Вверх Вниз
+15°C облачно
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
Лисса. Мелисса Райдер. Имя мягко фонтанирующее звуками...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » you get the point now


you get the point now

Сообщений 1 страница 6 из 6

1


Janne  Kristoffer  Lang    &    Jonathan  Hartwell

. . . . . . .

октябрь 2014 года
США, Сакраменто
презентация книги - бестселлера года от местного писателя на популярную чайную тему

     
«A trick that people use to make you think they are smart
Is confidence when actually they're lost in the dark
»

Отредактировано Jonathan Hartwell (2016-02-03 08:37:55)

+1

2

Где это видано, чтобы мышеловка гналась за мышью?

Возможно, у Янне были действительно объективные причины не любить подобные мероприятия, но избегать их ― нет. Не сторониться душащего сборища незнакомых людей, смыкающихся вокруг подобно стремительно захлопывающейся ловушки. Мышеловки, в которую он глупо угодил на потеху собравшейся публике. Безликой прожорливой толпе, которая в одночасье поглотила все знакомые лица, растворившиеся среди деловых костюмов и строгих платьев. Дорогих украшений. Въедливых духов, что тугим ошейником впились в скрытую за воротником шею, не позволяя нормально вздохнуть. Ухватиться за тонкую нить опоры, оборвавшуюся где-то среди хаотично движущихся тел, готовых сдавить со всех сторон.

У Янне действительно не было причин не любить подобные мероприятия. 

I’ll be the one to protect you
from your enemies
and all your demons

Ланг не имел ничего общего с происходящим: не писал книгу, не принимал участия в её редактуре ― лишь мельком видел ту издали в руках Оливии, привёдшей его за собой, словно верного пса, готового следовать за хозяйкой куда угодно. В западню. Оливии, бросившей, как ненужного щенка, которому пришлось барахтаться, чтобы суметь выжить. Слиться с толпой заинтересованных зевак, не скрывавших любопытных и навязчивых взглядов. Янне отступил на шаг, позволяя одному из посетителей беспрепятственно пройти, легко задевая плечом. Всколыхивая тревогу, что живой ловушкой неминуемо приближалась, пригвождая к полу. Он прижался лопатками к стене, судорожно выдыхая остатки уверенности и чуть поднимая голову, чтобы взглянуть на высокий потолок, увенчанный огромной, увесистой люстрой. Неверным светом, от которого Ланг желал укрыться в собственной норке, сливаясь с приятной и обволакивающей темнотой. Вдали от снующих вокруг людей, в чьих аляповатых украшениях, золотых часах, покачивающихся бокалах отражались блики искусственного солнца, способного в любой момент сорваться с тесного и исписанного барельефами небосвода. Янне опустил взгляд, рассматривая безликую массу, к которой подходил идеально. Безупречно. В таком же невзрачном чёрном костюме, с зализанными назад в пучок волосами, лакированными начищенными туфлями, которым прекрасно подошёл бы красный, стоило бы только тяжёлому солнцу достигнуть дна, обрушиваясь на головы ничего не подозревающих людей. Безликой массы, в которой Ланг хотел бы затеряться.

У Янне не было причин считать, что он чем-то выделяется.     

Как и оснований полагать, что робкие надежды, уступившие место едкой панике, сбудутся: образ летящей вниз люстры сменился смазанными очертаниями незнакомого лица, освещенного широкой улыбкой. Формальной. Ланг растерянно моргнул, сдвинув брови к переносице, и постарался уловить смысл ускользнувшей от слуха фразы. Попробовал безуспешно слиться со стеной, столь же бледной и невзрачной, каким казался он сам, заметив, как к ним начал приближаться кто-то ещё. Янне отвёл взгляд в строну и сглотнул. Сзади кто-то кричал, а просторный и светлый зал, предназначенный для важных и радостных мероприятий, потонул в кромешной тьме, вздрагивая от сотрясшего его удара.

Мистер Ланг? ― послышался чей-то приглушённый женский голос, возвращая  к побледневшей реальности, окружившей незнакомыми лицами с озадаченными глазами. Фальшивыми масками, сквозь трещины которых виднелось безразличие, столь искусно скрытое за напускной озабоченностью. ― Вам плохо?

