vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules
Сейчас в игре 2017 год, январь. средняя температура: днём +12; ночью +8. месяц в игре равен месяцу в реальном времени.
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Она проснулась посреди ночи от собственного сдавленного крика. Всё тело болело, ныла каждая косточка, а поясницу будто огнём жгло. Открыв глаза и сжав зубы... Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Hey Love


Hey Love

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

hey love

http://ipic.su/img/img7/fs/tumblr_inline_nekv89MTtU1rzqr4f.1453930133.gif

http://ipic.su/img/img7/fs/tumblr_inline_mrbnqyaZNL1qz4rgjjp.1453930164.gif

http://ipic.su/img/img7/fs/tumblr_inline_mrbnqyaZNL1qz4rgp.1453930181.gif

http://ipic.su/img/img7/fs/tumblr_inline_nekyq4Ym4e1rzqr4f.1453930197.gif


микки собчак & мими ван хутен
сакраменто, 2002-2004 год

влюбиться в лучшего друга своей сестры - что может быть хуже?
только то, что тебе двенадцать, вы с сестрой близнецы, а твоя первая любовь оказывается той еще сволочью.

Отредактировано Mickey Sobczak (2016-02-06 01:10:52)

+4

2

Меня опять вырвало. Последние дни вообще как-то все не очень. Прямо очень не очень. Стоило на десять минут сбежать из дома и побегать с ребятами на площадке, как под вечер невыносимо разболелось сердце. А еще тут папа со своим вкрадчивым: "Ну как там твои тренировки, Эйприл? Ты ж моя умница! А как... сестра твоя?" - как будто у меня имени нет! Но с другой стороны, зато мне не пришлось отвечать, и я могла сделать вид, что очень увлечена постным переваренным брокколи - единственным, что наша мама любила, но совершенно не умела готовить.
А потом меня вырвало. И если бы я не успела сбежать под благовидным предлогом в свою комнату, опять начались бы расспросы: "Ты что-то не то съела? Что у тебя болит? Ты опять плохо себя чувствуешь?" Опять. Это чертово "опять"! А потом они запретят мне выходить на улицу вообще, или чего доброго - заберут документы из школы. А на носу очередные соревнования, и я должна ходить на тренировки! И никого не волнует, что мне тяжело и фигово. Меня не волнует, кстати, в первую очередь.
Утирая рот тыльной стороной ладони, я смотрю в туалетное зеркало. Бледная, как поганка. Слипшиеся от воды волосы, глаза на выкате, и эти веснушки! Эйп идет - ее румяное загорелое лицо прямо светится в ореоле рыжих, блестящих как от лака кудряшек. Мои же тусклые и жиденькие волосенки больше напоминают тонкую проволоку. Удивительно, как я могла этого раньше не замечать?..
Наверное всему виной Микки. Нет, не он виноват, что из двух близняшек, которых кто-то до сих пор умудряется путать, я - бледненькая, страшненькая и неказистая. Он виноват в том, что теперь я это остро вижу и чувствую. Наверняка, влюбиться в лучшего друга старшей сестры изначально было плохой затеей. Такой же плохой, как и родиться вообще. Но вот ведь беда, когда я его вижу - язык отнимается, а коленки подкашиваются. И это такая радость - таскать ему в школу завтраки с бутербродами в виде сердечка, перекидывая контейнер через общий школьный забор, разделяющий наши учебные заведения. Или там надрать задницу кому-то, кто нелицеприятно высказался на тему его необычной фамилии. Надрать задницу. Надрать. Задницу.
- Надрать задницу... - я перекатываю эту фразу на языке, замирая от наслаждения, чувствуя ее дерзость и запрещенную скабрезность. Я не боюсь, что меня услышат - дома никого нет. Сославшись на дела, я отказалась от семейного пикника, чему вся моя родня была, кажется, безмерно рада. Но я не планировала сидеть над книжкой или пялиться в телек. Кажется, Микки дома, и я очень хочу его увидеть. Только возьму на минуточку вот эту мамину помаду.
И еще эти духи.
Вот.
Хотя горбатого только могила исправит.
Но я верю, я нравлюсь Мику и такая. Он один не смотрит на меня, как на пустое место.
Быстро расчесав еще влажные после душа волосы и натянув любимую майку, я выбегаю из дома, бряцая ключами, и несусь в сторону ограды. Зачем обходить? Там пенек есть и небольшая выбоинка, как раз для мыска потертого кеда. Птичкой перемахивая через забор, я тихо приземляюсь в заросли кустарника на участке Собчака-старшего. Кажется, за ними никто особо не ухаживает. Я уже планирую крикнуть: "Эй, Мик!", но замираю, как вкопанная, разглядев между ветвями фигурку объекта моей страстной любви.
Эй, Мик, что ты делаешь?!
Я зажимая рот рукой, чтобы не закричать.

