Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Lola
[399-264-515]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[лс]
Claire
[panteleimon-]
Ray
[603336296]
внешностивакансиихочу к вамfaqправилавктелеграмбаннеры
погода в сакраменто: 40°C
Ей нравилось чужое внимание. Восхищенные взгляды мужчин, отмечающих красивую, женственную фигуру или смотрящих ей прямо в глаза; завистливые - женщин, оценивающие - фотографов и агентов, которые...Читать дальше
RPG TOPForum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » in this matrix, it's plain to see


in this matrix, it's plain to see

Сообщений 1 страница 10 из 10

1


Denivel Mouri    &    Jonathan  Hartwell

. . . . . . .

4 февраля 2016 года
США, Сакраменто
вечер, район неподалеку от СПД

     
«Someone call the ambulance
there's gonna be an accident
»

0

2

Низкое темное небо над головой не предвещает ничего хорошего. Мелкий мерзкий моросящий дождь намекает на то, что стоило остаться дома. Асфальт под ногами превращается в гладкую поверхность с темными озерцами дождевых луж. Торопливо иду по улице вдоль жилых домов. Втягиваю шею в плечи, чтобы сохранить хоть какое-то тепло и не растерять последние его остатки. По коже противно бегут мурашки и я вздрагиваю от этого ощущения. Жалею о том, что сейчас на мне кожанка, под которой только футболка. Тоскливо думаю о том, что теплый свитер сейчас не помешал бы. Волосы намокли и с них тоже противно стекает дождь, стремясь попасть куда-нибудь за шиворот. Хочется остановиться и громко выругаться вслух. Недолго думаю, я поступаю так как мне хочется: останавливаюсь как вкопанная прямо посреди улицы и громко произношу "БЛЯДЬ!", не думая о том, есть ли кто-нибудь сейчас рядом со мной и слышит ли кто-нибудь крик моей души.
Когда от домов перестает отскакивать эхо моего же голоса, я прислушиваюсь. Становится не по себе. Где-то недалеко я слышу шаги, но совсем скоро этот звук затихает. Глубоко вдыхаю и иду дальше. Теперь чуть быстрее и уже оглядываясь по сторонам. Шаги недалеко от меня возобновляются, но я не могу понять, где человек, который является источником этого шума. Сумерки не самое приятное время, чтобы ходить в спальном районе в одиночку. Особенно если ты красива, тебе семнадцать и ты не сможешь дать отпор. Через какое-то время снова останавливаюсь и прислушиваюсь. Шаги прекращаются вместе со мной. Собираюсь обернуться, тело сковывает страх. Сердце невольно начинает биться чаще и уже через секунду ощущение, что оно стучит где-то в горле. Пока я стою как вкопанная, шаги возобновляются и теперь звучат уже где-то за моей спиной. Я вздрагиваю и резко оборачиваюсь. Передо мной стоит мужчина. На вскидку я определяю, что ему где-то около тридцати пяти. И эта встреча не предвещает для меня ничего хорошего. Я вижу, как на его губах подрагивает безумная улыбка. Разворачиваюсь и срываюсь с места.
Может быть это слишком странная реакция на человека в безлюдном переулке и мне не стоило так себя вести. Может быть мужчина просто хотел у меня что-то спросить и не рассчитывал на то, о чем я подумала. Я надеюсь, что никогда этого не узнаю.
Надеюсь я абсолютно зря, потому что стоило мне побежать, как мужчина тут же побежал за мной. Объективно осознаю, что я на каблуках никуда от него не убегу. Паника внутри меня нарастает и достигает своего апогея в тот момент, когда его рука касается моей руки, обхватывает запястье и тянет на себя. Я тут же срываюсь на крик, а в ответ слышу:
- Заткнись, сука!
Затыкаться я, естественно, не собираюсь и продолжаю голосить что есть силы, при этом вырываю свою руку из его. Это у меня получается плохо. Мужчина сильнее сжимает мою руку, а второй залепляет мне пощечину, чем на секунду останавливает меня. Я теряюсь во времени и пространстве и из глаз просто брызгают слезы. Воспользовавшись этой заминкой в моем буйном поведении, меня закидывают на плечо и тащат в сторону одного из домов. Руками колочу по широкой спине маньяка и продолжаю брыкаться.
- Прекрати сейчас же, а то на тот свет отправлю, дрянная девка.
Его слова отрезвляют, я не перестаю брыкаться, но вместо того, чтобы орать теперь только тихо поскуливаю и отрешенно размышляю о том, откуда у мужиков столько силы и почему я настолько слабая. На душе откровенно мерзко и это мягко говоря. Если честно, то я в абсолютной панике, даже холода уже не чувствую. Только страх, головокружение и тошноту. Да, меня тошнит от мысли, что какой-то мужик тащит меня в неизвестном направлении, прикасаясь ко мне и я точно знаю, что он собирается делать дальше. В эту секунду я испытываю ненависть.
- Ты ссаный ублюдок, отпусти меня! - я сильнее начинаю брыкаться, колотить по спине и снова кричу, пытаясь привлечь к себе внимание.
Ну почем же тут никого нет? Неужели меня никто не слышит?
Тут я чувствую, как меня отпускают на землю, но я так плохо стою на ногах, что не могу сразу попытаться бежать.
- Ты меня достала, маленькая шлюшка! - с этими словами мужик ударяет коленом мне в живот и я сгибаюсь пополам, заходясь в новом приступе крика. Еще один удар и я падаю на землю и сворачиваю калачикам, продолжая рыдать. Я больше не кричу. Нет сил. Не хочется злить его еще больше. Не хочется, чтобы меня снова били.
- Теперь ты будешь хорошей молчаливой девочкой, да?
Я послушно киваю в ответ и замираю, стараясь не шевелиться.

