Вверх Вниз
+32°C солнце
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Lola
[399-264-515]
Mike
[tirantofeven]
Claire
[panteleimon-]
В очередной раз замечала, как Боливар блистал удивительной способностью...

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » All work and no play makes Jack a dull boy


All work and no play makes Jack a dull boy

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

Участники: Mickey Sobczak, Sebastian Underwood
Место: Нью- Йорк, бар рядом с Колумбийским университетом
Время: лето 2015
Время суток: вечер
Погодные условия: на улице довольно жарко, в помещениях кондиционеры
О флештайме: куда может завести интеллектуальный разговор?

0

2

Мой визит в Нью-Йорк, как бы авантюрно он ни выглядел на первый взгляд, оказался довольно разумным предприятием. Сейчас в кармане у меня был контракт на очередную биографию скандальной персоны под рабочим названием «Я был с Иисусом».
Мне нравится роль литературного негра или, как ее более политкорректно и романтично называют в наше время, призрачного писателя (ghost writer). Такого рода призрачными услугами пользуются люди достаточно богатые и достаточно странные. К тому же тщеславие их существует в области вовсе не литературной. Моя первая и до сих пор таинственная заказчица исследовала глубины своего безумия. Мой новый знакомый – щуплый, подвижный седобородый мулат – уверенно увеличивал число прихожан своей секты, руководствуясь крайне причудливыми принципами. Мы сошлись на обсуждении позитивной психологии. Он ухватился за рабочее название «Я был с Иисусом» и даже выписал аванс. Чек действительный, я проверил. Словно крылья раскрылись у меня за плечами. Деньги мне были крайне нужны. А еще мне нужно было забыться.
Обратный рейс в Сакраменто ожидался только завтра днем. Музеи уже закрывались. И я решил податься в ближайший бар. Это довольно самонадеянный выбор для алкоголика, который не пьет уже сто тридцать один день, но в тот момент я чувствовал, что мне все по плечу.
Почему бы не собраться с мыслями и не вспомнить, как это – когда ты уже несколько часов пьешь пиво?
- Мне апельсинового сока безо льда. И кофе.
Зачем кофе в восьмом часу вечера? Ну наверно, чтобы продлить эйфорию. Мне очень нравится чувствовать себя умным, а каких-либо предпосылок, кроме широкой эрудиции, у меня для этого маловато.
Как по заказу, рядом шумит теплая компашка американских культурологов. Или будущих культурологов, что-то они молодо-зелено выглядят. Они ищут философскую основу достижений голливудского кинематографа в девяностые годы. Они выглядят прямо-таки типичными американскими студентами – юными, неиспорченными, увлеченными. Кто-то в возмущении задает национальный американский вопрос «Серьезно?!», кто-то заказывает второе пиво, кто-то парень уже в поисках аргументов начал листать гугл.
- Мир – это комплекс моих ощущений! – провозглашаю я у него над ухом. – Вы ведь сейчас про «Матрицу» говорили?
Они даже поспорили о том, не подключены ли мы все к трубкам с питательным растворам, но были вынуждены прервать дискуссию из-за недостатка информации.
- Каждый человек замкнут в рамках своего собственного мира, помните Беркли? – продолжаю я, чувствуя себя на родине. Ну и что, что вокруг не Белфаст, а Нью-Йорк, не паб на той стороне университет, а бар, воздух абсолютно лишен табачного дыма, зато насыщен американским акцентом.
- Конечно! Беркли - британский философ семнадцатого века. - отвечает один из студентов с несколько даже укоризненным видом: вот уж это любой американский культуролог знает.
- Слишком долго субъективный идеализм  трактовали в сугубо мрачном ключе – воспринимали его как шредер, способный изничтожить любую реальность.
- Но всем известно, что это неопровержимая философская позиция! Поэтому в нашем дискуссионном клубе мы договорились ее не использовать.
- А современные нейронауки не то что пользуются этой теорией, а просто пришли к ней с другой стороны. Только теперь люди отважились исследовать уникальность восприятия. Оказались в силах представить себе, что такое бесконечное разнообразие, не загоняя его при этом в рамки нормативности
Опасный термин, среди нынешних американских интеллектуалов. «Нормативность» звучит, во всяком случае, для социологов как нехорошее слово. Как некий антоним модного все-приятия. Но с другой стороны – более конформистской нации, чем американцы, еще поискать.
Но с третьей стороны – разве не любой спор можно свести к общему консенсусу с помощью чистой демагогии? Всегда интересно это проверить.