Янне промолчал, всё ещё ощущая, как под ногами сотрясался пол, пошедший такой же мелкой паутиной трещин, ― его доктор говорил, что скачки давления случаются. От стресса. От сильных эмоций. От душащих объятий любопытных зевак. От жизни, шедшей своим чередом, ведь люди не бегали в панике, а люстра так и висела на потолке, безмолвно взирая на всех с недостижимой высоты.

Go back to sleep
Go back to sleep

Я могу вам чем-то помочь? ― глухо выдавил он из себя, едва размыкая непослушные губы. В его ушах до сих пор умирало эхо душераздирающего крика, доносившегося со всех сторон. Ланг сглотнул и нашарил ладонью безразличную гладкую стену, отдававшую могильным холодом. В его сознании, но не наяву. Пальцы ухватились за рукав задравшегося на спине пиджака, и Янне прочистил горло, мельком осматривая всех собравшихся. Чувствуя себя мелкой мышью, загнанной в угол, полный хищников. Скалившихся животных, желавших растерзать.

Его доктор говорил, что ему свойственно преувеличивать, ― и Ланг оттолкнулся пальцами от стены, неуверенно ступая по направлению к толпе, чтобы собственноручно пробраться сквозь заслон из живых тел. Выйти наружу, чтобы вздохнуть полной грудью, выкашливая из себя остатки чужих духов. Пошатнуться на ровном месте, чтобы чьи-то сильные руки ухватили, не давая толпе наброситься.

У Янне не было оснований полагать, что здесь он мог хоть кому-нибудь довериться.

+2

3

Бесконечный поток информации. Скверной, однотипной, как дурно пахнущая мыльная вода на смыве старой раковины, еще пенящаяся, надувающаяся темными, практически не прозрачными пузырями, но уже заметно покрывающаяся отвратительной белесой пленкой, сборящейся, морщинистой, по-своему старческой, изношенной; если оставить эту липнущую дрянь без внимания на слишком продолжительное время, то волей-неволей обречешь себя на необходимость долго и тщательно вымывать ее сначала с поверхности, стирая весь этот информационный шлак, перетопленный жир, влажную вываренную копоть, а после муторно, бесконечно выколупывать из-под потемневших ногтей остатки чьей-то эфирной жизнедеятельности, все эти слова, белый шум, корявые междометия, воздыхания в пудренных облаках и змеистых запахах Jean Patou's Joy по восемь сотен с лицами американских отцов за флакон в тридцать интернациональных миллилитров. Любая музыкальная заглушка стала бы глотком свежего воздуха, но вместо этого к постоянно пополняющемуся мыльному потоку только добавляются все новые и новые мутные ручьи с нелепо барахтающимися в них смётом, кашлем, осыпающимися на сухие щеки тенями, визгливыми восклицаниями, сочащимися, словно жидкой гнильцой, лживыми восхищениями. С каждым десятком минут глушить в себе желание хорошенько вымыться, отдраить тело до красной кожи, становится все труднее. Клуб поклонников гарбологии не смог бы найти для своих исследований лучшего места, чем сегодняшнее собрание поклонников чая или литературы. Или того и второго одновременно.
   
Четкий щелчок, как бича по каменному полу, раздается где-то на самой периферии занятого унылым пережевыванием самого себя в попытке получить хоть что-то съестное, кроме помойной воды, сознания и Джонатан, большую часть времени от начала встречи успешно проведший где-то за спинами наиболее заинтересованных посетителей, приглашенных гостей и личных друзей не то автора, не то издателя, брезгливо поморщился, не стесняясь тем, что чей-то зоркий глаз может его в том упрекнуть. Вспышка. Свет. Чтобы не попадаться в пытливый видоискатель дотошных фоторепортеров, которым обязательно, едва ли не без жизненной необходимости запечатлеть на цифровой носитель как можно больше такой же бестолковой информации, как и та, что вытекает из не закрывающихся ртов: в идеальном вечернем макияже пожилой гостьи, в сгибе напоминающей ощипанную да потрошенную птицу, такой тощей и жухлой выглядит она со стороны, усугубляя впечатление затянутостью своих костей в плотно прилегающую печатку роскошного платья, видна брешь и камере обязательно ухватить этот смачный кусок, взять в четкий фокус ошметок изысканного канапе с украшением из свежего чайного листа, прилипший к ее щеке как раз над верхней губой.
Чуть левее. Фокус. Вспышка.
   