+1

3

И зачем тебе это?
Если долго-долго барабанить пальцами по столу, рано или поздно на его лакированной поверхности полностью исчезнет место, пригодное для появления все новых, находящих друг на друга, неутомимо наслаивающихся отметин, смазанных отпечатков, но смысла в методично повторяющемся действии, как эпиграфе утоления беспокойной потребности, не прибавится ни на гнутый железнодорожным перегоном цент: перестук с неприятным характерным звучком ударяющегося об древесину ногтя, не обретет в звучании новые тональности, отягченное часами запястье не станет подниматься легче, сакральное значение не заиграет по рассыпанным вокруг бумагам и не отзовется гоняемым рядом хлопьям сигаретного пепла, столь же мерно осыпающегося с края дешевой стеклянной пепельницы. Свойственная человеческой натуре способность выражать в действиях то, что можно без лишнего напряжения попридержать в себе, не дает покоя не только рукам, но и голове, задумчиво склоненной к плечу, но вместо мыслей переливающая в себе от края до края только сухие обрывки каких-то давних разговоров, вычерки из писем, высверки из окон, ничего, что могло бы оказаться ценным для сегодняшнего дня или дня грядущего; среди тех отголосков и фигура невысокого полнеющего капрала, сидящего, развалившись, на складном брезентовом стуле с металлическим каркасом по последнему слову полевого оснащения под наспех сооруженным солдатами тентом, закрытой от солнца площадке, на которой единственной можно испытывать более-менее постоянное чувство комфорта - беззвучно шевелится его маленький мышиный рот, пытаясь донести какую-то важную информацию, раздающий указания в промежутках между глотками минеральной газированной воды из пластиковой бутылки, в воспоминаниях произносил, как заведенный, всего один и тот же вопрос. Барабанящие по столу в кабинете начальника отдела по борьбе с организованной преступностью пальцы помнят еще, как в прошлой жизни быстро и ловко шнуровали узкую боковинку синтетической наплечной кобуры для тактического ножа с короткими металлическими разлетами у основания рукояти. В том действии хотя бы был толк.
Поиграться решил? В героя?
Доносящийся из глубин памяти хрипловатый, прокуренный голос капрала начинает затихать неохотно и только с первыми поворотами ключа в замочной скважине двери, ведущий в отделенный от помещения отдела кабинет, но не уходит полностью, а вместо того саднит за ухом, как тропическое мелкое насекомое, не отмахнуться и не убить никак, сколько не дергай плечом к шее и не пытайся смахнуть рукой в сторону. Быть может, если бы воспоминания выбрасывались из головы так же легко, как только что отправленная в мусорное ведро бутылка из-под купленной еще утром минералки за пригоршню давно мешавшихся в кармане монет, то и проблем от них было бы меньше? Не только у меня. У всего мира.
Чистая снаружи голова - залог более радушного отношения окружающих.
Голова, чистая изнутри - залог трезвости сознания и вполне пригодного для жизни настроением.
Машущие на прощание ребята из дежурки, куда я заглядываю напоследок, считают что с последним у меня уже несколько дней кряду серьезные проблемы; не нужно быть даже мало-мальски толковым детективом, чтобы верно растолковывать их настороженные взгляды и тихие разговоры за стеклянной дверью буфета, торжественно пере-открытого только на прошлой неделе ввиду появления нового торгового автомата с какими-то бестолковыми закусками по излишне завышенным ценам, специально для тех, кому лень спустить свою задницу на лифте и перетащить ее через дорогу до ближайшего магазина. Вот он, приветливо светится вывеской и высокими окнами, никакого фонаря не нужно при такой иллюминации. Я привычно останавливаюсь напротив яркого оранжевого отблеска «24 OPEN» и прикуриваю от старой трофейной зажигалки, не допуская даже смелой радости о том, что наконец-то перестал слышать надсадный голос человека, у которого были очевидные проблемы со связками. Еще несколько лет курения, — думаю я, затягиваясь и начиная неторопливо двигаться в сторону парковки, уже нащупывая в кармане легкой куртки брелок сигнализации, — и я начну разговаривать точно так же. Недолго, всего на протяжении пары месяцев. Старенький однофамилец героя далекой-далекой галактики и загадочных гробниц послушно вспыхивает фарами, сбрасывая сигнализацию. Несмотря на то, что магазин находится буквально в паре метров от меня, сейчас он не представляет никакого интереса: нормальные сигареты можно купить только по дороге к дому, заехать в небольшой магазинчик, притаившийся во дворе, наспех припарковаться и наградить себя неплохим табаком с минимально возможным количеством дешевой щепы внутри. Не успеваю я проехать и пары метров, как начинает накрапывать: первые мелкие капли сиротливо ударяют по лобовому стеклу, но с каждой секундой набираются смелости и силы, заставляя уже на первом же перекрестке включить «дворники». Не самая лучшая погодка для поздней прогулки, однако я все равно уже прокрутил руль по направлению к нужным дворам и все, что остается, только поднять ворот куртки, выбираясь из машины. Сигареты заканчиваются, осталось-то всего три в изрядно помятой пачке. А ведь они неплохо, при всех своих прочих недостатках, помогают чистить голову изнутри. Та самая гигиеническая процедура, которая так экстренно мне необходима.
...отпусти меня!
Высокие стены тихого двора вздрагивают от женского крика, срывающегося сначала на визг, а после на едва различимый писк, захлебывающийся, будто от удара поддых и это не может не принести мне здоровое волнение, свойственное всякому человеку, привыкшему не стоять в стороне от чужой беды. Человеку, не способному забыть умение видеть в каждом случайно забытом на улице или в транспорте пакете бомбу, способную унести взрывом жизни более десятка человек, в каждом попадающемся на пути человек с агалем на голове - партизана с выбеленными песком зубами из «суннитского треугольника», несущего под просторной одеждой полный полевой запас боевого вооружения или широкий пояс с молча отмеряющим свой срок таймером, настроенным на чуткую реакцию даже на самые слабые радиоволны, в каждом баре, где вдруг начинает звучать приглушенная мелодия уда, вплетенная в едва узнаваемый этнический мотив, - плохо замаскированную террористическую организацию, готовую разорвать город изнутри против всякой обороны уже с рассветом. Поэтому я ускоряю шаг. Дворы здесь простые, трудно заплутать, особенно если удалось уже услышать звуки приглушенной возни.
Эй, — я резко свистнул, подкрепляя свой оклик, и двинул полу куртки в сторону, чтобы продемонстрировать развернувшемуся в мою сторону мудаку прицепленный к поясу жетон полицейского департамента, — руки поднял, — послушания не добиться одной только демонстрацией непреложной истины в виде обязательного удостоверения с номерным знаком, поэтому в моей правой руке направленный в его сторону пистолет. Бросив короткий взгляд вниз, я замечаю слабо шевелящуюся фигуру, маленькую, хрупкую, с первого взгляда кажущуюся мне совершенно детской, — в сторону, — ему едва ли сильно больше тридцати лет, но руки трясутся, мелко перебирают по воздуху между дождевых капель порозовевшие, неестественно изломанные пальцы. Глаза прищурены. Если смотреть внимательно, то можно успеть заметить, как одна рука тянется к бедру, где карман грязных брюк отчетливо оттопырен в сторону, — руки! Держать на виду! — он не слушает.
Всаживая пулю в плечо придурка, я со спокойной холодностью думаю о том, что при исполнении имею право положить его прямо здесь. О том, что мог бы всадить ему по пуле в плечо и ногу, а после проставить четкий контрольный в голову, потому что насильникам, тем более педофилам, нет места на этом свете. О том, что из моего рта эти слова прозвучали бы... двулично? Лицемерно? Откровенно лживо?
Но дворы сотрясает всего один выстрел и, скорчившись, нападающий падает на мокрый асфальт, роняя свой пистолет рядом - подходя ближе, я все еще держу его на мушке и продолжаю это делать даже после того, как отталкиваю в сторону чужое оружие. Отпечатки пальцев. Хорошо.
Стрельба давно не вызывает во мне особых эмоций. Это не человек. Мишень, представляющая опасность.
Вы в порядке? — обращаясь к девушке, я обхожу стонущего преступника по кругу и, держа пистолет наставленным в его сторону, свободную руку протягиваю, чтобы помочь пострадавшей подняться, — можете встать?
С-сука...
Не обращать внимания.
В его праве барахтаться сколько влезет и пытаться высказаться покрепче, не обязательно зачитывать правило Миранды для того, чтобы быть уверенным в возможности с абсолютной гарантией доказать оскорбление представителя закона при исполнении.
Уб... ублюдок!
Пистолет достаточно далеко, чтобы до него нельзя было дотянуться, поэтому я, помедлив несколько секунд, убираю свой в наплечную кобуру и придерживаю девушку, чтобы она смогла ровно встать на ноги. Невысокая и худая - не удивительно, что она показалась мне ребенком. Хотя ей и на вид совсем немного лет. Подросток.
Я тебя... и шмару эту!..
Рации с собой у меня нет, но мобильник давно стал неотъемлемой частью жизни всякого обитателя мегаполиса:
Олни, я на тридцать первой улице. Вооруженное нападение, попытка изнасилования, — несостоявшийся насильник, следы от рук которого наверняка остались на этой девчушке, продолжает возиться, зажимая рукой плечо, и я добавляю короткое, — 10-52, — чтобы дежурные прихватили с собой неотложную помощь. Была бы уверенность, сколько пострадавшей лет, добавил бы и про это, но пока решил не торопиться; это уж точно успеется. И снова разворачиваюсь к девушке, снимая свою куртку, чтобы следом набросить на ее плечи - все равно мы не имеем права уходить сейчас далеко, хотя стоило бы убраться под какой-нибудь навес, лучше бы в тепло, но в голову не приходит ничего лучше, - и наконец-то представиться по форме:
Капитан Джонатан Хартвелл, полиция Сакраменто, — короткая пауза. Я хмурюсь, потому что словесные плевки раздражают не хуже возни, но вставать нападавший не рискует, — вам потребуется медицинская помощь?