+1

3

нью-йорк, нью-йорк

http://funkyimg.com/i/27zUi.jpg http://funkyimg.com/i/27zUk.jpg  http://funkyimg.com/i/27zUj.jpg

Последний месяц перед отъездом в Канаду даётся не то что бы совсем тяжело - но блядски, невообразимо тяжело. Собчак приезжает в Нью-Йорк злой, готовый сорваться с цепи на кого угодно, даже на ту суку, что косо посмотрела на него через дорогу, нечего пялиться потому что, иди куда шла, кошелка. Он бегает след-в-след за мистером Кемпманом как привязанный - этот чудесный человек, изменяющий своей жене (двадцать лет брака, трое детей, двое внуков, фотография классической счастливой белой семьи в бумажнике) со своим молоденьким бывшим студентом и только что нанятым перспективным специалистом, никого не стесняясь, селит его в соседнем номере Ритца. Микки ебать хотел этот Ритц во все, прости господи, дыры: он поехал сюда только за тем, чтобы вытянуть из старого хрыча с проблемной потенцией еще чу-у-у-уточку денег: мелкого пацана в Бостоне госпитализировали с острым приступом аппендицита, а он еще за его дырки в зубах не расплатился. Страховка, как же. Америка, страна больших возможностей. Мать твою.

Время бежит скачками, погода в Бостоне и Нью-Йорке определённо решает поиграть с его ощущением себя в пространстве и времени в странные игры, и, когда Собчак приходит в себя, он стоит на крыльце офисного здания где-то в Вест-Сайде, и курит стрелянную сигарету (своих собственных денег у него не хватает даже на пачку, пора уже начинать покупать поштучно, шутка ли). Нью-Йорк вокруг него возвышается, устремляется куда-то вверх, бежит потоками людей на улицах и звучит вставшими намертво пробками.
Микки стоит неподвижно, пока чуть не роняет пепел себе на воротник рубашки.
Какое сегодня число? Ладно, давайте начнём с месяца.
Был июнь, прокручивает он рассеянно, пытаясь вырвать из памяти куски, не связанные с работой, или июль уже? Во имя папы Римского, это ведь даже уже ни разу не смешно. Мозг или перегружен, или деградирует, хрен поймешь.

Но он уже было грешным делом решил, что сегодня жизнь решила повернуться ему не той частью, которую людям обычно не принято показывать: у Кемпмана на вечер назначен какой-то вечер со старыми коллегами, куда молодых любовников брать не принято, даже если очень хочется. Можешь отдохнуть, сказали ему. Ты ведь приезжал сюда на лекции, сказали ему. Иди, сходи, проветрись, сказали ему. И будь в моём номере ближе к вечеру.
"Ближе к вечеру я позвоню твоей жене, козёл, - думает о своих несбыточных мечтах Микки, изображая в тот момент мордой лица бесконечную благодарность. Иисусу никто не был так благодарен, как сейчас этот уставший юноша начальнику, вот как это выглядит со стороны, - Позвоню твоей жене и душевно попрошу её отрезать тебе нахрен твой вялый член. Миссис Кемпман, конечно, в обморок упадёт от такой вульгарности, с её-то пуританскими замашками, но информационный посыл, думаю, осилит".