Под закатанным рукавом черной рубашки в тонкую «чикагскую» полоску часы, чья стоимость едва ли в лучшие аукционные дни сможет приблизиться к большинству ценников, нацепленных на запястья местного бомонда, тикают тихо и натужено, как мини-бомба, готовая разорваться не то по заведенному времени, не то от неосторожного движения; от ожидания неминуемого появляется странное, но почти что радостное ощущение. Тик-так, беззвучно скачет стрелка, когда Джонатан отходит в сторону от набежавших фотографов, коих среди приглашенных лично насчитал не меньше двух штук, везде пролезут, ничего не упустят. Чет-нечет, раздается чуть громче совершенно неразличимого, когда он подносит руку с чашкой того самого разрекламированного выходом книги зеленого чая и делает глоток, чтобы перебить мыльный напыленный привкус. Недолет-перелет, когда со вздохом ставит чашку на край застеленного темной скатертью стола и скрещивает руки на груди; костюм заставляет его чувствовать себя неуютно, излишне скованно, но все эти отутюженные воротники задают тон вечеру и приходится соответствовать, чтобы все были счастливы. Даже упорхнувшая в первые десять минут презентации куда-то на другой конец зала Маделин, спутница вечера, слишком преданная высокому искусству чайной церемонии, описанной во второй главе баснословно дорогого, но такого дешевого чтива, чтобы тратить свое время рядом с непросвещенным глупцом. А ведь Джон добросовестно начинал это читать. Ровно до второй главы, а дальше, чтобы книга казалась не оставленной без внимания, только пролистал, загибая углы и посматривая на красивые глянцевые картинки. Было бы на что смотреть. Теперь ему оставалось только любоваться на ее тугие золотые кудри в толпе таких же разукрашенных представительниц элитного животного мира Сакраменто. Можно было даже не пытаться задаваться вопросом, что же такого Джон в ней нашел: ровным счетом ничего. Ничего, - мысленно повторял он, закусывая наколотым на зубочистку фруктовым бутербродом. Просто скоротать некоторое время здесь и можно отправиться домой. Сегодня ему не хотелось даже в бар заезжать. С таким-то настроением.
Но вот уж у кого этого настроения было не занимать, так это у прошедшего мимо человека без пола, грудного выкормыша гениального Великого Гэтсби с оскораносной дорожки. Виновника торжества. Не человек уже, высшая каста, немецкий граф в вельветовом жилете с оторочкой из стриженной серебряной лисы с прочернью, с золочеными фазаньими перьями, торчащими над обметанными карманом расшитой рубашки, небрежно, как у художника или поэта вываленной углом из штанов и из-под пиджака. Если сегодня кого-нибудь схватит инфаркт или, может быть, мгновенно убивающий инсульт, обеспечивающей карете неотложной помощи зафиксированный вызов без нужды по нему выезжать, то он явно будет спровоцирован. Своеобразная, но очень надежная попытка сбежать от убогой и унылой реальности. Смерть вечера, аплодисменты, уносите. Джон был практически уверен в том, что в какой-то момент посмотрел бы на этого отчаянного покойника с некоторыми скромным, но неподдельным чувством зависти. Он снова глянул на наручные часы, надеясь, что рано или поздно, но они все-таки покажут ему время, когда уход не будет записан в число невежливых, начисто лишенных последнего такта поступков, которые бы могли сыграть с ним дурную шутку в неопределенном будущем - мало ли, знакомые из какого круга могут пригодиться, и лучше бы иметь их по свою сторону руки, нежели по противоположную. Вот, например, семья Ланг. Странное знакомство, приведшее к тому, что в его доме уже на протяжении нескольких лет не так постыло-пусто после переезда дочери, подарило ему связь не столько с властной дамой, сколько с ее сыном. Его стремящуюся ближе к плечам макушку он замечал уже несколько раз по самому ободу всей этой жижи, и полностью разделял стремление держаться подальше, но только и мог, что сочувствовать. Он интересовал гостей. И с этим приходилось считаться. Мальчишка, который практически не изменился с дня первой встречи. Проблемы с отцом, ныне уже почившим, никуда не делись? Всматриваясь в эти зажатые плечи, Джон отрешенно думает о том, что хорошо помнит голос Петера, вызывающий точно такую же реакцию.
Если сейчас он, закаленный не одним собранием то ветеранов, то уполномоченных, чувствует себя в определенной степени неловко в лисьем да птичьем столпотворении, то как себя ощущает этот мальчишка? Тихая полевая мышь, которую вытащили за тонкий хвост из-под теплой коряги в сердце псарни?
Собаки душат крыс, - в мыслях рассуждает Джон, обмениваясь дежурными улыбками с критиком из Сан-Франциско, и после роняет пару ничего не значащих фраз, добавляя и со своей стороны унцию мусора в общий шум.
А что про мышей? - касаясь надушенного и плотного до дымного воздуха над запястьем молодой барышни поцелуем и получая в награду заливистый польщенный смех, он не может избавиться от надсадной мысли, как-то связанной с ним. Настырная, как дырка в зубе. Рытвина. Постоянно хочется трогать языком, пока не раздерется в кровь. Червоточина.
   