+2

4

Минуты растекаются вечностью. Тянутся кружатся, танцуют вокруг меня, водят хороводы. Каждая минута хочет, чтобы я ее запомнила. Каждая минута требует к себе внимания, врезаясь в мое сознание, впиваясь в него острыми иглами и создавая режущие, колющие воспоминания.
Мне хочется отключиться прямо сейчас, чтобы не знать, не помнить того, что будет дальше. Но мой разум не дарит мне такого сладкого, такого желанного сейчас забвения. Вместо этого он продолжает мучить меня реальностью, к которой я не была готова.
И в тот момент, когда я начинаю просто неистово молиться о забвении и готова поверить в Бога только ради того, чтобы отключиться, пусть даже это будут последние минуты моей короткой жизни, я слышу свист. Он разносится по округе и ударяет мне в уши, заставляя открыть глаза, которые я поспешно захлопнула за пару секунд до этого, пытаясь не видеть того, что произойдет дальше.
Цепляюсь взглядом за фигуру мужчины, который решил вмешаться в эту поганую ситуацию. Я не хочу выпускать его из поля зрения, ведь он моя единственная надежда. Четко фокусируюсь на этом высоком шатене. Он выглядит сильным, уверенным и смелым. И я сразу же отмечаю, что он крупнее и мощнее нападающего. Сжимаю руки в кулаки, надеясь, что он не уйдет. Плотно стискиваю зубы и воображаю, как он начистит зад моему несостоявшемуся насильнику. Именно в этот момент, прерывая поток моих безумных мыслей и фантазий, мужчина отодвигает полу куртки, демонстрируя полицейский жетон.
Воздух со свистом покидает мои легкие. Я чувствую облегчение, осознавая, что меня не бросят тут одну. Мужчина, новое действующее лицо в этой дебильной пьесе, не уйдет. Не уйдет потому что он коп, а не просто прохожий. А если мне повезет, если он окажется при исполнении, то у него даже есть с собой оружие. Но даже если этого нет, он легко может вызвать подмогу.
Меня не оставят одну.
Я наивно верю в это, перекатывая мысль у себя в голове, сливаясь с ней, цепляясь за нее, как утопающий за соломинку. Сейчас мне необходимо поверить в то, что я спасена, пусть даже ничего еще не закончилось. Пусть даже я все еще вижу ноги и зад этого ублюдка, который хотел поживиться невинной девочкой. Пока я думаю обо всем этом, до моего сознания словно через плотную пелену тумана доносятся слова "Руки! Держать на виду!" Следом за этой фразой я слышу выстрел, который растекается легким эхо по подворотне и замолкает так же быстро как появился. Словно в замедленной съемке вижу, как у этого сукина сына подгибаются ноги и он, изрыгая из себя проклятия, валится на землю, зажимая рукой кровоточащую рану. В это мгновение мое лицо на секунду озаряет ослепительная улыбка, но она тут же гаснет.
Я наконец-то осознаю, как я напугана. Я осознаю, что со мной могло случится все, что угодно и счастье, если бы дело кончилось просто изнасилованием. У этого ублюдка был пистолет. Он бы убил меня. Я уверена, надругался бы надо мной, а затем убил. От этих мыслей мое тело не просто дрожит, меня начинает бить крупной дрожью, а зубы стучат. Когда коп подходит ко мне и протягивает руку, я нахожу в себе силы, чтобы подать свою в ответ. Нервно цепляюсь своими пальцами за твои, переношу слегка вес на эту руку и подымаюсь с асфальта. Боль в животе сразу напоминает о себе и я морщусь. Останется синяк, тут к гадалке ходить не надо. Я не ответила пока ни на один из двух вопросов, ощущение такое, что просто язык проглотила. Понимаю, что должна ответить, сказать что-то, но не могу пошевелить языком и заставить себя разомкнуть слипшиеся губы. Все еще с опаской поглядываю на того ублюдка, который еще недавно представлял для меня непосредственную опасность. Стоит только услышать его мерзкий голос, который недавно так грубо, так жестко указывал мне что делать и запугивал меня, как я вздрагиваю и начинаю трястись еще сильнее. Тем не менее, на ногах я стою уверенно и почти не шатаюсь.
Пока ты вызываешь подмогу, я стою на месте, разглядываю свою обувь и чувствую себя абсолютно потерянной. Сердце никак не угомониться, отбивая чечетку в бешеном ритме. Меня по-прежнему трясет, а зубы стучат. Хочется расплакаться в три ручья, словно я маленькая девочка, у которой отобрали самую дорогую куклу, но вместо этого я продолжаю остекленевшим взглядом смотреть вниз, себе под ноги.
Меня напрягает близость с этим ублюдком. Я хочу убежать. Я хочу развернуться и что есть силы дать деру, но мои ноги будто приросли к асфальту. К тому же на грани сознания брезжит мысль о том, что мне нельзя этого делать. Скорее всего, я должна дать показания.
Я нахожусь в своих мыслях до того момента, как что-то теплое опускается мне на плечи, словно укрывая меня и пытаясь защитить от всей жестокости этого мира. Наконец-то подымаю глаза и понимаю, что ты отдал мне свою куртку, чтобы хоть как-то смягчить ситуацию.
- А вы? - спрашиваю я вместо того, чтобы ответить на вопрос о том, не нужна ли мне помощь. Я боюсь, что ты замерзнешь и простынешь, хотя вообще не логично в моем положении думать о таком. На вопрос я отвечаю с минутным запазданием - Думаю со мной ничего серьезного. Врач не нужен, - на секунду я умолкаю, а потом соображаю, что наверное мне тоже стоит представиться, - Меня зовут Денивел Мори, капитан Хартвелл.
Да, так нам будет гораздо удобнее вести диалог. Когда знаешь имя человека, он уже не кажется таким далеким и безликим.

Отредактировано Denivel Mouri (2016-02-15 20:07:51)

+1

5

Затравленный дрожащий взгляд из-под влажных, слипшихся от первых слез ресниц, потемневшие в гнетущий тон внутренней свинцовой тяжести веки, норовящие опуститься, зажмуриться добела, до цветных пятен и гула в висках, но вместо того - поднятые, напряженные, по краю постепенно стекленеющих, вскоре перестающих выражать хоть что-то глаз трещинами рассыпается мелкая сеточка лопнувших капилляров, окрашивая белок в неприятный розоватый оттенок.
Абсолютное или частичное подавление уже изрядно сколотой на истончившихся краях человеческой воли?
Молниеносно.
Бледное в ноябрьскую смерть тонкогубое лицо - искусанные изнутри щеки, трепещущие крылья носа - в полумраке и разжиженном фонарном свете холодно, подлунно светится, рябью идет от нервозности осознания, и в призрачном мерцании машинных отсветов в дожде да сером клочкастом мареве зримо заостряются скулы, словно у костенеющего мертвеца или безнадежно больного человека: на смертном одре сжираемая ужасом происходящего жертва, которой никто не способен принести облегчение ни теплыми голосами, ни фразами, заученными в институтах и на тренингах по прикладной психологи, все равно старается держать безвозвратно потерянное лицо. Словно девочка на шаре, едва держащаяся от удушливого страха одной лишь меловой ладонью страховщика в ловком кураже, конца стальной рапиры крашенного дуэлянта, не несущего никакого добра.
Лицо у жертвы совсем не похоже на лицо девчонки, придержавшей на себе мою явно великоватую куртку.
Они совсем разные.
Они существуют в разном времени.
В разном пространстве.
В разных жизнях.
Нельзя проецировать одно на другое.
Но если одну я не могу забыть, даже зная, до чего болезненно, неразумно, разрушительно для собственной жизни держать в памяти те образы, что не дают ночами спать, а с наступлением полумрака зажигают кривые остовы почерневших факелов, песчаным жаром отдающих по коже, то от второй я отворачиваюсь, одновременно с тем убирая мобильник в карман штанов.
Ничего, — дополняю короткое пожимание плечами, будучи уверенным в том, что ждать машину дежурных не придется дольше десяти минут при таких-то свободных дорогах, как выдались сегодня, и в том, что не успею замерзнуть в этой сырости до такой степени, чтобы это начало наносить хоть какой-то вред здоровью. Даже прихвастнуть можно было бы, что закаливание позволяет расхаживать и при более скверных погодных условиях - и лет в двадцать, двадцать пять я бы точно не упустил такой возможности; тогда в моей голове не было еще бесконечных отголосков, как по пустому колодцу гоняемых вновь и вновь. Может быть в то время я не испытывал бы столь сильное желание размозжить череп ублюдку, на счету которого при расследовании может обнаружиться уже не одна менее удачливая жертва.
Вы уверены? — все еще закономерно подозревая у девушки не только побои, но и травму головы - один из самых вероятных сценариев при нападении подобного рода - я не могу ограничится всего одним вопросом и тем более не могу успокоиться, удовлетворившись столь заторможенным, неуверенным на него ответом; мало кто из нас способен определить, насколько серьезны полученные повреждения. Шок. Аффект. Стрекот на периферии сознания. Волнение, перерастающее в закручивающуюся внутри винтом панику?.. — если начнет кружится голова или ухудшится самочувствие, скажите мне, — и теперь мне хватает самообладания снова заглянуть в бледное лицо девушки. Еще немного и я смогу изобразить приободряющую улыбку, но пока я не способен ни на что, кроме общего хмурого вида, постоянно подкрепляемого руганью насильника: о его здоровье волноваться не приходилось, кровопотеря не была столь сильной, чтобы убить его в ближайшее время. Холодная, исключительно трезвая мысль - мне плевать, если он сейчас захлебнется собственной кровью и блевотиной прямо у меня под ногами - колко отзывается в затылке и, наверное, я снова морщусь или хмурюсь сильнее (сколько лет уже глубокая вертикальная морщина пролегает по лбу, к старости наверняка превращусь в сморщенную курагу с восточного рынка национальных продуктов), но уже отвернувшись к тому моменту от девушки. Я стараюсь не задумываться о том, что испытываю неоформленное, но от того не менее явное желание, чтобы насильник пошевелился. Чтобы дотянулся до пистолета, сжал окровавленными пальцами рукоять. Нажал на курок. Тогда второй предупредительный выстрел законы штата разрешают проставить в его пустую голову, подтекшую гнильцой, — нам придется немного подождать здесь, Денивел, — необычное имя вызывает у меня легкое затруднение в произношении, но со стороны этот короткий щипок речи остается практически незаметным.
Не важная мелочь.
Все равно я не успеваю начать какой-то разговор.
Не успевает и она.
В быстром рывке, впитывающем в себя последние силы, насильник рванулся по мокрому асфальту в сторону пистолета, но, поняв что не дотягивается даже в этом выгибающем кости движении, попытался ухватиться за кого-то из нас - я, никогда не жаловавшийся на скорость реакции, резко посторонился в сторону, хватая девушку за плечи и увлекая за собой подальше от матерящегося ублюдка, сжавшего густой воздух в опустевшем пространстве. Секунда, другая. Тяжелое дыхание нападающего. Правила предписывают мне не совершать никаких ответных действий, которые прокурор сможет расценить как превышение полномочий, но я не выдерживаю и наступаю ботинком на хлопочущую по лужам руку, придавливая ее вниз:
Лежать, я сказал! Не двигаться! — теперь я стараюсь держаться так, чтобы девушка оказалась позади. В недосягаемости. В безопасности. Это, конечно, разумно.
До того момента, как во двор вкатывается большая белая машина неотложной помощи, которую вызвонили с поста дежурного по названному мною коду, мы с Денивел остаемся на самых верных расстояниях, и пока я встречаю медиков, поднимая насильника под локти вместе с рослым санитаром, а после пристегивая его своими наручниками к железному остову коляски, ею стараются заняться подоспевшие оперативные сотрудники. Кто-то из медиков, женщина уже не молодых лет, тоже подходит к девушке - я замечаю это краем глаза, пока ставлю подпись в планшетнике дежурного врача - снова спрашивает о самочувствии, щупает пульс на худом запястье, уточняет, где больно и не требуется ли госпитализация. Я успеваю закончить с формальной передачей задержанного, отправляя вместе с ним двух вооруженных оперативников, и подойти к Денивел, кивком приветствуя занятую осмотром врача, по виду которого можно было отчетливо понять, что пострадавшей уже однозначно диагностировано стрессовое состояние:
Я хотел бы забрать девушку в управление для дачи показаний, — и, чуть оттесняя медика плечом, перевожу вопросительный взгляд на Денивел, уточняя, по силам ли ей самой проделать путь до моего кабинета и рассказать о произошедшем, — нападавшего увезли в госпиталь, с ним проведут работу завтра или на днях. Если вы против, Денивел, — я второй раз уже обращаюсь к ней по имени, в то время как стоило бы ограничиваться фамильным обращением. Но так все это звучит не столь официозно. Смягчает тон разговора. По крайней мере, мне так кажется, — то детектив вызовет вас на днях.