+2

3

Давайте поговорим о ненависти.
Микки ненавидит: удушливый запах красного винстона.
Микки ненавидит: визгливый поскрипывающий звук кресла-качалки.
Микки ненавидит: выкашлянное с мокротой "маленькие ублюдки".

Список вещей, которые ненавидит Микки, не поместятся и в десяти томах, но эти - фавориты. Возможно, он единственный ребёнок на свете, ненавидящий скрупулезно, с усердием, выбирая любимые вещи среди ненавидимых. Ненависть ощущается комом в горле: его не выблюешь, не сглотнешь. Можно постучать себя по груди - он будет где-то здесь, рядышком.

Микки ненавидит: думать.
Не думать он не умеет.

- Я хочу жрать! - орёт дед из-за закрытой двери. - Принеси мне, кха-кха, пожрать, уёбок!
Микки ненавидит... А, хрен бы с этим.
Он прикрывает за собой дверь в коридор, чтобы из передней части дома не было слышно криков и истошного визга истерически раскачивающегося кресла. Марк развалился на диване: острые коленки в рваных (когда, блин, успел?) джинсах торчат выше головы, пальцы быстро щелкают по клавишам консоли. Из-за двери глухо доносится ор старика, но Марк не слышит: на патлатой голове огромные наушники. Микки вздыхает, прислоняясь спиной в протертой холщовой рубашке в выцветшую красно-черную клетку к двери. Рассеянно смотрит на происходящее на экране: семилетний брат, не отвлекаясь, полностью сосредоточен на Марио. Двухмерном, усатом, почти пиксельном.

- Ты куда? - хватает его за рукав Марк, когда брат проходит мимо дивана. Микки оборачивается через плечо. Брат - ведомый, нуждающийся, ластящийся ко всем, кто протянет руку, без него чувствовал себя потерянным. Он не любил оставаться дома наедине с дедом и не любил, когда Микки с Эйприл уходили куда-то без него. - Я с тобой!
- Я до почты, - закатывает глаза Мик, стряхивая его руку. Марк обиженно сводит брови к переносице, ни дать ни взять нахохленный воробей. - Сиди играй.
- Я уже прошёл!
- Ага, - хмыкает он, краем глаза заглядывая в экран старого пузатого телека. - Аж до середины уровня.
Брови мелкого сползают еще ниже. Глаза становятся воглыми и влажными, показывая, что если его не возьмут с собой, рёв будет слышен в Луизиане.

Микки показательно вздыхает.

Марк - плакса и нытик. Абсолютно наивное десятилетнее создание (говорит Мик как взрослый двеннадцатилетка), которое абсолютно не приспособлено для манипулированием людьми - но, тем не менее, прекрасно с этим справляется. Гены, что ли?
- Пошли, - неохотно выдаёт старший брат, и Марк с щенячьим восторгом кубарем скатывается с дивана и несётся в сторону коридора. - Дырявые кеды не надевай, дибил!