...в порядке? — сквозь гул голосов, слишком увлеченных перемешиванием порожнего смрада, незримым душным облаком повисшего над головами приглашенных, свои собственные слова кажутся слишком тихими, и отсутствие уверенности в том, что их разобрал кто-то другой, заставляет повториться, — ты в порядке?
Не трудно придержать за локоть худого юношу, даже будучи с ним практически одного роста, если только добраться до него вовремя, обогнув попутно еще несколько смутно знакомых лиц. И до того незаметно для окружающих, что едва ли можно побороть естественное недоумение.
Янне? — потянув юношу за собой, Джонатан отступил обратно в сторону от толпы, перечеркивая заданный прежде вектор: если наследник псарни, с трудом уживающийся с ее воспитанниками, желал выбраться из зала именно той дорогой, что едва ли угадывается между перьев и хвостов, то выбор казался ему сомнительным, лишенным дальновидного определения; да и особенно бледный вид, отличный даже от того, что приняло лицо Янне в день незапланированной встречи, не внушало Джону уверенности в том, что любой шаг без сторонней помощи не закончится падением.
Смерть, как попытка сбежать?
Несколько щелчков пальцами над ухом.
Два слева, два справа.
Никому нет никакого дела до того, что происходит в стороне. Никто не готов променять графствующую величину в мехах, велюре и парче на вид прислоненного к стене чьего-то сына да угрюмого гостя, черным пятном нависающего рядом.
Неравноценно.
Подхватив со стоящего рядом стола стакан с водой - чай пришлось небрежно выплеснуть в стоящий рядом на полу горшок с цветком, больше зелени, больше натуральности, и хорошо еще, что не куст чая высадили в погоне за неповторимым антуражем по заданной тематике, а вместо него залить воду из графина - Джон протянул его юноше, но после, не дожидаясь, вложил прохладное стекло в тонкую ладонь:
Голова кружится?инфаркт? Он говорит громко, привычным своим хриплым тяжелым голосом, и среди гомона чужих раздающимся как-то особенно гулко, с лающими нотами. В нем сквозит вопрос - ты узнаешь меня? - но слышится не беспокойство, а хирургическая заинтересованность.
Смерть, как попытка избежать какой-либо ответственности?

+1

4

Столь необходимое облегчение, испытанное при виде медленно рассасывающейся толпы, со скрежещущим лязгом резко захлопнулось над Янне душной ловушкой, из чьих тисков выбраться он уже не мог. Не посмел выдернуть руку, стараясь сохранить оставшиеся крохи самообладания в душившей панике, и споткнулся на гладком паркете, в очередной раз расписываясь в собственной несостоятельности. Никчёмности, в которой его из раза в раз упрекал ныне покойный Петер, отчитывая при первом же возможном случае, и Ланг ссутулился. Поджал губы и искоса, затравленно взглянул на мистера Хартвелла, подмечая в размытом силуэте опротивевшие черты Петера Терье Ланга, в этот людный, перенасыщенный общением вечер восставшего из могилы, чтобы окончательно извести Янне. Он не знал, повысилось или понизилось ли у него давление, и с заторможенной благодарностью прислонился к стене, не поднимая головы. Ощущая на себе цепкий заинтересованный взгляд, пригвоздивший к стене. Не решаясь столкнуться лицом к лицу с персональным страхом, зная, что в мёртвенно холодных глазах различит лишь брезгливое презрение. Сейчас Ланг отчётливо понимал, что горбится. Мямлит. Неправильно смотрит. Показывает недостойное мужчины поведение, свойственное лишь «бабам». Мысленно Янне был готов к удару, привычно втягивая шею в плечи, но тот не последовал, заменённый звонкими щелчками, эхом прокатившимися по пустому сознанию. Мир, окрасившийся жёлтым цветом и приглушёнными, отдалёнными голосами, стал тускнеть, приобретая естественные краски, — Ланг зажмурился, судорожно выдыхая и отводя голову в сторону от назойливого шума. Кажется, терять сознание он больше не намеревался.