+2

6

Другого я и не ожидала.
Ты выглядишь слишком правильным, слишком честным, слишком порядочным для того, чтобы сказать "извини, мне холодно" и не отдать трясущейся девушке свою куртку. В конце концов, ты выглядишь настоящим мужчиной, а настоящий мужчина никогда не признается, что ему холодно, если рядом стучит зубами барышня. А еще ты, наверняка, раза в два старше меня, а значит в какой-то мере можешь отнестись ко мне как к своей дочери. Не знаю, есть ли у тебя дети, сестра или жена. Не знаю, допускаешь ли ты в это мгновение мысль о том, что к счастью они не на моем месте. Мысль, непозволительную для капитана полиции, но позволительную для любого нормального человека. То, что ты нормальный человек, не вызывает у меня сомнений. А может быть в этой ситуации я просто не могу думать иначе? Не могу же я представить себе, что человек, спасший меня - подонок. Это было бы не логично и, может быть, даже аморально.
И тут я вспоминаю Джей. Вспоминаю её руки, губы, усмешку. Заторможено думаю о том, что это как раз тот человек, который спасает меня раз за разом, но при этом остается подонком. Это как раз тот человек, в котором плохого гораздо больше, чем хорошего и я это знаю. Знаю, но отказываюсь придавать этому значение. В мыслях проклинаю то, что тебя не оказалось сегодня рядом. Если бы ты была... Если бы я не шла одна... Этого бы не было. Правда?
Мои мысли прерываются твоим голосом, вопрошающим о том, уверенна ли я в своем состоянии.
- Да, я правда в порядке, насколько это возможно после случившегося, - стараюсь ответить более развернуто, чтобы мое состояние не вызывало таких опасений. По тому, как ты спросил о моем самочувствии, я поняла, что мне не очень-то верят. Ничего удивительного. Я бы, скорее всего, тоже не поверила.Но физически я, судя по всему, правда в порядке. Синяки, несколько ссадин, но не более. Ударов по животу было не так много и не такой силы, чтобы успеть повредить что-то из внутренних органов. Голова, руки и ноги целы. Никаких переломов, никаких ножевых. Если так можно сказать, то я легко отделалась. Легко. С меня даже одежду не успели стащить. Этот сукин сын даже к груди моей не прикоснулся, но... те места, где его руки прикасались к моим ногами и моей талии, все еще жжет. Жжет так, словно это были не пальцы, а раскаленные угли. От этого я чувствую себя уязвленной и грязной.
- Я обязательно скажу Вам, если мне станет хуже, - ну или ты сам это увидишь по моему изменившемуся поведению. Я чувствую, что ты привык отмечать мелочи, видеть детали и смотреть за состоянием жертв, стараться не выпускать их из вида.
К моему удивлению, после этих слов ты все же отворачиваешься от меня, и за секунду до этого я вижу в твоем изменившемся взгляде какую-то эмоцию. Я не могу понять, что это. Зрительный контакт, сцепление между нашими взглядами было слишком мимолетным для понимания. Но мне кажется, что на дне твоих темных зрачков я видела ненависть. Хорошо прикрытую, сдобренную спокойствием в неограниченном количестве, но ненависть. Мне даже на секунду начинает казаться, что ты не можешь смотреть на меня и отвернулся поэтому, хотя... скорее всего ты отвернулся, чтобы наблюдать за этим сукиным сыном, которого я видеть не хочу. Чье лицо, вероятно, еще не раз приснится мне  в кошмаре, терзая меня бессонницей и мучая мою душу воспоминаниями.
Ты сообщаешь мне, что придется подождать тут. Это формальность. Ты просто должен мне это сказать, хотя я сразу без слов поняла это сама. Не обязательно быть участницей преступления в прошлой жизни, чтобы знать некоторые правила, по которым ведутся дела. Если ты хотя бы иногда включаешь телевизор или читаешь книги, то наверняка наткнешься на подобную сцену если не в кино, там в научном фильме.
Я не успеваю ответить тебе. Не успеваю сказать, что все в порядке, и я понимаю, что нам надо ждать. Вместо внятной речи воздух сотрясает мой вскрик, когда рука больного ублюдка пытается схватить меня за ногу. По телу снова расходится, молниеносно расплывается волна паники. И хоть ты вовремя оттягиваешь меня в сторону, и его рука не успевает даже прикоснуться ко мне, но я четко запоминаю, как выглядят скрюченные в агонии пальцы, пытающиеся поймать меня, но вместо этого рассекающие плотный ночной воздух.
Словно в фильме я вижу, как ты подходишь к извивающемуся между луж телу и четким движением ноги впечатываешь его руку в асфальт, вырывая у него из груди не то стон, не то приглушенный вопль вперемешку с матом. И в этот момент мне до дрожи в ногах хочется, чтобы ты сделал ему еще больнее. Мне хочется, чтобы ты переломал ему пальцы, заставил его орать, корчится от боли и отхаркивать кровь из своих легких, но...
Я понимаю, что ты не можешь этого сделать. Ты капитан полиции при исполнении. И даже то, что ты делаешь сейчас, может быть расценено не верно, если об этом кто-то узнает. Но никто не узнает. Я не скажу об этом. Не скажешь и ты. А если об этом скажет он, ему едва ли кто-то поверит.
Когда приезжает карета скорой помощи, я со своей позиции отстранено наблюдаю за тем, как под руки подымают и тащат в машину это тело. Назвать его человеком или как-то еще не поворачивается язык, и я удовлетворяюсь словом "тело". Он правда просто тело, кусок мяса, падаль, гниль.
Ко мне подходит врач скорой помощи и задает какие=то дежурные вопросы, на которые я выдаю дежурные ответы. Упорно гну свою линию о том, что я в порядке и что травм у меня нет. По крайней мере физических. На счет того, не двинулась ли я умом, не знаю.
Не хочу в больницу. Не знаю для кого как, а для меня это будет еще большим стрессом. Наверное глупо, но мне кажется, что стоит только оказаться в больнице, как все становится хуже, чем есть на самом деле.
Пока у меня заботливо щупают пульс, считая его, я прикрываю глаза и пытаюсь спокойно дышать. Я знаю, что рвущееся наружу сердце этим сейчас не успокоить, но что я еще могу? Стоит только открыть глаза, как я вижу, что медик качает головой и ищет какое-то лекарство.
- Это надо положить под язык. Поможет успокоить ваше сердцебиение.
Я делаю то, что надо - послушно беру лекарство и сую его в рот. Я буду хорошей девочкой, честное слово, только не надо забирать меня в больницу! Не надо забирать меня в это место, которое пропитано лекарствами, чужими слезами, болью и отчаянием. Поэтому когда ты возвращаешься и сообщаешь, что хочешь забрать меня для дачи показаний, я едва сдерживаю в себе желание броситься к тебе на шею и зарыдать. Мне хочется сообщить тебе, что ты спас меня сегодня уже дважды и я невероятно благодарна за это.
- Я поеду с Вами. Хочется поскорее с этим покончить.
Все так и есть. Я на самом деле быстрее хочу оказаться подальше от этого места, выполнить все требующиеся от меня нюансы, а потом забыть случившееся как страшный сон. И еще...
Я про себя отмечаю, что ты называешь меня по имени и от этого, если честно, мне становится теплее и спокойнее. Когда мое имя срывается с твоих губ и повисает в воздухе, мне начинает казаться, что мы знакомы давно и я могу тебе доверять. Поэтому я смотрю на тебя, почти не моргая. Я смотрю на тебя и думаю о том, какой была бы моя жизнь, если бы ты был моим отцом или дядей. Каким бы я была человеком?