*

Эйприл всегда твердит, что Микки - заботливый. Что он прекрасный старший брат, что куда лучше, чем ему кажется. Что Марку повезло, что у него есть он.
Эйприл - дура набитая, честное слово.
Микки ненавидит, когда она его хвалит. Микки ненавидит, когда она смотрит на него с этим восхищенным огоньком в глазах, когда он прилепливает пластырь на разбитую коленку свалившегося со скейта (и рыдающего уже полчаса) мелкого, или когда он не уходит с их места на камнях на холме до вечера, потому что оттуда видно спортивную площадку, где носится этот энерджайзер-идиот. "Ты зараза, - говорит она, крепко обнимая его одной рукой за шею, - Но замечательная зараза".
Микки шипит и говорит ей отвалить.

Эйприл не может говорить о нём таких вещей, если она и дальше своего носа-то не видит. Пусть сначала снимет розовые очки, Мик за неё это делать не собирается, спасибо, говна в своей семье выше крыши.
Пусть сначала увидит, с какой затравленностью на неё смотрит Мирте, пока сестра не смотрит.
Пусть сначала увидит, как иногда кривятся её губы, когда мистер и миссис Ван Хутен начинают расспрашивать вернувшихся с прогулки друзей как прошёл их день.
Пусть сначала увидит, как её лучший друг в холку гоняет её отвратительно наивно влюблённую в него сестру.

Вся эта ситуация, все эти эйприловские белые дыры и чужая слепота - всё это доставляет ему какое-то особое, злое удовольствие. Он радостно улыбается Мими при встрече, стучится к ней в комнату, стеснительно присаживается на кровать и с искренним участием интересуется её делами; не забывает про её дни рождения, обнимает после победы на соревнованиях. Ты лучшая, пишет он ей смску после праздника в честь окончания их учебного года в этой крутой спец.школе, просто всегда помни об этом. Услышав его слова, Пинк со своими чувственными песнями удавилась бы от зависти.

Микки всего двенадцать, но в ловкости с обращением с чужими чувствами он может дать фору кому угодно.
Спасибо за воспитание, дедуля.

- Что это, что это, чтоэточтоэто? - стоит им выйти с почты, начинает прыгать рядом Марк, пытаясь заглянуть к брату в руки. У них разница в пять лет, а Мик уже и вымахал, став немного неловко-долговязым - макушка младшего достаёт ему едва ли до плеча. - Чтоэ-
- Заткнись на минутку, - раздраженно дает ему локтем под рёбра он, и младший обиженно скулит. - И не ной, ты хоть это сделать в состоянии?
- Ты злой, - обиженно дуется тот. Микки вскидывает бровь, открывая конверт. Да неужели. Удивил.
Четыреста восемьдесят долларов насмешливо смотрят на него из покоцанного конверта лицами мёртвых президентов США.
Микки хмурится и смотрит на них в ответ.
Какого, собственно, чёрта?
Где еще половина?
Социальные службы, что, издеваются?

Дедова пенсия и военные отчисления ветеранам - единственные средства, на которые они живут. Мать в жизни не присылала денег, дед не работал, никаких, естественно, накоплений - и восемьсот долларов в месяц, за которыми Микки ходил на почту каждый понедельник, были залогом того, что ему будет, что принести в прокуренную спальню, когда дед снова начнёт орать, что хочет жрать. Так что за херня, какие, к чертям, четыреста баксов?
- Жди здесь, - бросает он брату, быстрым шагом поднимаясь по ступеням обратно в почтовый офис.
Марк растерянно моргает ему вслед.

*

Микки ненавидит: свою семью.
Микки ненавидит: крики деда, нытьё Марка, несуществование своей матери.
Микки ненавидит: себя, уёбка.

Микки - всего двенадцать.
Это попахивает психологическими проблемами.

