, а заодно отрезвить тебя. Проходит, наверное, с четверть часа непрерывного созерцания друг друга – так тебе кажется, - прежде чем в голове появляется достойная разумного человека мысль: ты же хотела покурить, но не взяла с собой зажигалки. Иисусе. Более пресный и пошлый способ познакомиться сложно даже представить, разве что «а не угостите леди коктейлем?», но ты совсем не леди и знакомиться с ним не собираешься, потому что… потому что ты собиралась просто покурить, черт возьми. И тебе нужен огонь, а у него он есть, значит можно поделиться, так ведь? И ничего это не значит, и вообще... Просительно-вопросительно покачиваешь зажатой в губах сигаретой пару раз и слегка подаешься к нему, чтобы уж совсем не осталось вопросов о том, в чем суть твоей безмолвной просьбы.

..А крохотное пламя его самокрутки так похоже на уголек майского костра, который кто-то сумел донести сюда, в сырое и холодное чрево вечерней столицы.[NIC]Maure Flannery[/NIC][STA]тонок лед твоих запястий;[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/27tLi.png[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/27tLh.gifимбирь.[/SGN]
[LZ1]МОРА ФЛАННЕРИ, 21 y.o.
profession: студентка
[/LZ1]

+2

7

Город окутан моросящим дождём словно клубами горького дыма, мелкие капли повисают в воздухе, ты чувствуешь их на языке, когда делаешь глубокий, рваный вдох. Капли отдают химическим привкусом разлитого на середине дороги бензина, стремительные ручьи стекают вниз по узкой улице разноцветными красками, смешиваясь со светом зажёгшихся совсем недавно фонарей. Бар весело шумит где-то за твоей спиной, яркие огни освещают твоё лицо красными бликами электрических ламп из-за тёмно-алых опущенных штор, где-то в соседнем переулке кто-то азартно, с горячностью матерится, переругиваясь с промокшей насквозь нищенкой, просящей убежища возле двери чёрного входа. Звуки дублинских окраин заставляют тебя еле заметно улыбаться, ты слышишь, ты чувствуешь свою Ирландию, за которую никогда не перестанешь бороться - пусть даже именно тебе приходится нарушать мерное течение человеческих жизней стрельбой, взрывами и не останавливающейся ни на миг войной. Ты солдат и ты прекрасно осознаёшь необходимость чем-то жертвовать ради высшей цели - что может быть важнее свободы?

Свобода разливается в весеннем воздухе горечью недостижимости, люди начинают забывать, привыкают к покою стальных рабских оков - не нужно ни о чём думать, ни о чём мечтать, ничего хотеть, всё сделает за вас кто-то другой, пусть и тот, у кого нет на это никакого права, разве это не замечательно? На земле непокорного зелёного острова вырастают поколения, не знающие, как бывает иначе, они не могут помнить, как поёт свободная Эйре, но ты можешь им рассказать.

Ты можешь им рассказать - и ты рассказываешь раз за разом.

О том, как легко покинуть городскую черту, не имея ничего за душой, окунуться в яркое буйство красок и просто идти - дорога сама будет стелиться под ноги с каждым шагом, а шумящий вдалеке океан подсказывать путь. О том, как солёные брызги колюче коснутся кожи и порывы ветра будут пытаться сдуть тебя со скалы прямо в бушующие волны, а ты сможешь почувствовать себя на самой вершине мира - бесконечно одиноким и разорвавшим крепкие цепи. О том, как можно пройти по дороге великанов, ощутить всем сердцем отголоски древности, когда люди ещё умели верить в чудеса; о том, как можно заглянуть в первую встретившуюся деревню, найти самый старый, покосившейся дом, в окнах которого будет гореть слабый свет, и услышать от дряхлых стариков сказки о племенах богини Дану и о том, как раньше ярче светило солнце, а мир был намного лучше прежнего. О том, как в глубине страны повсюду можно услышать мерные напевы гэльского, о том, как с тобой откажутся говорить на английском, делая вид, что не понимают ни слова.

Ты влюблён в свою страну так искренне и нежно, что ни одна девушка не может удержаться рядом с тобой, последней ушла Айрин - Айрин, которая ходила на тогда ещё мирные митинги и помогала организовывать нелегальную типографию для ваших тонких брошюр, Айрин, в зелёных глазах которой ты видел отражение Ирландии, но не её саму. Ты знаешь, о чём шепчутся люди - потому что некоторые не стесняются высказать тебе в лицо, что ты только зря упустил свой лучший шанс, что никто не может жить одной лишь борьбой, что тебе нужен кто-то в тылу. Кто-то, кто будет прикрывать твою спину - и ласково проводить по твоим волосам, когда ты уставший будешь возвращаться домой, а ведь дом, Мик, это не старая пыльная комната на окраине, ты ведь знаешь это, правда? Откуда тебе знать.