+1

7

Разговоры с преступниками должны быть короткими.
Разговоры с пострадавшими - наоборот - долгими.
Сколько лет я работаю в полиции, столько же времени стараюсь придерживаться этого правила, обозначенного прошлым капитаном, чье место довелось занять при не самых приятных обстоятельствах, но, если задуматься ненадолго, то, очевидно, его же я придерживался и прежде, и много лет назад, когда вместо выданного вместе со значком пистолета по бланку под четырнадцатым номером держал подписную на фамилию винтовку с пыльным посеревшим корпусом, и указывал остывающим дулом не на лежащего в луже насильника, задумываясь о том, сколько уже было удачных жертв и сколько могил может вскрыться при расследовании в дальнейшем, а занимаемый мыслями только о том, как миротворческий отряд станет раскалывать серьезно раненного боевика, не отходя при этом далеко от места его пленения - и если покажется, что в то время я был другим человеком, что сейчас я изменился и не занимаю голову теми рассуждениями, солеными и кровавыми, низкими и жестокими, то это станется серьезной ошибкой. Сколько бы времени не прошло, все правила того выдранного из истории, опаленного по краям ошметка моей жизни, я остался все тем же человеком, готовым затолкать в рот ублюдку не только горячее после выстрела дуло пистолета, но и несколько капель глицеринтринитрата и рука моя так же не дрогнет ни когда я стану выжимать спусковой крючок, ни когда я коротко ударю по челюсти, вызывая взрывную реакцию в соединении глицерина и азотной кислоты. Я знаю, что в моем сердце ничего не екнет, а ночью я не стану терзаться вопросами про правильность своего решения, не это сдерживает мои желания, что опрометчивые, что обдуманные, не личные барьеры, воспитанные с детства нормы морали или какая-то другая бестолковая чепуха, только мешающая смотреть на происходящее чистыми глазами без мутности эфирного времени: меня останавливают правила, высаженные забором колючей проволоки руками законотворцев. Преступая через них, я подставляю не только себя, но в первую очередь связываю собственные руки. Не думаю, что плохо ходить между этими заборами и пользоваться оставленными в них прорехами или подрытыми переходами, но последнее - сидеть за одним из них со связанными за спиной руками безо всякой возможности вернуться в прежнее положение; мой выбор был очевиден.
Хорошо, — получив согласие от явно успокоившейся после того, как была озвучена официальная отмена поездки в больницу, я отворачиваюсь и жестом подзываю одного из патрульных, собирающихся отправляться в соответствии со служебными предписаниями, — езжайте с медиками, я, — подошедший молодой человек провожает мое указание взглядом и понятливо кивает, — здесь дальше сам.
Патрульный возвращается к своей машине, а я приглашаю девушку проследовать за мной к припаркованному неподалеку черному «форду»; снимая автомобиль с сигнализации, открываю для Денивел дверь пассажирского сидения спереди - несмотря на то, что можно было бы предложить ей доехать с комфортом сзади, тем более, что и наше отделение находится не настолько далеко, чтобы дорога получилась изнуряющей, я знаю, что при любом раскладе ей, продрогшей от сырой одежды и не самой жаркой погоды, будет теплее спереди.
Когда я выкатываю автомобиль из дворов на дорогу, нас встречает вновь вернувшаяся на улицы спокойная тишина: белая бочковидная машина с медиками, раненным ублюдком и двумя вооруженными охранниками в лице оперативников, уже давно унеслась для оказания скорой врачебной помощи (прокручивая руль в сторону поворота на перекрестке, я все еще сожалею о том, что нападавший не успел дотянуться до пистолета; на следующей неделе мне придется выступать в суде и его попытка причинить серьезный вред моему здоровью при исполнении добавила бы тяжелый камень на чашу весов правосудия даже самой продажной Фемиды), ребята из патруля тоже не стали задерживаться надолго и пропускать смену. В салоне машины тихо, как на большой глубине. Тихо шуршит печка, нагоняя тепло. Пощелкивает климат-контроль. Я не включаю музыку и не пристаю к Денивел с расспросами, рассудив, что, если появится необходимость, то девушка первая начнет делиться переживанием или, если ей все-таки станет хуже несмотря на все заверения для врачей, сообщит без лишнего промедления; я знаю, что после любого события, выходящего за рамки нормальности для вовлеченного в него человека, последнему необходима передышка, чтобы остаться в своем рассудке. Такие паузы нужны всем, кто не готов к чему-то подобному заранее. Или не испытывал его уже столько раз, что в любой попытке обезопасить свою психику отпадает всякая нужда.
Рядом со зданием департамента нас встречает полупустая парковка и всегда свободное место с краю, которое обычно я и занимаю, паркуя немалых габаритов автомобиль рядом с фонарем. Выходя из машины первым, открываю дверь для Денивел и сейчас этот жест - вовсе не проявление джентльменского воспитания фильмами «обязательными для просмотра каждым следующим поколением», а исключительно заботливое отношение, которое я вполне могу себе позволить выказывать по отношению к пострадавшей. Даже если все ее потери - только испачканная одежда да потрепанные нервы.
В дверях я тоже пропускаю ее вперед. Один из дежурных приподнимает голову, поправляя характерным жестом любителя книг про научную фантастику (вот так, двумя пальцами, указательный поверх среднего, под оправное соединение двух стеком), и приветственно кивает при виде нас:
Что такое, Джон? — он вполне может позволить себе неформальное обращение. Все-таки именно с ним мы проводили наиболее долгие ночи вместе, он - занятый дежурством, я - увлеченный работой, которая стала моей самой верной и долгой любовницей. Мы с ним слушали одну музыку в эти ночи, отгоняя скуку от монотонности происходящего.
Вооруженное нападение и попытка изнасилования, — второй дежурный - сегодня это полненькая, но обаятельная Мона, она устроилась работать сюда в прошлом году и снискала любовь не только сотрудников, но и приходящих к посту граждан за свою отзывчивость и мягкое отношение, столь нехарактерное для работников государственной сферы. Впрочем, видевшие Мону «в деле» уже так не обманывались, — я в допросную. Можно попросить сделать кофе? — Мона кивает, ей не трудно сыпануть в одну из чашек что-то растворимое с характерным кофейным запахом, а я не против забросить в себя даже сладкую жидкую бурду, если только она даст достаточное чувство бодрости; оборачиваясь к остановившейся рядом Денивел, я обращаюсь к ней с закономерным вопросом, который обычно задаю, приглашая кого-то в гости, — может быть, чай?
В департаменте много приемов для работы с населением. Если сегодня я никуда не тороплюсь - и это так, ведь единственной спешкой была только покупка сигарет, завершившаяся пресечением правонарушения - то могу себе позволить воспользоваться некоторыми из них, поэтому, когда мы с девушкой заходим в комнату для допросов, я не надолго оставляю ее в одиночестве. Когда я возвращаюсь, то приношу с собой подхваченный в одной из комнат плед, который предлагаю Денивел вместо своей куртки. Необходимые бумаги я, конечно, тоже взял с собой. Сел на стул напротив, на стол положив мобильник: если оперативники обнаружат у задержанного документы, то они позвонят, чтобы сообщить информацию.
Мне нужно, чтобы вы дали показания против него и описали все, что с вами произошло, — прокатываю по столу шариковую ручку. Они у нас постоянно пропадают, но эта, возможно из-за неказистого вида, задержалась, — видели ли вы этого человека раньше. Применял ли он силу, — я перечисляю все это, хотя последствия видел своими глазами. Формальность. По большому счету мне нужно вызвать медика, который сможет официально зафиксировать побои, но если они были достаточно серьезными для того, чтобы выставить их в обвинение, то их следы не уйдут так скоро, а сделать фотографии «по горячим следам» я имею полное право сам, — если вы позволите, я хотел бы собрать доказательства. Если он вас избил, — я коротко качаю головой, чтобы обозначить свои намерения, — это поможет в суде, — и возвращаюсь взглядом к бумагам, показывая, что это может быть полезно, но не требуется в обязательном порядке.