- Это попахивает пиздецом, - говорит он звенящим от бешенства голосом, выдыхая сизый сигаретный дым. Теплый июльский вечер, ветра нет, и дым клубится, постепенно растворяясь на тридцатиградусной жаре. Рубашка липнет к телу. На другом конце телефонной трубки ему говорят, чтобы он перестал быть таким пессимистом. - Хавальник закрой, - огрызается Мик, - Давай ты попробуешь прожить на четыреста долларов месяц, тогда и будешь открывать рот и пиздеть не по делу.
Над ним смеются. Потом спрашивают, не может ли он одолжить денег у своей подружки с голландской фамилией. Её родители его обожают, неужели они не одолжат ангельскому соседскому ребёнку немного хрустящих долларов?
Не то что бы Мик об этом не думал: подлизаться к миссис Ван Хутен это плёвое дело, она души не чает в худеньком мальчишке с щенячьим взглядом. Но есть ли в этом смысл, если, вдруг, в следующей получке тоже будет не вся сумма? Тем более, это вызовет лишние подозрения. Не для того Мик столько лет притворялся внуком образцового деда и отпрыском почти-благополучной-семьи, чтобы завтра его отправили в детдом на другом конце страны.
"Возьми карманные деньги, - говорит трубка, - у той девчонки, с которой у тебя шуры-муры".

Микки ненавидит множество вещей.
Когда он злится, ненависть скапливается в горле, в пальцах, в голове, превращаясь в тошнотный ядовитый клубок. Злоба, с которой он живёт, почти живая - щерит на него свой оскал и ухмыляется гадко-гадко.
- Эта тупая девка, - кривится он, делая глоток противно теплого пива, - От неё только и толку-то, что завтраки в школу мне носить. Мими, - зло выплевывает он практически в никуда, - это, блять, даже не имя. Собачья кличка. Я ненавижу таких тупых девчонок, только и делает, что с восхищением мне в рот смотрит. Ты бы видел, - смеётся он тоже злобно. Микки - мальчик-зло, как герой мультиков во плоти, - её рожу с косичками. Они трясутся у неё, как у болонки, когда она кивает. Преотвратное зрелище. Идиотизм, - выдыхает он высоким мальчишечьим голосом.
В голове у него четыреста долбанных долларов - говорит он о долбанной Мими.
Слово "сублимация" он узнает годом позже.

Внезапно кусты заросшего заднего двора, где он ныкался с пивом и сигаретой от соседей, зашевелились - краем глаза Собчак уловил движение. Раздраженно повернулся: что, Марк снова потерял свой футбольный мяч, этот придурок, говорил же ему не...

Но это был не Марк.

Сидя на старой сваленной бочке и застыв с недонесенной ко рту бутылкой, Микки смотрел ровно на Мими.

Отредактировано Mickey Sobczak (2016-01-28 15:08:38)

