Вверх Вниз
Возможно, когда-нибудь я перестану вести себя, как моральный урод, начну читать правильные книжки, брошу пить и стану бегать по утрам...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, ноябрь.
Средняя температура: днём +23;
ночью +6. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Последняя черта


Последняя черта

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Последняя  черта

Rosemary & Nicholas
24 января 2016
Шарлотт, госпиталь

Новый день. Новая битва за право жить. Но кто-то уже давно обвел красным маркером дату в календаре. Дату, после которой их всех не станет.
Сегодня или завтра. Да какая разница! Всё, что остается – это любить друг друга и надеяться, что когда-нибудь будет лучше.
Остается лишь выживать, раздражая врагов.

[NIC]Rosemary Franklin[/NIC]
[STA]Ещё одно мгновенье на двоих[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/28cps.jpg[/AVA]
[LZ1]РОЗМАРИ ФРАНКЛИН, 28 y.o.
profession: химик;
husband: Nicholas
child: Lily Agness
[/LZ1]

Отредактировано Amelia O'Dwyer (2016-10-08 18:15:45)

+2

2

     Мир разваливается на части. С каждой минутой, с каждым часом от него откалывается маленький кусочек, который улетает куда-то в небытие. С каждой минутой, с каждым часом что-то остается в прошлом, что-то остается пятном воспоминаний, рамкой без фотографии, альбомом без картинок, музыкой без нот, предложениями без слов. Что-то теряется, что-то уходит. И это что-то – вся жизнь, весь привычный мир, который когда-то окружал.
     Тяжелая бессонница. Она обнимает своими руками, подобным веревке, каждую ночь. Трудно уснуть, трудно проснуться. И всё, чего хочется – это забиться в угол и остаться там навсегда. Хочется стать невидимкой для всего внешнего мира, закрыться в квартире, окружив себя любимыми людьми. Но это всё из разряда невозможного. Остается лишь ждать, положив рядом телефон. Ждать, вздрагивать от каждого шороха, от каждого писка аппарата и от того, что ребёнок очередной раз нашел пульт от телевизора и теперь пытается пробить им дырку в трубе с горячей водой.
     Раз за разом улыбаться, когда больше всего хочется забиться в истерике. Раз за разом говорить, что всё в порядке, когда всё не в порядке. Розмари так часто врала родителям, что уже и сама начинала верить в собственную ложь. У них всё хорошо, у них всё замечательно, как и должно быть у среднестатистической семьи с маленьким ребёнком. Они счастливы, они ходят гулять по выходным. Вечерами читают сказки маленькой Лили, а по утрам играют в кубики. Придумывать оказалось легко, но слишком неудобно. Розмари не хотела врать, не хотела рассказывать о том, чего не было. Но так было проще, так было… правильней?
Врала Розмари и Нику, если понимала, что так будет лучше, что ему так будет спокойней. Она не жаловалась на бесконечные ночи, проведённые без сна, не рассказывала и о непрекращающейся головной боли, что сводила её с ума. Не рассказывала о важных вещах, которые он должен был знать. Николас должен был знать, что Роуз не спит, тихо лежа в его объятиях. Он должен был знать и о том, что стоит ему уйти из дома, как она принимается искать пятый угол в маленькой спальне. Но он не знал, а если и знал, то не показывал ей эти знания, за что Розмари была ему благодарна. Она бы не пережила. Не смогла бы. Ей хотелось, чтобы он был спокоен, чтобы хотя бы внутри их маленькой семьи его ничего не беспокоило. Чтобы его ничего не вол-но-ва-ло.
     Однако желание оградить и уберечь посещало не одну Розмари. Николас не отходил от неё и от маленькой дочери. Каждую свободную минуту он проводил дома, не спуская с них обеих глаз. С одной стороны Розмари это нравилось. Нравилось, что Ник был в зоне доступа и не нужно было переживать, придет ли он сегодня домой. Нравилось, что всегда можно было спрятаться в его объятиях от жесткого мира. Но с другой стороны, его неотлучное бдение около них двоих лишь доказывало, что в их жизни наступил беспросветный мрак. Их сопровождает смерть. Каждый день, каждую ночь, каждую неделю или месяц они вынуждены кого-то хоронить, приносить кому-то цветы на кладбище. Чёрный цвет стал цветом их мира. Чёрная одежда, чёрные круги под глазами. Чёрное, чёрное, чёрное. Никаких иных цветов и оттенков не существует. А существовало ли когда-то?
     Когда всё стало так ужасно плохо? Когда всё начало рассыпаться в руках? Чёткий ответ Розмари едва ли могла дать. Она так привыкла к такой жизни, что на некоторые детали уже и вовсе не обращала внимания. Роуз заставила себя сосредоточиться на Николасе и маленькой дочери, которая стала их личным маленьким солнышком. Лили росла и привносила в их жизнь разнообразие и немного веселья. Никогда точно нельзя было сказать, чем сейчас занята девочка. Она вела себя так тихо, так незаметно, на деле доламывая что-нибудь очень нужное. Именно благодаря её ручкам Розмари и Ник уже дважды лишились телефонов. Ребёнок знал корень всех зол и с ним целенаправленно боролся. Единственный, кто не пытался спрятаться в раковинку, подобно улитке.
     Детская непосредственность сбивала с толку, сбивала с мыслей. Как бы тяжело ни было, как бы ни хотелось плакать, трудно было отказать полуторагодовалому малышу в чтении детской книжки или игре в прятки. Лили – это был именно тот механизм, который заставлял стоять на ногах, цепляться зубами за жизнь и верить в то, что всё непременно станет лучше. Одно время Розмари хотела отправить дочь к своим родителям. Она боялась за девочку. Боялась и за себя с Николасом. Роуз слишком хорошо понимала, что манипуляции детьми – именно то, на чем строится большая часть криминала. А они оба слишком сильно любили крохотный комочек, чтобы позволить беде с ним случится. Однако ссылка ребёнка – это был не выход. Это был не вариант. Стоит в их доме затихнуть детскому смеху, как всё погрязнет в тоске и унынии. Так долго бороться, чтобы так же легко сдаться? Разве это было про Франклинов? Нет, поэтому малышка Лили и осталась рядом с мамой и папой, добавляя хоть немного ярких красок в их жизнь. В буквальном смысле.

