Вверх Вниз
+32°C солнце
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
В очередной раз замечала, как Боливар блистал удивительной способностью...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » time machine


time machine

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

Mickey Sobczak & April Van Houten
05.01.2016 | примерно вечером | в трехкомнатной квартире Эйп
http://funkyimg.com/i/27hvn.gif http://funkyimg.com/i/27hvo.gif

+1

2

промокший и заросший

Стоило сойти с поезда, как Сакраменто встретил их промозглым дождём и туманом: Мику казалось, что он уже и забыл, что зима бывает такой. Мелкий, привыкший к снегу и морозам Восточного побережья, морщился от бьющих в лицо мелких капель и натягивал до носа капюшон, кутаясь в ветровку.

Сакраменто... четыре года, в который раз подсчитал в уме Собчак, шагая вперёд без оглядки на младшего брата, меня здесь не было четыре года.
Как физик, при мнении о такой штуке, как время, Микки придерживался теории о инфинитезималях - бесконечно малых величинах, фигурирующих в потенциально бесконечных процессах. И, в представлении об атомарной структуре мироздания, эти четыре года были одновременно бесконечно большим отрезком, длящимся миллиарды протонных лет - и декасекундой, исчезнувшей тут же, как появилась.

Сакраменто был местом невозможно душного лета, дождливой теплой зимы и частных весенних гроз.
Сакраменто был местом задушенного кашля, раздражающего скрипа кресла-качалки, школьного звонка, вызывающего головную боль.
Сакраменто был местом Эйприл, Микки и Мими - в той их странной, немного ломанной сборке на троих, к которой они привыкли.

Микки закуривает, выныривая из-под козырька автобусной остановки, чтобы получить новой порцией дождя в лицо. Через плечо тяжело натянута лямка - он тащит набитую вещами адидасовскую спортивную сумку, и в той, кажется, уже что-то хлюпает. Потрясающе.
Сигарета намокает, но не тухнет.
Адидасовская сумка, на самом деле, единственные накопленные за эти года пожитки, как Микки, так и мелкого. Денег особо не было, баловать пацана не хотелось и не получалось: у Мика есть отличные, красочные, наглядные прецеденты того, что случается с детьми, когда их балуешь. То, что в конце-концов их удается вытащить с того света после передоза - это просто поблажка судьбы.
Собчак вообще никогда не считал, что судьба его ненавидела - он верил в квантовую теорию поля, а не в то, что наверху сидит какая-то тётка и сердечно не может его терпеть. И, хотя квантовая теория поля нихуя не объясняла происходящего в жизни дерьма, верить в судьбу было куда более безумно.
Дерьмо происходит потому что оно происходит.
Он возвращается в Сакраменто потому что возвращается в Сакраменто.
А еще потому что ему некуда больше возвращаться.

*

Мальчишка тащится где-то позади и молчит, не смотря на то, что дождь чуть ли не швыряет его из стороны в сторону: пацан дрищ дрищем, еще тоще, чем Марк в его возрасте. Это Мика почему-то всегда злит. Он оглядывается на парня, поправляя сумку, и делает последнюю затяжку: сигарета, выдав последнее издыхание пара, умерла от беспощадного дождя на середине.
Пацан оступается и с плеском вляпывается в глубокую лужу. Секунду смотрит на свой кроссовок, кривит губы, и продолжает идти.
Мик всегда сушил Марку обувь. Делать это для этого пиздюка он не собирается.
Так же как не собирается говорить что-нибудь вроде "потерпи, осталось еще чуть-чуть" или "скоро уже придём" - у мальчонки нет выбора кроме как следовать за ним по пятам, надеясь, что его не запрут в вонючем туалете дешевого мотеля в очередной раз. Собчак прикуривает еще одну сигарету. Пусть надеется, ага. Вдруг есть шанс, что его никудышный старший брат окажется лучше его никудышной матери... О чём это ты, ха-ха. Шутка юмора.