+1

8

Никогда раньше мне не приходилось иметь дело с полицией. Ни в роли жертвы, ни в роли подозреваемого. И до этого момента я абсолютно не понимала ценности этого. Теперь же ощущение, что все действия развиваются как в каком-то фильме или криминальном сюжете, который я смотрю дома, сидя на диване и лениво попивая чаек из своей черной кружки. Я уже представляю, как перед титрами бы выскочила надпись-напоминание огромными желтыми буквами на черном фоне, которая бы предупреждала, что молодым девушкам не стоит ходить одним в темное время суток. А еще, может быть, было бы дано указание носить с собой газовый баллончик или электрошокер. Только, к сожалению, это все не постановка, не съемка фильма, а реальные события. И не смотря на то, что этот придурок не успел забраться ко мне в трусы, я все равно все еще дрожу, чувствую себя испачканной и такой отчаянно несчастной. Хочется забиться куда-нибудь в угол, подальше ото всех, и плакать, подтянув колени к груди. Но я понимаю, что это случится еще не скоро, потому что есть формальности. И я не хочу растягивать эти формальности на несколько дней или недель. Я не хочу оттягивать. Мне надо как можно скорее разобраться с этим и отодвинуть эти события в дальний ящик, попытаться пережить их.
Когда ты указываешь мне, в какую сторону и к какой машине следовать, я послушно иду за тобой, низко опустив голову, но быстро перебирая ногами. Оказаться в машине значит наконец-то скрыться от ветра. Возможно, там даже будет тепло, и зубы перестанут стучать. Интересно, я так мерзну правда от холода или от страха и пережитого стресса? Не слишком спасает даже твоя куртка, но у меня стойкое ощущение, что без нее я бы вообще покрылась инеем. Мне повезло с тем, что меня нашел капитан Хартвел. Мне вообще повезло. Могло быть гораздо хуже, правда, Дени?
Если бы все сложилось не так, то возможно с утра кто-то бы нашел мое уже бездыханное тело в грязной подворотне, опороченное чужими руками и членом.
От этой мысли мне становится еще более мерзко и холодно, даже начинает кружиться голова. Перед глазами я отчетливо вижу свое тело на мокром холодном асфальте, такое потрепанное, побитое и бледное. Меня начинает тошнить от этой мысли, от собственного разыгравшегося воображения. И когда ты открываешь передо мной дверь, я с таким трудом выдергиваю себя из мыслей в реальность, что приходится пару раз похлопать глазами, чтобы стряхнуть с себя остатки мерзкого образа. Тем не менее, мой мозг каким-то краем зацепляется за тот факт, что ты ведешь себя как джентльмен. С другой стороны, откуда мне знать, может быть, все капитаны полиции ведут себя подобным образом с девочками, которые подверглись насилию?
Я соскальзываю в салон машины, стараюсь поудобнее расположиться на сидении, сильнее кутаюсь в куртку капитана и даже утыкаюсь в нее носом, пытаясь почувствовать запах чужого мужского одеколона или лосьона для бритья, или чего-нибудь еще. Самое главное, что этот запах будет ассоциироваться у меня с мужественностью и силой. С человеком, который меня спас.
Машина трогается, мы выезжаем на почти пустые улицы, которые сейчас действуют на меня угнетающе и почти разрушающе, и я закрываю глаза. Не видеть. Я хочу не видеть то, что происходит вокруг меня. Я слышу, как в машине что-то тихо жужжит, пощелкивает, и немного успокаиваюсь, понимая, что это естественные звуки, не несущие в себя негатива и опасности. К ним примешивается твое тихое и спокойное дыхание, и я начинаю чувствовать себя комфортнее. Вот так. Капля за каплей. Я должна восстановить свое душевное равновесие хотя бы немного, чтобы найти в себе силы закончить все это.
Мы быстро подъезжаем к участку и паркуемся на почти пустой стоянке перед входом. Ты первым выходишь из машины и открываешь передо мной дверь. Я сначала подымаю на тебя глаза, полные благодарности, а потом одними губами произношу «спасибо» и выскальзываю из салона. Окна здания светятся теплым светом, и я хочу поскорее оказаться внутри, потому что стоило только покинуть объятия автомобиля, как холодный ветер начал ласкать меня со всех сторон, напоминая, что он весьма жесткий и категоричный любовник.
Я следую за тобой, не останавливаясь и не оглядываясь. Полностью, шаг в шаг, повторяю твой путь. Около входа в здание ты останавливаешься, чтобы пропустить меня вперед, и я делаю то, что ты от меня ждешь. Вхожу в освещенный холл и сначала немного щурю глаза, пытаясь привыкнуть к свету. Отхожу немного в сторону, чтобы не мешать тебе и уследить за тем, куда ты двинешься дальше. Чувствую на себе пару взглядов, и мне становится неуютно. Я хочу быстрее скрыться от них. Спрячь меня!
В этот момент ты спрашиваешь меня, не хочу ли я чаю и сначала я думаю отказаться, но потом вспоминаю, что я все еще стою в твоей куртке, уже в здании, но все еще мерзну и колени предательски дрожат.
- Если это никого не затруднит, пожалуйста, - я говорю тихо, но четко. На разговор в полный голос мне просто не хватает сейчас сил.
Ты проводишь меня в допросную, и я сразу как-то съеживаюсь под грузом этого осознания. Допросы не ассоциируются у меня ни с чем хорошим, и на какое-то мгновение мне кажется, что это я провинилась, что это меня будут судить за попытку изнасилования и вооруженное нападение. Отбрасываю от себя эти мысли, сильно трясу головой, пытаясь осознать, что жертва тут я и мне больше ничего не грозит. Пока ты выходишь куда-то в коридор, оставляя меня в этой скупо обставленной комнате, я неторопливо снимаю с себя твою куртку и вешаю ее на спинку стула. Затем снимаю и свою куртку тоже, потому что сейчас от нее мало тепла и много сырости. Я хочу обсохнуть.
Возвращаясь, ты протягиваешь мне плед, и я не вижу причин отказываться, потому что мурашки все еще своевольно гуляют по моей коже, заставляя меня то и дело вздрагивать. Кутаюсь в него, словно в кокон и сажусь на стул напротив тебя. Отдаленно чувствую себя героиней какого-то сериала про копов и бандитов. Мне не нравится это ощущение, но разве у меня есть выбор?
Ты начинаешь разговор в, наверное, привычной для тебя манере. Но для меня все это впервые и я невольно сжимаюсь от всех этих слов. Я знаю, что мне понадобиться вернуться в тот момент, когда это случилось. Мне понадобиться возродить в себе эти воспоминания и это принесет боль, но я уже готова к этому. Теплый плед обогревает мое тело, я наконец-то могу сказать, что уже не так мерзну, хотя ноги у меня все еще ледяные.
- Я ездила к матери в гости. После этого решила заехать в магазин, - на этом месте я немного запинаюсь, но решаю, что лучше говорить правду и не врать даже в мелочах. Я думаю, капитану полиции нужно знать, где я была и куда собиралась, чтобы точнее представить всю картину произошедшего и плевать, что это выставляет меня в невыгодном свете, - Это был секс шоп, - я стараюсь не выдать своего волнения – с БДСМ атрибутикой, - на этом месте я поочередно краснею, затем бледнею, затем снова краснею, - я не знаю можно ли чтобы этот факт остался только между нами, - вздыхаю и продолжаю. – Когда я вышла оттуда, уже почти стемнело. Но я была в скверном настроении и решила немного прогуляться, пройти пару остановок пешком, а только потом сесть на общественный транспорт. Я даже представить не могла, что все может закончиться так отвратительно, - прикусываю себе губу, на глаза вдруг наворачиваются слезы, но я сдерживаюсь. Чувствую, как начинают дрожать руки, но пока у меня получается не выдавать свое волнение. – Мы столкнулись в переулке и я просто почувствовала, что мне надо бежать. Только убежать не получилось. Он поймал меня, - не получилось. Как бы я не старалась, но уже через несколько секунд на ресницах начинают дрожать слезинки. Я не рыдаю, не бьюсь в истерике, но чувствую, как капли срываются одна за другой словно в пропасть с обрыва. Все перед глазами застилает туманом, но я продолжаю говорить, - Схватил за руку, ударил по лицу, чтобы я перестала кричать. Он угрожал мне, что убьет, если я не замолчу. Я растерялась, была напугана и не смогла вырваться. Он закинул меня на плечо и потащил. Я снова попыталась кричать, тогда он поставил меня на землю и ударил коленом в живот. Дважды. Я упала на землю, а потом… - перевожу дыхание, смахиваю с глаз слезы и заканчиваю рассказ, - потом появились Вы.
К концу повествования я снова дрожу, дыхание мое сбивается. Я снова чувствую ту панику и агонию, которую пережила, пытаясь убежать, вырваться из лап этого больного ублюдка, этого сукиного сына, хренова выродка. Я чувствую, как огнем горит рука в том месте, где его рука крепко, чтобы я не вырвалась, держала мою. Перевожу взгляд и вижу, что на запястье уже красуется характерный синяк. В этот момент ты как раз говоришь о том, что неплохо было бы иметь доказательства. Прикрываю глаза, а потом подымаюсь со стула, сбрасывая с себя плед. Возможно, то, что я сделаю, будет слишком резко и не слишком правильно, но я не хочу медлить. Я не отворачиваюсь, не пытаюсь как-то закрыться, просто стягиваю с себя футболку, откладывая ее на стул. Времени прошло достаточно и теперь на животе цветными пятнами расплываются два синяка. Один сверху и справа, в районе ребер, а другой ниже и левее. Стою перед тобой в черном бюстгальтере, но у меня и в мыслях нет, что этот вид сейчас может вызывать хоть какое-то возбуждение.
- И вот тут еще, - протягиваю руку, давая рассмотреть синяк, который словно браслет обхватывает мое тонкое запястье.