Головная боль немного отступает под градом безжалостных мыслей, хотя казалось должна была только усилиться, но в помятом портсигаре есть несколько неровно свёрнутых самокруток и ты сутулишься, прислоняясь к выщербленной кирпичной стене, не обращая внимания на то, как мгновенно промокает тонкая ткань пиджака. Ты ищешь одиночества, опускаешь веки, но чувствуешь на себе чужой взгляд - незнакомая девушка смотрит слишком внимательно чтобы это могло показаться случайностью и ты уже думаешь, что возможно вы всё-таки знакомы, но в следующую секунду ты наконец цепляешься за её глаза. В её глазах плещется океан и тебе вдруг почему-то кажется, что в воздухе пахнет морской солью. Абсурд, этого не может быть, но вы смотрите друг на друга и...

Тихо щёлкает зажигалка, огонь жадно лижет кончик её сигареты - твоя позабытая самокрутка медленно тлеет, зажатая узловатыми пальцами. Ты делаешь затяжку, выдыхая густой едкий дым, облаком повисающий вокруг вас и перемешивающийся с мелкой моросью в воздухе, вы стоите слишком близко, но у вас и нет другого выхода, если только вы не собираетесь безрассудно выйти под дождь.
- Вам не идёт сигарета, - твой голос звучит совершенно обычно, негромко - ты привык, что к твоим словам прислушиваются, хрипло - слишком давно ты куришь, немного резко - ты не умеешь врать.

[NIC]Mick O'Brien[/NIC]
[AVA]http://savepic.ru/12288982.gif[/AVA]
[STA]нам не привыкать к боли, если имя ей - свобода[/STA]
[SGN][/SGN]
[LZ1]МИК О'БРАЙЕН, 25 y.o.
profession: аспирант Тринити-колледжа, солдат ИРА
[/LZ1]

+2

8

А глаза у него совсем-совсем голубые.
О, Святая Дева, матерь Божья, да как же перестать?

Мысли звучат в голове как-то отрешенно и почему-то по-французски, как будто ты прямо сейчас собираешься написать какой-то дешевый бульварный роман и подбираешь кандидата на главную мужскую роль. Этот парень, стоящий совсем рядом под узким козырьком бара, спиной к кирпичной, влажной стене, и дымящий крепкими до прогорклости сигаретами, совершенно не тянет на героя-любовника. В нем нет ничего, совсем-совсем ничего. Чтобы понять это, необязательно быть сведущей в мужских душах, ведь может хватить и внешности. Слишком худой – нет денег на еду или некогда есть? Слишком растрепанный – неаккуратный, небогатый? Слишком невысокий – сразу огромный, жирный минус, вдруг дети получатся карликами? Если бы у тебя в голове имелся воображаемый табель, вроде того, который всегда использует Уна, подбирая себе следующую жертву, то этот парень получил бы сразу столько отрицательных характеристик, что стало бы понятно: на него нет даже смысла смотреть дольше секунды. Ну, может быть, пары секунд, чтобы попросить прикурить, а потом, конечно же, тебе лучше отвернуться, чтобы он, не дай Боже, не подумал, что ты заигрываешь. «Назойливый поклонник – хуже англичанина!» - с этим ты бы поспорила, если бы на свете существовал хоть один способ переспорить Уну, но его еще не придумали, поэтому приходится соглашаться или игнорировать. И ее, и свой собственный внутренний голос, звучащий подозрительно похоже.

Да, он некрасивый. Женственное лицо, странные губы, острые плечи, узловатые пальцы, да еще и лохматый, как Исав. Да, да, да.
Да.

Но в твоей голове все еще звучит негромкий, хриплый голос, и тебе кажется, что ты никогда в жизни его не забудешь. Этот голос, эти слова, которые слышала сотни, тысячи раз, и только сегодня, в ночь Белтейна неожиданно… поверила в них по-настоящему?