Сакраменто был единственным городом на планете, где жил человек, считавший его лучше, чем он был на самом деле. Было ли это той причиной, по которой он в итоге оказался здесь, на юге города, или нет, Микки анализировать не брался. Что бы он делал, будь у него на руках два адреса, а не один? Что бы он делал, знай миссис ван Хутен телефоны обеих дочерей? Что бы он делал, что бы, что бы, что - как хорошо, что мы существуем в единственной физической реальности, где нет места сослагательному наклонению. Микки был не в том состоянии, чтобы выбирать.

- Этот дом, - дергает он за плечо сопляка, который из-за усталости на автомате пошёл дальше сворачивающего переулка. Мальчишка кивнул. Ни одной жалобы. Марк давно бы разнылся.
Микки стиснул зубы.
Достав смятый листок мокрыми холодными пальцами, еще раз прочитал адрес, накаляканный на коленке - записывал он быстро, пользуясь временем единственного звонка, на который осталась мелочь. Всё верно.
Всё верно.

Он втаптывает окурок в плитку подъездного крыльца, на секунду оглядывается за спину, на тонкий силуэт ребёнка -
и набирает нужный номер квартиры.
Пип. Пип. Пип.

Шум дождя в Сакраменто всегда был оглушительно громким.

Кнопка вызова.

Пип.

- Почта, - глухо говорит он после гудка. - Откройте, пожалуйста.

Отредактировано Mickey Sobczak (2016-02-03 23:50:06)

+2

3

>> внешний вид + ближе <<
• • • • • • • • • • • • • • • • • • • • •
протез, который видно лишь слегка

За окно Эйприл уже не смотрит: она прекрасно знает, что там, за толщей заляпанного стекла, которое ей лениво мыть, идет дождь; с утра он шел, днем он действовал на нервы дробным стуком, вечером не собирался заканчиваться. В общем, погода на улице стояла совсем не для прогулок и уж тем более не для артистического курения на балконе, сопровождаемого устремленным вдаль взглядом, распитием бутылки коньяка и ритуальным просмотром роликов с собственными выступлениями на экране телефона. Она сидела дома. Не в переносном смысле, а в самом прямом. Как положила задницу на диван — так и не отрывала её от насиженного места, закидывая в рот дольки мандарина и с интересом наблюдая за страстями героев на телеэкране. Рядом, на тумбе, компанейски устроилось чучело белки, которое, по мнению Эйприл, пусть и обладало всеми биологическими признаками девахи, мордой было больше похоже на самого настоящего звериного мужика. И звали его посему классически — Стивеном. Иногда он превращался в «пушистого козла», «собирателя пыли» и «бывшего мужа», но всегда возвращался к истокам: случайные прозвища Ван Хутен придумала со злости и не всерьез. Ведь на ком было ей срывать эту злость, если и сестра, и муж, и родители растворились в тумане безвестности и не собирались одним хмурым вечером постучать в дверь и разрушить монотонность будней?.. Оно и к лучшему, наверное. Эйп понятия не имела, как будет объяснять свой внезапный переезд и описывать в деталях его причины.
Что им сказать?

Привет, мама и папа! Я снова в городе! Как давно?.. Примерно месяца три. Почему приехала? Эм… знаете, моя карьера разрушена вместе с браком, и теперь я официально значусь инвалидом, поэтому и решила, что логичнее всего уехать подальше от места крушения моих планов и надежд. Я стала почти прежней. Только деньги получаю от государства, да и трачу их на шмотье и булочки с маком из той кофейни на углу, где мы с Микки зависали после скучного учебного дня.
Привет, Мими! Ты получила роль? Ты научилась наслаждаться жизнью?.. Нет-нет, я не проездом, у меня тут квартира неподалеку. Цирк бросила, да, так получилось. Давай лучше поговорим о тебе, а то у меня совсем ничего интересного не произошло.