Отредактировано Denivel Mouri (2016-02-29 20:26:08)

+1

9

А ведь подумать - сколько цинизма предстает перед глазами. Того самого слякотного душного чувства неверности положений, от которого в конце-концов уже не удается отмахнуться, как от назойливой, разжиревшей по осени мухи, хорошо знакомого, но от того не обретающего ни отвеси приятного, ни признанного взгляда: обличающее гнилостную полую правду, осознание двуличности собственного сознания становится рано или поздно невыносимым. Как много можно взять на себя ответственности и права, если до святого веришь в собственную правоту. И до чего же от многого возникает желание избавиться, стоит только раз испытать сомнение. Оно вибрирует. Пульсирует. Зарождается, как язвочка на нёбе - ее постоянно хочется трогать языком, пока не загноится, не расширится в глубокую кровавую рану, теребить, бередить, словно есть внутри что-то живое, что помогает, расширяет червоточину с той стороны... я отдаю плед в руки девушки, в сердце калифорнийской столицы едва не ставшей жертвой изнасилования и, может быть, убийства, но в какой-то момент перед моими глазами предстает размытый, дрожащий в песчаном ветре образ женщины, в далекой жизни ставшей жертвой ничем не отличающихся поступков - преступлений против человечности, как любят говорить на громких слушаниях в судах да конвенциях - и не оставившей после себя ничего, кроме жертвенной белой одежды да крови на нескончаемом сером песке. И от того я не сразу понимаю, что принимает теплую материю светлая, тонкая рука, а не смуглые обветренные пальцы в причудливой росписи национальных узоров. Что смотрят на меня серо-зеленые глаза в обрамлении слипшихся от затаенных слез ресниц, а не испепеляют карие из-под полога порванной чадры. В ставшем тяжелом воздухе собственная рука повисает, будто обрезанная от нервов и мышц. Только под пальцами мягкий, продавливающийся от прикосновения плед, а не ребристая рукоять нагревшегося от тепла тела пистолета.
Как вспышка.
Белый сон человека, безнадежно больного раком.
Даже просидев несколько секунд - что там, вторую минуту - напротив девушки за столом, я все еще не могу до конца придти в себя, и задаю ей эти вопросы так спешно только затем, чтобы не потерять собственные мысли. Я снова прячусь за этим двуличием. Снова меряю циничным отрезом.
А вроде бы, чем они отличаются друг от друга?..
Я стараюсь слушать Денивел, а не собственные мысли, какими бы громкими они теперь не казались. Делаю пометки в блокноте, который уже дожидался на столе, явно оказавшись в помещении раньше нас, но не опускаю для этого взгляда: кажется, зрительный контакт необходим больше мне, чем с трудом преодолевающей тяжесть не угасшего еще воспоминания девушке.
Конечно, — к бумаге, постепенно укрываемой мелким убористым почерком, я обращаюсь только когда смущение от подробностей рассказа становится невозможно скрывать и Денивел заметно схлынивает с лица - мне не хочется волновать ее еще больше, поэтому слова я подкрепляю уверенным, утверждающим кивком, — любая информация, которую вы не захотите раскрывать, останется между нами, — и мысленно дополняю: и прокурором, вскоре вновь обращаясь в слух.
Мона появилась в дверях комнаты настолько ко времени, словно только и ждала под дверью, когда девушке станет совсем невмоготу, а ее рассказ приблизится к завершению: после короткого стука, не имеющего никакого значения, кроме предупреждения, женщина плавно вошла в помещение с небольшим пластиковым подносом в руках (мельком бросив на него взгляд, я без труда «опознал» главного фаворита буфета, на котором всегда ютились, как в тесном студенческом общежитии, чашки и стаканы, словно места другого не было), на котором пристроились две чашки: одна с кофе, вторая с чаем - меня приятно удивило то, что добрая душа Моны поделилась «пакетиком» из личных запасов. Цветастый ярлычок был, очевидно, не из общих запасов сотрудников.
Ну же, — женщина протянула девушке упаковку бумажных платков, заметив, что Денивел пускай не рыдает, но уже роняет слезы. Поставила рядом на стол чашку. Бросила в мою сторону взгляд, как клюнула.
Не думаю, что после больницы он увидит еще что-то, кроме зала суда и своей новой камеры, — я произношу это тихо, практически шепчу себе под нос, но Мона все равно остается недовольна высказыванием, и, прежде чем выйти из комнаты, серьезно хмурит брови. Несмотря на то, что она вот уже сколько лет носит жетон сержанта, характер и самоопределение в жизни ничуть не мешают ей держаться с капитанской уверенностью. Когда дверь за ней закрылась, мы смогли продолжить.
Формальности. 
Запуганная, избитая, Денивел не вызывает у меня жалости - только переживание. И уважение. Ведь ей хватает сил держаться достойно даже после близкой угрозы физической расправы, ей хватает уверенности подняться, оставаясь со мной наедине, а не требовать присутствия только лишь сержанта женского пола, чтобы все корректно, все по правилам, как в аэропорте на пограничной проверке прилетающих: она понимает, что мы не в той ситуации, чтобы быть друг другу кем-то, кроме пострадавшей и безликого, бесполого, лишенного возраста и иного социального положения, представителя закона.
Я могу сделать снимки? — фотоаппарат здесь тоже есть. Старенькая рабочая «мыльница», прикорнувшая прежде на блокноте, но после начала записей сдвинутая на дальний край стола.
Она снимает одежду до белья, а я тянусь к камере.
Она показывает синяк, вытягивая тонкую белокожую руку, а я думаю о том, что совсем ведь еще ребенок. Даже без паспортных данных, которые мы, конечно, перепишем, но потом, пока это ждет, даже без них понятно, что передо мной стоит подросток с тонкой, оформившейся, но все еще в чем-то нескладной фигурой. Даже не девчонка из клипа «Crazy» - если бы не рассказ про магазин специфического содержания, так вовсе можно было бы принять за дочь образцовой американской семьи.
Нужно будет переписать ваши данные, — подхожу ближе, после небольшой паузы приподнимая к верхнему свету руку девушки и делая быстрый снимок - о художественной ценности не возникает никакого беспокойства, когда речь идет о рутинном и скверном, — и я попрошу патрульных проводить вас домой, — фотографируя отметины на животе Денивел, я продолжаю с ней говорить: спокойно, размеренно. Мы никуда не торопимся. Никто не подгоняет в спину. Камера послушно фиксирует яркие на светлой коже гематомы, способные доставить немало болезненных ощущений в дальнейшем, — все, — камеру - к блокноту. Личное пространство - владельцам, — документы? — оборачиваюсь, уже снова стоя со своей стороны стола, и напоминаю о том, что говорил несколько секунд назад, — не торопитесь. Если нужно время придти в себя, то - сколько потребуется, — улыбка получается усталой.
Дешевый растворимый кофе приходится как нельзя кстати: поднимая со стола кружку, я делаю большой глоток и в этот момент практически ощущаю себя целым, но обманываться долго не приходится - невыносимое чувство возвращает вновь и вновь в бестолковому балансу египетского суда, где на одной половине перо, на другой душа, девушка из одного времени, девушка из другого, разные, сколотые, еще обладающие лицами, но в памяти с ними расстающиеся.
Я посоветовал бы воздержаться от поздних прогулок, — прислоняюсь к краю стола, — по крайней мере в этом районе, — и слегка пожимаю плечами: не преследуя цели запугать Денивел, я в самом деле достаточно близко подступаю к этой грани, а потому стараюсь обойтись общими фразами, — здесь не спокойно. Несмотря, — короткий кивок с намеком на окружающее пространство, и новый глоток кофе - я выпиваю такую кружку за три, четыре, сказывается опыт жизни на износ по несколько месяцев кряду, — на близость полиции,поэтому я против, чтобы дочь ходила одна. Поэтому я всегда ставил патрульных по этому кварталу, когда еще был их руководством.