Господи, какой абсурд. Они же все, все это говорят, особенно выпив, машут кулаками, вскакивают с мест, бросаются громкими фразами и клянутся в готовности выйти на улицы, если понадобится. Если (когда?) отыщется достойный лидер – хоть немедленно, о да, они сорвутся и пойдут на баррикады, пожертвуют жизнью, здоровьем или свободой во имя Ирландии, вашей несчастной, измученной страны. Они готовы, их гнев плещется через край, как виски в их стаканах, заливая выщербленные столы. Они будут разбирать мостовые и мастерить коктейли Молотова; они клянутся, что смогут не хуже отцов, дедов и прадедов. Ирландия должна принадлежать ирландцам, Ирландия будет свободной! Но не идти же куда-то вечером, чтобы еще нарваться на гарду, а наутро, конечно, будет только похмелье и молчаливое согласие. Вы же получили большую часть острова, могло быть хуже! К тому же, никто из вас не Джеймс Конноли, даже не Бобби Сэндс, но когда появится человек, готовый вести народ за собой…
Когда…

..А глаза у него голубые-голубые, как прошитое морозом чистое февральское небо запорошенного снегом северного побережья. Ты моргаешь - секунды рассыпаются вокруг вечностью, а где-то в груди медленно сворачивается странный теплый ком. Знакомое и забытое ощущение начинает сосать под ложечкой так, что приходится сглотнуть, но не получается отвести глаз, и это тебе совсем-совсем не нравится. В воздухе пахнет сыростью и весной, а где-то вдалеке на холмах догорают праздничные майские костры.

Огонек зажигалки на мгновение раскрашивает твое лицо в оттенки красного, ты не то весело, не то с вызовом смотришь исподлобья, делая первый вдох, и табачный дым струится в легкие теплой волной. Впрочем, можно было не прикуривать, просто постоять рядом - и пассивного курения хватило бы с лихвой. Густой дым окутывает вас, как кокон, путается в твоих отяжелевших от влаги кудрях, лезет в глаза: ты морщишься и трешь их тыльной стороной ладони, но не делаешь и шага в сторону. Потому что иначе придется встать под дождь, конечно, только поэтому. Между твоим и его плечом около полутора дюймов и тебе почему-то очень хочется тоже прислониться к стене, но вместо этого только зябко кутаешься в не высохшую до конца трикотажную кофту, и делаешь затяжку.

Хриплый, низкий и совсем тихий голос звучит так неожиданно, что почти застает тебя врасплох. В разлитой по мостовым весне рябью дрожат и растекаются желтки старых фонарей: делаешь шаг вперед, подцепляя золотистую кайму носком туфли и словно надеясь сохранить на нем пару сверкающих крупиц, но с улыбкой жмуришься и быстро прячешься обратно, под тонкий узкий навес. Ты можешь съязвить, нагрубить, резко осадить любого человека, потому что привыкла отвечать на выпады в свой адрес, Господи, на дворе нулевые, а ты девушка и живешь в самой католической и традиционной стране мира, не считая, может быть, Ватикан. Это не составит труда и не осядет тяжелым грузом совести на твоей душе, как наверняка осядет этот дым в легких. Можно сказать «а вам не идет говорить, когда вас не спрашивают» даже зная, что это чистая правда, но ты молчишь, вдыхаешь дым, облизываешь губы и бросаешь на парня быстрый взгляд из-под ресниц. Теплый комок в груди сворачивается еще крепче.

- А вы, стало быть, курите для красоты? – если бы в эту секунду тебе сказали, что вся культура табака была придумана ради того, чтобы именно этот человек однажды взял в руки сигарету, ты бы поверила. Сразу и безоговорочно; крохотный уголек отражается в его глазах, слишком голубых, чтобы на них можно было не обращать внимания, и ты вдруг осознаешь собственное желание коснуться.

Но ведь сегодня Белтейн, майский воздух пропитан жаром костров и пьянящей магией весны, а она вскружит голову кому угодно. Сегодня Белтейн и тебе хочется танцевать, смеяться и любить; тревожное чувство слишком пристального интереса легко скатывается с тебя тяжелыми каплями дождя, оставляя только вязкое тепло симпатии. Дверь за спиной негромко, гулко хлопает, выпуская наружу гомон разговоров и четверых подвыпивших ребят из Донегола – ты знаешь каждого по имени, но они не видят тебя, только стараются не упасть в лужу, и ты почти не видишь их. И как бы ты увидела, когда только не смотришь на человека рядом, слышишь смешливые вздохи скрипки, делаешь короткий вдох и тушишь недокуренную сигарету о край старой металлической урны.

- Потанцуешь со мной? – родная речь звучит гортанно и певуче, в ней растворяются нормы вежливости, чопорное «вы»; без отчетливого британского акцента тебе становится необъяснимо комфортно, как будто наконец можно перестать притворяться.
Ты улыбаешься, отпуская себя, и просто протягиваешь ему открытую ладонь.[NIC]Maure Flannery[/NIC][STA]тонок лед твоих запястий;[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/27tLi.png[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/27tLh.gifимбирь.[/SGN]
[LZ1]МОРА ФЛАННЕРИ, 21 y.o.
profession: студентка
[/LZ1]

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » белтейн