+4

4

"Эта тупая девка", "...собачья кличка"
"Собачья"
"...преотвратное зрелище...", "...рожу с косичками...", "я ненавижу таких тупых девчонок", "я ненавижу таких...", "...ненавижу таких тупых...", "...ненавижу...", "НЕНАВИЖУ!"
Слова путаются у меня в голове. Обрывки фраз сменяют друг друга, крутятся, как чертов калейдоскоп, как заевшая кассетная пленка, как эхо эха... и я проваливаюсь куда-то. Вниз-вниз-вниз!
Когда мне было восемь, Бэтси Ниблл попала мне баскетбольным мячом прямо под дых. Наверное даже не специально, хотя Бэтси Ниблл никогда меня не любила. Меня тогда согнуло пополам и уронило на дощатый пол спортзала. Глаза тут же заволокло слезами, а из горла вырвался задушенный хрип.
Только не реви, только, бога ради, не реви!
Сейчас мне тоже прилетело, и согнуло, и почти бросило на колени. И глаза, чтоб им, эти чертовы глаза на выкате уже влажные. Но я стою. Я не стану реветь.
- Ты... ты... ты!.. - весь мой внутренний словарь разом разлетелся на множество клочков с разрозненными буквами, как будто чья-то шкодливая рука запихнула в него петарду. Бабах, блять!
Слова не желают складываться, а те, что желают - колят язык, и их не печатают в справочниках. Микки. Милый мальчик Микки, добрые глазки, нежные ручки. Самые лучшие на свете смс-ки, совместная фотка под подушкой. Это его я видела во сне, это к нему тянулась губами, чтобы хоть в фантазиях поцеловать этого... эту... ЭТО!
Я кусаю руку до крови, чтобы не заорать, и зажмуриваюсь. Раз, два-тричетырепять-блять-шесть... сейчас я открою глаза и проснусь, сейчас...
Мерзкий, мерзкий, мерзкий сигаретный запах разъедает ноздри. Папа не курит. Он говорит, что курят только расточительные дураки. Нет, папочка. Не только дураки. Не только.
Курят лжецы, лицемеры, уроды и сволочи! Обманщик чертов, я-то тебе верила, а ты!.. Да ты!.. А ты меня обманул!..
Нас.
Нас обманул.
Эта мысль наждаком проходится по моим мозгам, снимая с них мелкую гнилую стружку. Все это время он обманывал не только меня, но и Эйприл, или... Да нет же! Она - наивный и добрый одуванчик, она не стала бы дружить со лживым подонком. А это значит только, что Мик ей тоже врал!
...Спустя годы я скажу: "Микки, с-сука, спасибо тебе, ебучее чудовище, это ты меня создал!" - и слова эти будут искренними и реально благодарными. Спустя годы я пойму, что именно это его "ненавижу таких тупых" перевернуло меня, разметало и собрало заново, да так ладно и хорошо, что не зазорно будет, попивая с ним пиво на кухне моей съемной квартиры, сказать: "ты, блять, мой лучший друг, тварь!" Но это будет спустя годы, а сейчас мне только двенадцать, я не ругаюсь матом... ну, почти не ругаюсь, и весь мой внутренний мир стремительно летит в тартарары, убеждая, что ничерта хорошего на этом свете нет, и в воскресной школе врут.
Но он врал не только мне.
И эта гадкая, подленькая мысль чешет мое чсв. Она, эта предательская мыслишка, сушит мне слезы и ровняет мое дыхание. Она, эта гаденькая складочка на полотне сегодняшнего дня, заставляет меня оторвать окровавленную ладонь ото рта и усмехнуться. Мерзко. Но искренне.
- Ты... - смешок срывается с губ. Все - сволочи. Врачи, родители, соседи, вон - даже Микки, - Так вот ты какой, пустынный суслик...

+2

5

Чтобы быть честным: у Микки даже сердце не ёкнуло.
                                                   Чтобы быть справедливым: а должно бы.

Микки - двенадцать лет детской неуверенности в будущем, двенадцать лет злости на весь мир вокруг за то, чего у него нет: семьи, игрушек, пакета с обедом в школу, времени на себя. Микки - полтора метра роста, под завязку забитые обидой, завистью, раздражением. Микки боится, что их с Марком заберут в приют и раскидают по разным семьям. Микки не боится кого-то обидеть.

В его неправильной детской вселенной, когда он кого-то обижает - это спра-вед-ли-во.

И поэтому, сейчас, в эту крохотную секунду, когда он осознаёт, что Мирте слышала каждое его слово, и это каждое слово поняла правильно, у него внутри расцветает огромный яркий цветок удовлетворения. Оно тоже злое, как и всё, что он чувствует, но при этом почти приятное. Чувство острое, колкое, потрясающее.
Острое крысиное личико Мими, окрашенное в цвета удивления, разочарования, горечи
- потрясающее.