Ложь на лжи и ложью погоняет. Эйприл не любила лгать, и ей неоткуда было брать ресурсы для столь полезного умения. Именно поэтому, разбив мамины духи, она честно признавалась, что стеклянная баночка превратилась в осколки тогда, когда она споткнулась об ковер и налетела на трюмо. Поцарапав папину машину, говорила, что хотела поставить эксперимент и узнать, как выглядит авто, если на нем нет огромного слоя краски. Надев форму сестры на занятия по танцам, которые та, к слову, бросила из-за проблем со здоровьем, без тени смущения заявляла, что знает, куда подевалось трико и чешки. А потом показывала аккуратно сложенную ткань в одном из собственных ящиков, отбиваясь от осуждающих взглядов аргументом «тебе всё равно это уже не понадобится, так чего добру пропадать». За врожденную откровенность Эйприл хотели сжечь, повесить и даже расчленить, потому что её очаровательная убежденность в том, что озвучивать надо и лицеприятную, и нелицеприятную ложь, раздражала практически каждого. Но нашлась в её жизни та вещь, которую она должна была скрыть. Не от друзей или случайных приятелей, а конкретно от родных. Они привыкли видеть старшую Ван Хутен счастливым, ярким и неизменно лучезарным человеком, успешной женщиной, и если в один момент созданный образ разрушится… кто знает, как изменится их отношение? Эйприл не хотела рисковать.

Новый год начался три дня назад. За диваном, переливаясь цветными огоньками, стояла елка, в холодильнике доживало последние минуты «Оливье», рецепт которого Ван Хутен отхватила у одного русского друга; на ковре багровело пятно от вина: праздник Эйприл отмечала в гордом одиночестве и успела напиться так, что бутылка сама выскользнула из рук. А по телевизору шел телесериал. Эйп, собственно, завернувшись в одеяло, смотрела его. Не ждала ни курьеров, ни посетителей; раздумывала о том, что было бы неплохо выбраться на улицу для пополнения алкогольного запаса. И в один момент…
Раздался звонок. Домофона. Вечером. Ладно.
Эйприл закидывает огненную голову назад и хмурит брови. Кого там нелегкая принесла?
«Кто бы ты ни был — ты козел! Ты хоть понимаешь, как сложно выпутываться из этого мягкого и прекрасного одеяла?» — мысленно возмущается она, но встает и направляется к домофону. Наеб… навернувшись по дороге, конечно.

Неизвестный мужчина вещает, что принес почту. И несмотря на то, что голос у служителя народа знакомый, а конверты он принес явно позднее обычного — Эйприл не парится. Закатив глаза, она жмет на маленькую кнопочку и возвращается обратно в комнату, чтобы сорвать с елки последние леденцы.

И снова звонок. В дверь уже.
Вот это действительно неожиданно.

Засунув в рот честно отвоеванную сладость тем концом, что загнут, она решительно щелкает замками и дергает ручку, чтобы окатить незнакомца целым потоком проклятий. А смотреть в глазок… пф, да зачем? За порогом все равно не оказывается никого интересного, всего лишь пришел какой-то… МИККИ?!

— Ты… охре… — в возмущении ловит ртом воздух. И тут замечает маленького мальчика, которого, к сожалению, видит впервые. — Офигел, — не звонил, не писал; и внезапно — оказывается нос к носу. Его то ли обнять хочется, то ли убить, то ли… хрен знает. — Знаешь что, пропащий засранец? Пойдем-ка со мной на кухню. Потом познакомишь меня… ну, в общем, познакомишь. Ты понял.

+2

4

Время побежало назад.

Это случилось резко, в один момент: кто-то щелкнул выключателем, пустил люмьеровской плёнке обратный ход - та закрутилась, наращивая темп и сменяя кадры. Быстро, до головокружения. Будь Микки пятьдесят, он бы подумал, что у него скакнуло давление.
Микки двадцать шесть.