Всего лишь не хотел получить очередной выговор и боялся даже немного приподнять голову, уставившись в протянутый стакан, где плавало его собственное измученное отражение, пошедшее мелкой рябью, — бесплодный неконтролируемый страх удавкой впивался в горло, подталкивая к гложущей панике, в своё время дочиста изъевшей всё изнутри. Всего лишь хотел привычно зайтись мучительным кашлем, столь раздражавшим Петера с самого малолетства, и сослаться на болезнь, ища «достойные» причины ускользнуть от пристального внимания. Янне приоткрыл пересохшие губы, делая над собой усилие, чтобы чуть выпрямиться и исподлобья взглянуть на нависавшего над ним мистера Хартвелла. На ходящее и здоровое напоминание об изглоданном и похороненном трупе, смотревшем сейчас на него через чужие и слишком живые глаза, и Ланг с усилием, шумно сглотнул, плотное сжимая рот. Плавно отворачивая голову с вялым и неконтролируемым отвращением, сорвавшимся с натянутого и лопнувшего с резким хлопком поводка. Просто показывать его в полной мере у Янне не оказалось сил.

Не кружится, — неохотно разлепил губы, хрипло выдавливая из себя слова, и сделал небольшой глоток, чувствительно ударяясь зубами о стакан. Не кружилась. У него тряслись руки, отягощённые необходимостью держать неподъёмную воду, у него подкашивались ноги, вынужденные держать потяжелевшее в мгновение ока непослушное тело. Петер Терье Ланг спустил бы на него всех своих сук и кобелей, увидь он столь недостойное поведение единственного неблагодарного и неудавшегося наследника, мистер Хартвелл молчал, с заботой препарирующего врача наблюдая за поведением забившегося в угол пациента, и от этого взгляда Янне становилось ещё больше не по себе. Гложущее противное чувство ютилось внутри, уже давно прорыв себе глубокую нору.   

Петер всегда был последователен и избирателен в собственных действиях, мужчину же напротив Ланг не знал. Отчётливо помнил лишь сердитый голос отца, сопровождающего нового покупателя, пока Ланг плёлся сзади, сдерживая очередной приступ раздирающего горло кашля. Кашля, застрявшего в глотке, когда тяжёлая ладонь с силой врезалась в затылок, вынуждая сгорбиться и наклониться, чтобы удержать равновесие, тем самым заслуживая неодобрительный взгляд и презрительный плевок в сторону потраченного в пустую времени. Непутёвого сына, сдерживающегося из последних сил. Сейчас, как и тогда, слова скребли по стенкам, принося раздражающую саднящую боль:

Спасибо. — Зубы ухватили кромку стакана, и Янне поднял на мистера Хартвелла спокойный, лишённый панических эмоций взгляд, затянутый нахлынувшей усталостью, после чего вопросительно изогнул брови. Перед ним не стоял живой и невредимый Петер, и от этой пульсирующей в сознании мысли дышать стало значительно легче — Ланг шумно выдохнул и запрокинул голову. — Не ожидал вас встретить, мистер Хартвелл.