- Эй, - посмеивается Собчак в трубку, отрывая взгляд от Ван Хутен и переводя его на свои потрепанные временем и калифорнийским песком кроссовки. К правому что-то прилипло и он рассеянно, будто ничего особенного не случилось, отковыривает грязь пальцем. - Кажись, она меня услышала. Денежек не видать.
Он не слышит, что ему говорят в ответ: мальчишка до болезненной пульсации в голове чувствует себя то ли окрыленным, то ли придавленным к земле выражением её лица. Что-то в груди чешется, Микки, откидываясь спиной на дощатую стену дома, лениво почесывает. Он всё еще прижимает трубку к уху и делает вид, что Мими тут нет. Что она не стоит здесь, возле разросшихся кустов, и не смотрит на него с этим выражением.
- Да хуй знает, - лениво пожимает плечом он, - Я как-нибудь разбе... Ой, завали! Нет. Ага. Она... - он наконец оглядывается на замеревшую истуканом девчонку. Ухмыляется широко, будто услышал что-то смешное. - Да какая разница. Пошла она в жопу. Не до этого.
Эта ухмылка почти взрослая, и она смотрится диссонирующие на округлом миловидном личике Микки Собчака. На миловидном личике Микки Собчака, которое общепризнанно способно только на детские улыбки, задорный хохот и зажмуренные от смеха глаза. Тень от дома падает на лицо кривовато, смазывает, прячет - но ухмылка от этого кажется будто кем-то придуманной. Нарисованной. Ненастоящей.
Не может у Микки Собчака, любимца соседских домохозяек, быть такое выражение лица.
Не может у Микки Собчака, самого дружелюбного ребёнка в средней школе Глендэйл, кривиться так губы.
Не может у Микки Собчака...
                                    ...Микки Собчак звонко и задорно, почти невинно смеётся, когда слышит слова Мими о суслике.

Он бросает собеседнику "я перезвоню" и отключается, опираясь локтями на согнутые колени. Смотрит на неё несколько секунд - весело, почти добро.
Так вот ты какой - так вот я какой.
По другому даже и не резюмируешь.

Первый шок у Мими проходит - она опускает руку от лица, моргает, слегка двигается. "Что она может сделать?" - неспешно думает Микки, продолжая улыбаться себе под нос и рассматривать её. Да ведь ничего. Он всё предусмотрел. Ему, чёрт, двенадцать лет, но за эти двенадцать лет он и научился только что предусматривать. Врать и предусматривать, ха. Будет что написать в своём резюме при найме на работу.

Мими - тоненькая, сухонькая, словно веточка в чьем-то забытом гербарии. Она стоит среди кустов, и шипастые ветки лезут ей в лицо и наверняка царапают руки, Микки специально оставил их здесь расти, чтобы мало кому пришло в голову сюда лезть. А вот ей - пришло.
Дура.
Дур-р-ра, перекатывает он беззвучно на языке.
Такую комедию испортила.

- Ты не расстраивайся сильно, - с издевкой тянет он и добрая улыбка в одно мгновение приобретает несколько сотен отнюдь не добрых оттенков. Собчак поднимается на ноги, деланно неспешными и длинными движениями отряхивает джинсы. - Ты, может, и набитая идиотка, но здесь практически все набитые идиоты. Твоя глупость не делает тебя особенной.
Он посмеивается.

Всегда стараясь разговаривать так, как разговаривают все двенадцатилетние дети, Микки приносит удовольствие иметь возможность иногда выражаться так, как ему нравится. Использовать свой словарный запас, - дегенератам из его класса придётся закончить колледж, чтобы иметь такой же - говорить медленно, размеренно, вдумчиво. Интонации у него взрослые.
Мотивация - нет.

Четыреста восемьдесят долларов.
Микки хочет сделать кому-нибудь очень больно.
- Люди никогда не будут улыбаться тебе просто так, пока ты этого не стоишь, - говорит он, подходя ближе. По пути он втаптывает окурок в рыхлую землю с редкой травой, и, если опустить взгляд, можно заметить что их здесь десятки. В другой руке у него всё еще болтается бутылка пива.
Микки сколько угодно может считать себя самым умным, но он прекрасно понимает, что ничего умного в этом теплом, отвратительном будвайзере нет. Всего лишь детский протест против несправедливых взрослых. Жалкий и никому не нужный.
Других способов протеста у Микки нет.