Вот ему три: он очаровательный ребёнок с круглыми светлыми глазами и улыбкой ангелков с картинок в детской Библии, какие раздавали в воскресной школе на Гаунд-сквер, бьёт пластиковой лопаткой плачущую рыжую девчушку.
Вот ему семь: он спускается с крыльца старухи миссис Тёрнер, старой девы, у которой оставлял двухгодовалого Марка на первую половину дня. Выцветшие ступени скрипят под подошвой детских кроссовок, Микки размахивает портфелем и поднимает голову - у рабицевой калитки стоит девочка в белом платье. Синие банты на её рыжей голове задорно подпрыгивают, когда она кричит: "Мама ждёт! Пойдём быстрее!".
Вот ему пятнадцать: он вымахавший, выше сверстников на голову, улыбается в местном кафе многочисленным подругам, которые души не чают в обаятельном друге-гее. Возвращается за свой столик, и, тыча вилкой в чужой чизкейк, шипит: "господи, что за к у р и ц ы. И какого черта твои волосы делают в тарелке?". Рыжий волос летит со стола, она бессовестно смеётся.

Вот ему двадцать шесть.
Стопкадр.
— Ты… охре… Офигел.
— Ага, и тебе не хворать, — говорит едко в её удивленное лицо, растягивая губы в ухмылке почти насильно.
От вида рыжих волос узел в груди стягивается набольно.

Эйбс - он всегда озвончал, так ему больше нравилось - всё те же острые черты лица и глубоко посаженные глаза. Эта тупица то ли пьёт кровь младенцев, то ли изобрела машину времени: она ни капли не повзрослела с тех пор, как они виделись в последний раз. Её голос звучит точно так же, как в последнем телефонном звонке. Микки никогда не был сентиментальной девочкой-подростком, так что все эти четыре года он не хранил в памяти последние сказанные ею слова (тем более, она умеет так тараторить, что ты хрен запомнишь), но сейчас почему-то это вспоминается особенно остро.
— У тебя стопудово живёт или жил в доме мужик, — говорит он, оттесняя её плечом с порога, — Дай мне сухую одежду и да, мы поговорим.

Встреча ни капли не похожа на те сцены из великого фонда кинематографа, где разлученные друзья встречаются после долгой разлуки. Ну, вы знаете: слёзы, объятья, драки, феерия чувств да гамма эмоций. У Собчака внутри кто-то что-то заморозил, превратил в неловкость и чувство вины. Ведёт себя, как обычно, грубо и самоуверенно, но в глаза Эйбс не смотрит. Кидает на лестничную клетку, стягивая мысками ботинки:
— Что встал, блять, как истукан? Заходи, иначе спать там останешься.
Малой отмирает, хмурится, настороженно, словно маленький зверёк, поглядывает на Эйприл - он её не знает. Микки ему ничего не объяснял: сказал "собирайся, мы уезжаем" - и повёз за собой. В очередной раз, собственно. Малой привык.
Невысокая рыжая женщина кажется малому слегка пугающей.
Ему некомфортно и боязно. Он промок, хочет есть, спать, и не хочет заходить в незнакомую темную квартиру этой незнакомой женщины.
Но раздражение Микки пугает его куда больше - так что он послушно проскальзывает за порог, останавливаясь в самом углу, и смотрит себе под ноги.
— Дверь за собой закрой, — всё равно недоволен Мик. — И сними мокрую обувь, мать твою, почему ты не можешь делать элементарные вещи сам?

Собчак отвлекается на малого, чтобы не смотреть на Эйбс. В отличии от потерянного ребёнка, он-то знает к кому приехал и знает, что достаточно пары нужных слов, чтобы снова почувствовать себя дома. Просто слова - выветрились. Он не помнит, что именно говорить.

Пацан неловко возится, расшнуровывая кроссовки; Микки поворачивается к Ван Хутен, к Эйприл, к этой тупице, к своей лучшей подруге, смотря куда-то поверх её плеча, потому что выше смотреть не может. Открывает рот и так же быстро его закрывает, будто теряется. Чертыхается вслух, откидывает с лица мокрые волосы, кривит губы. Он бы её обнял, он знает - ему все ещё можно, но не уверен, будет ли правильно с этого начать. Неуверенность ощущается в присутствии Эйбс остро и непривычно. Неправильно.
Ему хочется, чтобы она поняла его без слов, но вместо этого говорит:
— Пошли... куда там? На кухню? Давай, — оборачивается через плечо, устало цедит мелкому:
— В комнаты не ходи, с тебя течёт. Стой здесь.
Он и вправду уже забыл про то, что минуту назад в своей наглой манере требовал чистую одежду: он вымотан, устал и голова варит с кряхтением. Мысль о состоянии пацана даже не приходит ему в голову, пусть сам разбирается. Микки хочет опуститься на стул и положить голову на столешницу - чтоб ему её отрубили к чертям собачьим. Микки хочет обнять эту дуру крепко, до треска костей, но руки в мокрой кожанке тяжело висят вдоль тела. Микки хочет побриться, потому что у него уже не щетина, а борода, а он, простите, эстет. Микки много чего хочет.
Пошёл на хуй, Микки.