Вот так Микки оказывается на улице.
Вот так часом позже Микки оказывается на пороге заведения с подозрительным названием "Dorrian's Red Hand" на углу восемьдесят четвёртой  под руку с пергидрольной блондинкой.

Это могла бы быть чрезвычайно позитивная, а, главное, интересная история, если бы только она ни черта такой не была. Так что вместо долгого рассказа о том, через сколько именно улиц прошёл Микки, пересекая полманхэттена в овощно-перезрелом состоянии и какие интересные вещи (вау, центральный парк, срочно селфи) он там увидел, совершим маленькую рекурсию в далекое прошлое. В детстве особо чувствительных детей особо чуткие мамы, завидев одиноких и понурившихся на крыльце (и не важно, побил ли их сосед Билли Морриган, маленький задиристый кабан, отбирающий у хлипких умников деньги на завтрак и волю к жизни, или старая карга мисс Гонсалез не поставила A+ за контрольную со всего одной помаркой), обнимали за плечи, давали спелое, сочное яблоко и говорили что-нибудь жизнеутверждающее, вроде "вот вырастешь - и будешь над этим смеяться" или, собчаковское любимое: "потом всё обязательно будет хорошо". У Микки, конечно, не было такой мамы, и яблоки он беззастенчиво пёр ловкими руками из супермаркетов, но подобные сцены - это классика, так что расклад везде примерно одинаковый. Так вот.
Он вырос и нихрена чёто до сих пор не смешно.
Нет, Билли Морригана-то посадили на три года за вандализм, и над этим он в своё время от души посмеялся, послав ему в окружную тюрьму посылку с долларом и двадцатью центами - ценой стандартного школьного завтрака, но в остальном чувство юмора просыпаться не спешило.
Да и "хорошо" как-то не особо вокруг наблюдалось.
События в жизни Микки Собчака чаще всего развивались согласно законам Паддера. Их было всего два, но они настолько полно вмещали в себя всю его злосчастную биографию, что аж жуть хватала. Первый звучал так: "Все, что начинается хорошо, кончается плохо" и Микки бы особо не переживал (ткните ему пальцем, что из всего случившегося - можете начать с Билли Морригана - и приведшего его в Нью-Йорк, началось хотя бы отдаленно хорошо, ну-ка), если бы второй не гласил, что: "Все, что начинается плохо, кончается еще хуже".
Ну и вот тут просто оставалось развести руками.

И, если вам кажется, что всё это не относящаяся к делу демагогия, давайте быстренько вернёмся на Манхэттен, чтобы обнаружить, что вот он, Микки, всё еще не сбежал из цепких ручонок блондинки, настолько худой и напоминающей Собчаку богомола, что её глубокое декольте демонстрировало не бюст, а выпирающие из тощей грудины рёбра. Блондинку звали Джулс и она была гордой выпускницей факультета менеджмента МИТа, что заставляло делить Микки с ней не только свой локоть, но и альма-матер.
Меньше всего еще пятнадцать минут назад Собчаку хотелось, наверное, встретить кого-нибудь из своего университета или из Колумбийского, где у него было приличное количество знакомых (если верить фэйсбуку, то триста восемьдесят шесть, и да, Микки Собчак - популярный парень, душа компании), так что нет ничего менее удивительного в том, что купив себе в ларьке настолько крепкий кофе, что им можно было выводить людей из обморока, он запихнул сдачу в задний карман, развернулся и - чуть не втемяшился лбом в старину Чака, еще одного воспитанника бостонского института благородных технарей. Как оказалось, он, и его компания из Джулс, двух парней-выпускников Рокфеллеровского и хорошенькой полноватой второкурсницы журфака Колумбийского, как раз собирались найти место, чтобы осесть и влить в себя изрядную дозу алкоголя, "блин, чувак, мы не виделись сто лет, мы о б я з а н ы выпить, нет, чёрт, даже не отпирайся, и мне плевать, что у тебя нет денег, я плачу!".