Он останавливается напротив, на расстоянии вытянутой руки. Захоти Мими его ударить - он бы даже не увернулся.

- А ты пока этого и не стоишь, - говорит он.
- Рекомедую это запомнить, - говорит он.
- Совет от чистого сердца, - говорит он.

Микки бесконечно обожает выёбываться на слабых. Мими - слабая.
Он может поставить сто баксов, что от его слов она сломается, переломится, словно давно засохший прутик. Собчак по-тинейджерски уверен в том, что видит людей на сквозь.
Спустя пятнадцать лет ему пришлось бы выложить сто баксов, но сейчас он уверен, что слёзы - единственное, на что она будет способна. И продолжает давить: сильнее, больнее, острее, поверни нож в спине еще пару раз, чтоб навсегда отложилось, чтоб она и не думала забывать. Ты любишь такие методы, да, Собчак?
Четыреста восемьдесят долларов.
Некоторые отрывают крылышки мухам, Микки сжимает побелевшими пальцами горлышко бутылки и презрительно хмыкает:
- То есть, сама подумай: кто бы стал с тобой дружить просто так? Одно дело - Эйприл, с неё есть толк, она тут типа всеобщая любимица, куча выгоды. Другое дело - ты. Ты себя вообще в зеркало видела? - он протягивает руку и поддевает прядь её волос. Рассматривает, потом цокает языком и почти заботливым тоном говорит:
- Нет, никуда не годится. И от шампуня этого у тебя перхоть. Ты знала, что Ричард Шерман со своими дружками смеётся из-за этого над тобой?
Тот самый Ричард Шерман, который сидит рядом с ней на математике, просит её списать, выполняет с ней поддержки на тренировках и живёт в соседнем районе.
- Я тоже смеюсь, - фыркает. Отпускает прядь, делает глоток. Ему кажется, что больно ей было недостаточно. Надо еще чуть-чуть. - Но ты цени. Тебе ж больше никто в лицо не скажет, Мими, такое никто в лицо не говорит. Все врут, так чего ты на меня-то так смотришь?

Собчак, откидывая с глаз челку, еще раз ухмыляется, хлопает её ладонью по плечу пару раз, и этот жест настолько высокомерно-унизительный, что его внутренний клубок ярости немного потухает. Да и в целом он чувствует себя куда лучше, чем за пять минут до этого - способ "выместить злость на других" действительно оказался работающим, как и говорилось в книжках по популярной психологии. Правда, там же говорилось, что этого делать не надо и что это неправильно, но - серьёзно? Да ладно вам.
Ощущения охуительные.

- Умней, - бросает он ей напоследок, прежде чем скрыться в кустах.
Шипастая ветка задевает его щеку,
он не обращает внимания.

Отредактировано Mickey Sobczak (2016-02-03 14:14:42)