Привет, Сакраменто.
Home sweet home.

Отредактировано Mickey Sobczak (2016-02-03 23:53:31)

+2

5

Кинофильмы… В них так неправильно отражена наша реальность.
Влюбленные, перессорившись по сотне раз, в конце концов оказываются вместе — все такие верные, прощающие и стучащие в дверь в последнюю минуту, причем именно в ту, когда вторая половина в приступе отчаяния пытается с собой сотворить какую-то дурь. Спасение происходит в этот конкретный момент. Когда нужно. Когда еще не поздно. Когда до катастрофы остается несколько паршивых секунд. Там, на пленке, перекинутой через катушку в несколько слоев, напечатаны модели дружбы и вражды, любви и ненависти, семейного тепла и холодности чужаков, которых лишь из-за крови ты волен называть родственниками, величая тех за глаза падальщиками, ищущих выгоды. Всё красиво. Всё одухотворенно. Там понимают без слов. Спасают, отговаривают, приезжают сквозь ночь, чтобы накормить тебя твоим любимым салатом и сгладить горечь от какой-нибудь недавней трагедии. Эйприл, выйдя замуж за актёра, часто бывала на съемочных площадках и пыталась выловить различия того мира и этого. Она знала, что персонажи не смотрят, как реальные люди, они не смеются также и даже если поступают непорядочно или откровенно ужасно — каждый их жест насквозь пропитан фальшью. Наверное, именно поэтому она любила кино и тех, кто на его благо трудился: невольно, став частью этого муравейника, ты начинаешь замечать поразительные детали; и именно благодаря тому, что приспосабливаешься видеть жизнь не целостной картинкой, а кадрами и конкретными моментами, начинаешь их смаковать. Она тоже научилась. Наверное, не до такой степени хорошо, чтобы впасть в лирические настроения и сказать Микки, что он выглядит абсолютно не так, как раньше. Вот вам и реальная жизнь — здесь твоя лучшая подруга, которую ты не видел много лет, приветствует тебя незадачливым «Ты охренел?», а ты, переступив порог квартиры, отвечаешь такой же беззлобной иронией, будто сейчас она к месту.
Она отшатывается назад, пропуская двух неожиданных посетителей, и скрещивает руки на груди, замком, отгораживаясь от порыва обнять Собчака так крепко, чтобы дышать не смог. Окидывает беглым взглядом кожаную куртку и бороду, придающую его лицу необычайную, даже несколько инородную взрослость. Маленький мальчик, нерешительно оглядывая пространство, мнётся на пороге недолго: раздражение Микки рвет пространство на клочки, повышая степень атмосферного давления. Эйприл хмурит брови и озадаченно прикусывает нижнюю губу; ей необходимо вспомнить, откуда ей знакомо такое поведение. Такое, которое демонстрирует Собчак.
У неё сейчас много вопросов.
Кто с тобой? Почему не звонил и не приезжал? Где ты был? Куда делся Марк?
Их много. Они никуда не денутся. Потому что…

Четыре года назад.
Пустая квартира. Новая. Эйприл вытаскивает из коробки вещи, прижимая мобильный телефон к плечу и молча слушая к Микки. Он говорит, что мать и Марк не выходят на связь вот уже долбанные две недели. Он обещает, что заедет к ней, когда заберет брата, и они поболтают о том о сём, как привыкли делать раньше. За окном почему-то льет ливень, гром и молния бьют по перепонкам и чувствительному взгляду. Эйприл задергивает шторы: ей страшно. А она впервые осталась одна в своей собственной квартире, вдали от любвеобильных родителей и мрачной сестры. Да еще и без друга.