Не хотел. Он вновь выдохнул и заскользил прекратившими дрожать пальцами по гладкой стене, за которую невозможно было ухватиться, чтобы устоять и окончательно не сползти на пол, поступая неподобающим джентльмену образом. Ему часто говорили, что собаки чувствуют страх и, влекомые неожиданной властью, упиваются полученными правами. Ланг наклонил голову вбок, виском прислоняясь к прохладной поверхности, и с напускной лёгкостью оттолкнулся от стены, делая первый неуверенный шаг в сторону стола, где намеревался поставить стакан и жирную точку, тем самым прекращая ненужную беседу. Джонатан Хартвелл был клиентом Петера и не имел к младшему Лангу никакого видимого отношения. Янне прошёл мимо, неуклюже задевая плечом и вновь подтверждая, что из него не вырастет ничего путного. Не выросло, и он сжал зубы, звучно ставя расплескавшуюся воду на деревянную поверхность, по которой мгновенно расползлись мелкие капли, облизывая сжатые до боли пальцы.

«Ненавижу». — Мысль гулким эхом разнеслась в голове, а костяшки досадливо ударились о стол, пока Янне боролся с явственным желанием начать истерить.

Не думал, что вы такой большой любитель чая. — Стакан взметнулся к губам, и Ланг сделал большой глоток, запивая затхлую обиду на отца и подступавшие к горлу рыдания. Не сейчас. Не опять. Не в присутствии посторонних людей. — Я был бы рад поговорить, но чувствую себя не очень хорошо. Лучше закажу такси и поеду домой. Прошу меня простить.

Сбегать Лангу было не впервой, и сейчас он намеревался поступить уже привычным образом.