+3

6

В двенадцать мир состоит из контрастов. Из черного и белого, света и тени, "люблю" и "ненавижу".
И если твой мир рухнул...
...кажется, что он рухнул окончательно. Насовсем.
В двенадцать любое горе - это Горе с большой буквы. Горше ты страдаешь разве что в три, когда тебе не разрешили съесть еще одно овсяное печеньице от миссис Пиггинс, или требуют, чтобы ты немедленно, сию же, кому говорят, секунду шел спать!.. Но ты этого не помнишь. Тот поток эмоций твоего маленького мирка, где вселенная заключена в парочке знакомых улиц, стирается и уступает место бескомпромиссному "сегодня", где на твои хрупкие угловатые плечи вдруг обрушивается целый огромный Мир.
И когда ты ссоришься с учителем - это ужасно и несет катастрофические последствия...
...когда твой старый обман раскрывают, кажется, что хуже уже некуда...
...а когда тебе разбивают сердце - небо плачет кровавыми слезами.
И хочется умереть. Назло. Чтобы вот меня не стало, и он сразу понял, раскаялся, осознал и... Что именно "и" - ты еще не знаешь. И не понимаешь даже, что твои мозги потом соскребут с асфальта, а ему как было насрать, так и есть. И будет. И всем насрать.
И, что главное, тебе от этого никакого профита.
Когда тебе двенадцать, ты еще не умеешь искать везде профит. Ты можешь не научиться этому и к двадцати семи, например. А можешь и научиться.
Наверняка научишься.
Но сейчас, когда тебе двенадцать...
По моим щекам текут слезы, а лицо закаменело с так и натянутой на него мерзкой улыбочкой. Жутковатое, наверное, зрелище. Спасибо тебе большое, мозг! В состоянии глубокого стресса ты включаешь белый шум, и половина гадких, мерзких слов, вылетающих из его уст, фильтруется, не достигая какого-то центра осознания внутри. Откладываясь где-то на подкорке, они будут болеть потом, эти слова. А сейчас они не причиняют лишней боли. Куда уж сильней болеть-то?!
Я хочу сесть. Опуститься на землю прямо тут, в вытоптанную траву. А еще лучше - лечь. И уснуть. И проснуться уже тогда, когда не будет так паршиво...
Хотя теперь я прекрасно понимаю, что паршиво будет всегда.
Я и до Микки знала, что никто не станет улыбаться мне просто так. Никто, кроме самого Микки. А оно вон оно как... Прокручивая в голове эпизоды из нашего общения, я искренне удивляюсь, как не поняла этого раньше. Ведь все так очевидно! Меня даже не использовали, мне милостиво позволяли себя боготворить!
Мерзость. Сука, какая же мерзость!
И теперь, даже больше, чем спать, я хочу его ударить. Я даже прикрываю глаза, на изнанке век наблюдая, как мой кулак расчетливо прилетает прямо под дых этому ублюдку, выбивая из него последний воздух, выбивая из него эти мерзкие слова, вон! Вон! Я открываю глаза и вижу, что если захочу, если захочу хоть на чуточку сильнее - я легко сложу его пополам.
Но я стою столбом. Стою даже после того, как ветки за спиной Мика смыкаются, и он исчезает из виду. Возможно, если я сейчас лягу спать, то, проснувшись, обнаружу, что все это - дебильный кошмар.
Нихера.
Единственное, что удерживает меня от чего-то непоправимого и страшного, это гадкое удовлетворенное осознание того, что я...
Ничего.
Не скажу.
Эйприл.

В четырнадцать мир тоже состоит из контрастов. Как и в двенадцать. Но из моего мира хирургически извлекли все белое и оставили одну только ебучую черноту. Черноту в выцветшей одежде, черноту в густом карандаше под глазами, черноту в перспективах.
Перспектив больше нет, и не произносите в моем присутствии это ебучее слово вообще!
Идите все нахуй. Дружными рядами.
Я молча прохожу между партами и бросаю сумку на последнюю. Чпок. Со щелчком лопается жевательная резинка. Я поднимаю на учителя заспанные глаза.
- Дети, познакомьтесь, это Мирте ван Хутен, теперь она будет учиться в нашем классе.
Дети, блять! Пиздец. Нет, эти ушлепки, может, и дети, но вот на меня не надо так смотреть. Свое снисхождение засуньте себе в задницу, мистер Портбери. И жалость свою тоже. Ну конечно, как же не жалеть эту девочку, вы ведь читали ее личное дело!..
Нахуй. На-хуй.
Я лениво окидываю взглядом класс, и задерживаюсь на секунду на знакомой до сведенных пальцев макушке.
Собчак.

+2

7

Нет игры больше месяца. В архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Hey Love