Микии нет час. Микки нет день. Микки нет неделю.
Нигде. Ни в каком виде. Нет. Микки.

Четыре года и полторы недели назад.
Паршивая погода возвращается, хотя днем ранее во всю светило солнце, ласково согревая рыжую макушку Эйп. Ветер дергает шарф в сторону, а она, шмыгая красным носом, который, как ни странно, потрясающе сочетается с её цветом волос, кутается в грубую плетеную ткань. Никакого дождя. Вокруг стоит сырость, кончики пальцев ног превратились в ледышки. Сапоги полны ледяной воды. Ван Хутен материт лужи и фыркает, как лисёнок. Да твою за ногу, на дворе даже не конец августа! Что происходит-то?!
Что происходит? Микки нет. Поэтому её раздражает каждый пустяк. Она бы с удовольствием, конечно, накричала на Собчака и надавала ему пинков под зад, но она не знает, где он. Дом продали. Дед в могиле. На том конце телефона Эйприл дружелюбно приветствует девушка-робот, каждый раз с диким, будто доставляющим ей удовольствие энтузиазмом выдавливая: абонент находится вне зоны действия сети. Девушка, а не Микки. Не он. Бесчувственная машина вместо.
Эйприл сидит на скамейке, нажимая на зеленую кнопку снова и снова.
Абонент вне зоны действия сети. Абонент вне зоны действия сети.
Выключи телефон, девочка.

И за год — несколько тысяч звонков. Один поход в полицию. Обещание что-нибудь накопать на этого Собчака, но с интонациями сомнительными. Они наверняка кинули папку с делом Микки на верхушку запылившейся стопки и думать о нем забыли.
… А в какой-то момент и Эйприл забыла. Точнее, смирилась; ведь как иначе?

У неё сейчас много вопросов.
Кто с тобой? Почему не звонил и не приезжал? Где ты был? Куда делся Марк?
Их много. Они никуда не денутся. Вы сами понимаете почему.

— Держи, — чистая футболка с принтом в виде Бэтмена и штаны с потрепанной резинкой летят прямиком в небритую рожу Собчака: Эйприл не собирается притворяться, что довольна происходящим. Она, блин, и злость чувствует (какого хрена он пропал так надолго?), и волнение (ещё чуть-чуть – и разрыдается, посмотрите в эти зеленые глаза!), и недоумение (что происходит вообще). Но за какую из эмоций зацепиться?.. За злость, очевидно. От этой заразы стоит избавиться.

Теперь в Микки прилетает ваза — вслед за одеждой.
Ладно-ладно, куда там — в него? Она разбивается рядом, об холодильник.

— Я ТЕБЯ УБЬЮ! — на всю кухню. Во всеуслышание. Она об этом моменте мечтала несколько лет. — Я ПРИКОНЧУ ТЕБЯ СКОВОРОДОЙ, — Ван Хутен берет эту самую сковороду в руки, чтобы не быть голословной, и делает шаг вперед. Глаза блестят от азарта и кипящей минутной ненависти. — Что это за мальчик с тобой? Где Марк? Какого хрена ты пропал на долбанных четыре года и заявился ко мне домой, как ни в чем не бывало? Да еще и ведешь себя, как какой-то… — секунду она мешкается, — гондольер.

И тут её озаряет. Почти всю сознательную жизнь она называла гондольером дедушку Микки. От этого морщинистого ублюдка Эйприл тошнило, и она очень обрадовалась, когда узнала, что он отбросил коньки, пусть и не было в её привычке радоваться чей-то смерти. Он разговаривал с Марком и Микки тоже — вот так. Как Собчак с тем мальчиком.

— Мне нужна причина, чтобы не побить тебя.
Дай мне её.

+3

6

Нет игры больше месяца. В архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » time machine