0

5

Вся человеческая жизнь состоит из бесконечной чехарды разномастных «если бы», большинство из которых упрямыми надсадными узлами завязывалось на мыслях, в свою очередь тянущихся к событиям прошедшего времени, нередко похороненным не только в памяти, но и в официальных документах, к которым так сильно тяготеет современное бюрократическое общество: и если бы можно было бы поставить на одно шахматное поле перевес воспоминаний одного мальчишки, когда-то с холодным перестуком пульса в пальцах совершившего поступок, к которому стремился, должно быть, с первой совей сознательной мысли, и преступления против человечности, которые множил без меры и успокоения мужчина с извращенной до неузнаваемости моралью, все могло бы статься совершенно иным образом, от пущенной кислой крови до рукопожатия под локоть; но человеческие отношения устроены так, что никто не знает о скелетах в нагрудном кармане соседнего фрака, пока с той стороны неосторожно не выпадет под ноги перетертый временем старый моляр из разбитого черепа. Но сколь же интересно строить предположения шахматных партий, смотря в светлые глаза полноводного отсутствия, которые были у собеседника, должно быть, с самого рождения, и в них смотрела мать, смотрел покойный отец, смотрели собаки, от запаха шерсти которых не избавиться теперь при всем желании до смертного порога. Мелкий тремор трясет пальцы в близкой к святому Витту пляске. Желейное тело. Отсутствующий взгляд. Джонатану уже выпадала карта созерцать юного Ланга в подобном – или, по крайней мере, очень схожем – состоянии, и в совершенно отличной от сложившейся вокруг обстановке, в солнечном свете, на его территории. Зажатый в углу лесистой норы с деревянными постройками, он едва ли выглядел уверенней, чем в пышном душистом обществе.
Мальчишка рыжий, как жженая камедь, гуммиарабик в человеческой кровеносной системе выступает сквозь поры синюшными нездоровыми провалами в углах губ, глаз, под ногтями на тонких нервозных пальцах, на шее в кожном перегибе – только дыбится короткая жесткая шерсть на загривке да точат по стеклу крохотные прозрачные когти, которыми ни в горло не вцепиться, ни земли вырыть для собственного погребения, стремления к которому может не заметить любитель студеной икры улиток под розовым шампанским с золотыми хлопьями, но что бросится в глаза внимательному или хотя бы слишком ушлому до внимания человеку. Мистер Ланг не слишком трепетно относился к своему наследнику. Мистер Хартвелл… в свое время поступил, пожалуй, лучшим образом, каким мог в сложившейся ситуации, и плоть от плоти его Хантер сейчас счастливо жил где-то на просторах материка, не зная о том, что его настоящий отец от еще ублюдок под шкурой порядочного гражданина. Не осуждая в открытую подобное отношение к ребенку – а Янне был в его глазах таковым несмотря на возраст – Джонатан не скрывал неприязненного взгляда. Не его дело. И все же.
И все же.
Все же Янне поднимает взгляд.
Джонатан коротко прищурился – практически черные глаза в мгновение затянуло остро прорезанной по коже сеткой морщин, добавив мрачной хищности привычному мимическому изменению – всмотрелся в бледное скуластое лицо. Встречи с Лангом проходили при немом присутствии этого мальчишки. При постоянно колеблющейся где-то за плечом вышколенного по осанке отца призрачной близости. Будто вытащили ночного жителя в лысое поле под яркое солнце. Палкой ткнули – улыбайся. Слушай. Кивай. Сегодня, при этой встрече, Джон не мог не вернуться к мысли о том, что правилами железной руки юноша проникся сильнее, чем любой другой бы на его месте. «Бы» царапнуло по нёбу. Стало интересно: не от чувства вины, нет, от стремления познакомиться с мальчишкой не так, как выставляет его неприязненно поджимающий нижнюю губу отец, а так, как прядает ушами его собственная острая голова, пока не стала еще ощерившейся двумя резцами костяной поделкой.
Больше люблю кофе, но нервная система против, — отшучиваться даже без единого намека на улыбку во внешнем виде Джонатан научился уже очень давно и пользовался тем умением немало сознательных мест, всегда угадывая ситуации «к месту». Сейчас это раздалось в спину пытавшегося уйти Янне, когда тот уже прошел мимо, ударившись острым худым плечом во вроде бы не столь близко стоявшего мужчину. Недвусмысленное напряжение, сквозившее из-под усталости. Из-под палки привели. Сунули в водоворот. Ткнули под бок соломенной веткой – цепляйся, греби, масло взбивай, если сможешь. Каким-то краем сознания Джон догадывался, что производит на мальчишку какое-то не то впечатление. Что для него лучше уж в водоворот, чем к берегу. Заставляющая нервы дрожать изнутри, попытка сдержаться.
Пойдем, — подальше штор есть дверь. В общем-то важное наблюдение, если собираешься сбежать с мероприятия, которое не устраивает тебя по доброй дюжине причин, и знание, доступное Джону, в равной степени не желающего ни преодолевать целый зал любителей книг, чая и книг про чай, ни отпускать из своего внимания взбудораженного, но отрицающего это состояние мальчишку. Даже будучи уже молодым мужчиной, Янне в его глазах оставался все тем же. Сжавшимся в зелени. Протянув руку, мужчина цепко ухватил его за тощий локоть и потянул в сторону выхода, закрытого на легкую латунную щеколду: при его настойчивости и силы не обязательно принимать в расчет возможное сопротивление; по большому счету если ты способен забросить на плечо другого человека, умение рассчитывать на претензии заметно ослабевает. Как ненужное.
Такси стоит вызывать из более спокойного места, — встретившаяся по пути барышня отвечает на приветственный кивок улыбкой – она из когорты журналистов, с такими людьми при профессии Джонатана всегда стоит находиться если не в дружественных, то во взаимовыгодных отношениях точно. Не выпуская Янне из хватки, Джон сдвинул язык щеколды в сторону, толкнул дверь и в проем пропустил несостоявшегося беглеца, которому сам перекрыл возможность рвануться к кислороду. Если бы тот смог рвануть. «Бы». Расплескавшаяся вода и удар по столу, не избежавший внимания Джонатана, остаются за дверью в зале, где уж точно никто не заметит отсутствия двух людей. Даже таких контрастных.
Твоего отца нет. Мне казалось, что плохо тебе от него, — прикрывая дверь, Джон произнес эти не самые корректные и этичные фразы себе под нос, не слишком привлекая внимание отчужденного юноши, пока не обернулся к нему. Задний двор не отличался обилием людей. Кусты. Дорожка впереди – модный в этом сезоне «эко-стиль» везде, куда только упрется, — я могу тебя подвезти. Отличный повод сбежать, — все-таки он произносит это слово. Как «ключ». И расстегивает запонки, чтобы спустя несколько секунд возни ссыпать их в карман пиджака – нежелание даже выглядеть подобающе дресс-коду, — на несколько часов раньше, чем все это станет совсем не управляемым, — внимательный взгляд снова находит лицо Янне. Кажется, ему доставляет удовольствие исследовать эмоции. Собаки ведь часто смотрят в лицо человеку, не так ли? — тем более, что по пути.

+1

6

- игры нет больше месяца, в архив -

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » you get the point now