Dorrian's Red Hand. Бар, полный студентов. Задира Чак. Его долбанный единственный выходной. Микки начинал подозревать, что вечер не закончится без жертв.
Как минимум, он сам убьёт кого-нибудь еще до ужина.

*

Бар оказался не слишком громким и не слишком тихим, нечто похожее на их студенческую "Библиотеку" в Бостоне - только там собирались в основном гарвардцы, бостоновцы и митовцы, так что все предпочитали делать вид, что они ниибаца какие интеллигенты да аристократы; здесь было чуть больше лоска, чуть меньше дыма и сильный нью-йоркский говор, но бармен был просто близнецом их Малыша Тедди. Штампуют, что ли, их где-то?...

Они успели опрокинуть по кружке пива, выяснить, что Джулс всё так же третий год без парня (серьёзно? даже не могу предположить почему), практически влюбить добродушную второкурсницу Робби в Собчака, объявить, что он не по этой части (увидев скривившееся лицо Ханеша Микки еле сдержал провокационное желание заказать себе маргариту, лихо закинуть ногу на ногу и завести беседу о колонке советов в Космополитан) и обсудить карьерные новости. Потом стало куда шумнее: около бара началась то ли оживлённая дискуссия, то ли предтеча массовой драки, и, как часто бывает в студенческих барах, первое второе не исключало.
Скучающий Собчак то прислушивается, то нет, отвлекаясь на щебетание Робби и живо, искренне, с сочувствием интересуясь проблемами новой-подружки-на-века; в её сияющих глазах читалась вера в то, что бест френд форева наконец-то нашёлся, вот он, сидит, прекрасный.
— ...ком долго субъективный идеализм  трактовали в сугубо мрачном ключе – воспринимали его как шредер, способный изничтожить...
Микки не может уловить окончание фразы за гоготом Чака и Ханеша, но про себя всё равно морщится: нотки превозношения идей Беркли ему, как физику-теоретику, резали...
— ...неопровержимая философская позиция!
...слух.
Приехали.
Слова вроде "неопровержимая позиция" заставили бы его профессора по квантовой механике плакать кровавыми слезами. Или профессор Голденберг бы заставил плакать этого пылкого студента, тоже хороший вариант. Впрочем, Микки, приученный к критическому взгляду извне, в вопросах о философии всё равно украдкой больше симпатизировал своему любимцу Лейбницу, так что его-таки волновал вопрос чьего-то там в толпе противоположного - каков нахал - мнения. 
Что-то связано с Ницше, отвечаю, - тыкает в чью-то сторону пальцем Ларс - единственный, кто, видимо, прислушивался к происходящему в том конце зала. Какая удача.
Микки взволнованно крутит головой, чуть подаётся вперёд, и, явно чувствуя себя слегка неловко, спрашивает:
— Где?
Да уймись ты, думает он, когда Робби утыкается лбом ему в плечо. Ларс, прихлебывая пиво - напугать тебя, что ли, страшилкой про фитоэстрогены - слушает диспут всё с таким же умным выражением лица, будто не он только что перепутал Ницше с Кантом. Кивает в сторону барной стойки:
Да вон, мужик вещает, где ты витаешь?
В своём идеальном мире, обязательные атрибуты которого - отсутствие фэшн-террористов, идиотов и, блять, тебя.
Он бормочет "отвлёкся" и в этот момент кто-то из студентиков, вскочивший в порыве спора, наконец опускается товарищами обратно, и Собчак поворачивает голову. "Мужиквещает" оказывается лет сорока представительной внешности мужчиной - о, да прекратите, уж кто-кто, а Микки-то знал толк в мужиках - который вдохновенно говорил о чём-то с братией нью-йоркской одухотворенной будущей интеллигенции. Выглядело это почему-то так, будто он подкармливал рыбок в домашнем аквариуме; во всяком случае его голос явно был громче остальных, когда звучал, и многие за тем столом сидели к нему лицом.