+1

10

Я стараюсь быть храброй. Стараюсь быть смелой. Стараюсь не выглядеть размазней и тряпкой перед этим человеком, но…Кому из нас больше нужна моя храбрость? Ему или мне?
Очевидно, что мне.
Чем больше я пытаюсь сделать вид, что могу легко все это перенести и пережить, тем больше сама в это верю. И не важно, какими усилиями я заставляю себя держать эту маску спокойствия, а не биться в истерике. Я и так позволила себе разреветься в твоем присутствии. Показала, что на самом деле у меня есть слабости, и я ничем не отличаюсь от других людей. Я точно так же боюсь, испытываю шок и потрясение. Я точно так же не знаю сейчас, куда мне себя вести и как жить дальше, чтобы не испытывать этот страх бесконечно долго. Я не хочу, чтобы тени прошлого преследовали меня в будущем, но боюсь, что именно так и произойдет. Боюсь, что не смогу больше идти по улице, не оглядываясь все время назад. Боюсь, что буду видеть подвох и угрозу в каждом встречном человеке, который по какой-то причине будет казаться мне подозрительным.
- Конечно. Вы можете сделать снимки.
Я знала, что так будет. Более того, я готова выглядеть в каком угодно свете, лишь бы этого ублюдка посадили за решетку. Я мечтаю, чтобы он остался там на максимально долгий срок. Может быть всякое и, скорее всего, я не первая его жертва. Не первая, но, надеюсь, последняя. Мне становится жутко от мысли, что кому-то повезло меньше, чем мне. Мне страшно, но я представляю, как другие девушки мучаются осознанием того, что их изнасиловали, использовали, избили и выкинули. Если они, конечно, еще могут мучиться…
От этой мысли по моему не совсем одетому телу волной проходит дрожь и я морщусь словно от зубной боли. В этот момент капитан увековечивает синяки на моем теле с помощью недорогого и старенького фотоаппарата. Внешне я остаюсь при этом безразличной, но внутри меня какой-то нездоровый цинизм восклицает: «Может будешь позировать ему, ты же умеешь». Я злюсь на себя за то, что такие мысли вообще приходят в голову. Это неуместно. Это мерзко. Но, судя по всему, сущность модели готова прорваться в любой ситуации и при любом раскладе.
До боли закусываю себе губу и даю тебе покончить со снимками. Покорно киваю головой, когда ты сообщаешь, что до дома меня проводят патрульные. Я была бы рада, если бы меня проводил ты, потому что за этот короткий срок я научилась доверять свою жизнь именно тебе, а не кому-то другому. Но я не собираюсь спорить. Я не собираюсь даже простить тебя об этом. Я знаю, что для тебя это только работа, а я всего лишь очередная жертва преступления, которое тебе удалось раскрыть и даже стать его свидетелем. Однако я помню, сколько в тебе было ненависти к этому мужчине, как в твоих глаза плескался гнев и презрение. Я помню все это. И я никогда этого не забуду наравне с тем, как никогда не забуду глаз моего несостоявшегося насильника. Вы сыграете на контрасте друг друга. Тебя я запомню как лучшего мужчину в моей жизни, а его, напротив, как худшего подонка на свете. Это будет не трудно – мужчин в моей жизни не так уж много.
Все еще стоя в джинсах и бюстгальтере, я тянусь рукой к кожанке и извлекаю из нее паспорт. Протягиваю его тебе, и на секунду наши пальцы касаются друг друга. Однако, ничего в этот момент не происходит. Никакого природного магнетизма и искр, которые показывают в фильмах между жертвой и ее героем. Оу, ну, наверное, этого не происходит потому, что я лесбиянка, а у тебя таких спасенных девочек за годы наверняка набралось целый вагон, так что уже не торкает. Я думаю об этом и торопливо надеваю на себя все то, что успела снять. К счастью, меня уже не колотит дрожь и зубы не стучат. Внешне я, наверное, выгляжу вполне нормально, если не считать синяков на моем теле, но их можно легко скрыть. Но даже думая о том, что все должно быть нормально, к зеркалу я не подхожу. Не хочу видеть свои глаза.
Пока ты переписываешь данные из моего паспорта, я успеваю сделать пару глотков принесенного для меня чая, который без излишеств, но с заботой приготовила та добрая женщина. Если честно, такие сочувствующие люди в полиции дают мне надежду, что еще не весь этот мир прогнил и очерствел.
- Прошу простить мне мою навязчивость, но не могли бы Вы мне дать свой номер. Обещаю, я не буду звонить просто так, звать Вас на ужин или обед, просто… Мне будет спокойнее знать, что в случае чего-то настолько же экстренного, есть кому позвонить.
Кажется, я даже краснею, когда произношу это. Тем не менее, я получаю желаемое. Нет, честное слово, не будет никаких случайных звонков и прочего. Я не из тех девушек, что навязываются. К тому же, зачем мне навязываться мужчине? Все дело только в моем личном страхе.- До свидания, капитан Хартвел, - c этими словами я выхожу из кабинета и прикрываю за собой дверь. Снаружи уже ждут патрульные, готовые доставить меня домой в целости и сохранности.
Какое счастье, что я могу наконец-то убраться отсюда и забиться в самый дальний угол моей квартиры.

Отредактировано Denivel Mouri (2016-03-06 22:46:16)

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » in this matrix, it's plain to see