Нейронаука, — пробормотал Микки себе под нос, рассеянно наблюдая за представлением. — Другая сторона...
"Да вы, дяденька, чай ли не софист?".
Скептик в нём танцевал лезгинку. Учёный, который находил прелесть в том, чтобы исследовать материальные объекты и отталкивался в своих суждениях о концепции мира исходя из этих фактических результатов, мгновенно нашёл несколько десятков контраргументов и кусал локти от невозможности вступить в полемику. Усталый и заебанный жизнью программист хотел пожрать чего-нибудь кроме плошки с фисташками, поданых к пиву, и ныл о том, что подушка и одеяло - идея куда круче, чем эти вечные споры о формах идеализма. Двадцатипятилетний пацан с нормальным вкусом и с отвращением ожидающий очередного вечера в компании Кемпмана, очень неохотно отрывал от оратора взгляд. Ну как хорош же, а!
Чего говоришь? — переспрашивает сквозь разговоры Джулс, оборачиваясь. Собчак, откидывая челку со лба, удивлённо моргает:
Ничего. Просто, — он посмеивается. — Не понимаю ничего из того, что у них там так страстно обсуждают. Даже жалко, нет?
А ты что вообще знаешь о философии, умник? — смеётся Чак, и Микки пытается неловко отшутиться, запинаясь на полуслове; кажется, девочек это умиляет, и они пристраиваются с обоих его сторон поплотнее, чтобы иметь как можно больше тактильного контакта: почти всем знакомым девчачьего пола нравилось Микки трогать. И не важно, насколько чертовски сильно он этого терпеть не может и нахер оно ему не сдалось, если он чёртов гей.
Микки бы с удовольствием ответил умнику, что, в отличии от него, он не пропускал открытых семинаров профессора Баба в Гарварде, и что в не столь далеком десятом сорвался сюда, в Колумбийский, послушать лекцию приехавшей из Лондона Муф. Потому что - зачем? В МИТе Чак увлекался исключительно тёмным пивом, веб-дизайном и C++. Оттуда очки с толстыми линзами и пивной живот к двадцати шести. Прелесть.
Вместо этого Микки смущенно потирает шею ладонью, одновременно удачно сбрасывая Робби с плеча, как-то виновато улыбается и говорит:
Ну... ничего?.. Нет, то есть, на школьном уровне пару фамилий назвать смогу, но...
Ларс оживляется:
Ну давай, кто у нас, например...
Отстаньте от него! — кидается за него на амбразуру Робби, толкая Ларса в плечо. — Он же сказал, что ничего не знает! Я вот сама учусь на журфаке, тоже понятия не имею, о чём они там говорят!
Люди, получающие высшее образование в Колумбийском, - с какой-то тщательно выверенной безнадежностью в мыслях хмыкает про себя Собчак. Иногда он думает, что ему нравится проводить время в таких компаниях: его самооценка разбухает, как дрожжевое тесто после пяти минут с ними за одним столиком. Мими всегда говорила, что его самооценке стоит осесть и не отсвечивать, иначе она даст ей пинка; но Мими здесь нет. Эйприл тоже.
Собчак отпивает немного пива, подавляя внезапное желание запрокинуться стопкой водки. Можно не одной.
Ну так давайте спросим, — хмыкает Ларс, и, прежде чем кто-то успевает его остановить, разворачивается всем корпусом на стуле, и, пользуясь паузой в чужом разговоре, призывно машет рукой и громко вопрошает:
Эй! Народ! А слабо всё то же самое, но языком попроще? — и тыкает назад большим пальцем в Мика. — У нас тут есть заинтересованные, но ни черта не понимающие!
Собчак даже не ругается внутри себя матом, нет.
Он просто мысленно впечатывает ладонь в лицо.

Ну мать твою ведь, а.

Отредактировано Mickey Sobczak (2016-02-06 18:39:25)

+2

4

Среди всей этой коллективной бурной жестикуляции и суматохи я успел вскочить и ринуться к стойке – так вошел в роль, что еще виски хотел заказать, не дай бог.
Поэтому вопрос, который раздался прямо в упор, затормозил меня на лету весьма удачно.
- А слабо всё то же самое, но языком попроще? У нас тут есть заинтересованные, но ни черта не понимающие!

Настолько сопутствовала мне удача в тот момент, что круто повернувшись, я, в образовавшейся в баре тесноте, уткнулся своей щетиной в нежную юношескую шею, трогательно торчащую из отставшего ворота рубашки. Растрепанный затылок пахнет то ли свежим хлебом, то ли нагретый на солнце деревом.
Вопрос, правда, задал не этот парень, на которого я наткнулся, а другой… но окей.
- А в чем заинтересованные? В субъективном идеализме как субстрате развития постмодернизма? – пытаюсь уточнить я. – Или в неопровержимых приемах при философском споре? А может быть, во французской литературе? – спрашиваю я с надеждой и окидываю собравшихся невинным взглядом ирландского сиротки.  Вряд ли он работает так же хорошо, как двадцать лет назад, но как-то вошел в привычку.  – Это вообще было бы классно.
В свое оправдание я могу сказать, что у меня мало опыта в симуляции опьянения. Возможно, я переборщил, и вместо воображаемого алкоголя уже вовсю демонстрирую эффекты воображаемого кокаина.
Словно ледяная рука ложится мне на загривок и заставляет на мгновение застыть.
До чего же зря меня выгнали тогда с места помощника преподавателя…
Если бы я остался на кафедре, то и до сих пор никуда бы не делся с нашего факультета литературы и искусств, я отвечаю. Мне не пришлось бы втираться в пьяную студенческую компанию, ради того только, чтобы поболтать о философии.
Я бы сейчас говорил примерно то же самое, но в свое рабочее время, в родном Белфасте, в собственной Alma Mater, за скромную стабильную зарплату и был бы счастлив, счастлив, счастлив…
Жизнь анонимного алкоголика тяжела именно тем, что нельзя вовремя накатить, залив потоком виски и пива поток сознания.
Да и где я вздумал предаваться унынию, Гамлет недоделанный?
Я разуваю глаза и осмариваюсь. Да это прямо цветник какой-то! Чтобы не сказать, девственный лес. Вот и девушка с журфака, зуб даю, с журфака! Мои глаза – глаза почетного гражданина френдзоны и многолетнего обитателя шкафа – разбегаются. И не так легко им собраться в кучку. Вижу, вижу в этой новенькой компании пару-тройку дружелюбно настроенных девушек, и у одной из них декольте, Бивис, а у другой воздушные блондинистые пряди, словно у поддельной Венеры Боттичелли.
И я бы не прочь вновь сделать резкий вдох вблизи от пушистой юношеской шеи, но столько кокаина я себе еще не вообразил, да и компания как-то смешалась, перегруппировалась, рассаживаясь за столиком – а может быть, это я сделал полукруг и присел на свободное место – и теперь я могу взглянуть обладателю затылка в лицо. Это все-таки приличнее. Первое впечатление от чистого юношеского облика американского студента настолько гармонично и безоблачно, что хочется отвернуться, чтобы ничем его не испортить. Что-то есть в том лице противоречивое.
Но взгляда я не отвожу, потому что вдруг – ну вдруг! – этот парень все-таки увлечен чем-нибудь из вышеперечисленного. Хотя по выражению лица его сейчас не скажешь, что он так уж заинтересован в продолжении беседы. Глубокая досада – вот что, скорее, читается на нем.

Отредактировано Sebastian Underwood (2016-02-08 16:02:42)

0

5

Нет игры больше месяца. В архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » All work and no play makes Jack a dull boy