     Сегодня был один из тех дней, когда Николасу всё-таки пришлось уйти, а Розмари пообещать, что они с Лили останутся дома. Сдерживать обещание утром было легко. Лили увлеченно доламывала конструктор, а Роуз пыталась её уговорить, что он создан для того, чтобы строить, а вовсе не ломать. Но куда там. Девочка делала то, что хотела, иногда просто не обращая внимания на мать, а иногда принимаясь громко плакать, извещая всех соседей в округе, что её лишили любимого развлечения. Лишать конструктора её никто не собирался. На второй час бесполезных объяснений и предложений Розмари и вовсе отстала, найдя себе занятие интереснее, чем приставания к ребёнку, который был в состоянии и сам себя развлечь.
     Розмари ни на секунду не забывала, что Николас где-то там, за чертой безопасного мира. Ей хотелось звонить ему каждый десять, нет, пять минут, убеждаться, что с ним всё в порядке. Но зная, что так он только разозлиться, Роуз держала себя в руках. Молча смотрела на часы, бестолково крутила в руках телефон и возвращалась в комнату, которая служила детской. Пусть хотя бы один человечек будет под её присмотром, пока она пытается читать книжку.
     Всё было более или менее хорошо. Где-то до часу дня. Затем началась очередная война с девочкой. Лили отказывалась укладываться спать, хотя раньше всегда засыпала в это время на ходу. Розмари только что клоуном вокруг дочери не ходила. Ничего не помогало. Даже любимый метод «отстать» и тот не помог. Сначала Лили просто хныкала, а потом принялась плакать, норовя поднять на уши весь район. Через час оставался лишь один выход: плюнуть на глупую затею. Но ребёнок же должен спать днем. Всё это они уже проходили. Днём девочка плачет и не спит, а потом к чёртовой матери ломает весь режим дня. Оставался в рукаве ещё один метод борьбы, правда, для этого нужно было нарушить своё обещание и выйти на улицу. Им нужно было всего полчаса, всего небольшая прогулка около дома. Николас и не узнает, ему ведь никто об этом не скажет. Да и за полчаса в радиусе собственного двора с ними вряд ли что-то случится, правда ведь?
     Розмари терзалась, мучилась сомнения, но, в конце концов, решила, что собственные нервы ей дороже. Не Нику потом восстанавливать режим дня Лили, а именно Роуз. Весьма сомнительное удовольствие. Лучше послушать недовольство Франклина, если он узнает, чем заиметь проблемы куда поважнее.
     На улицу они вышли. Лили сразу заметно повеселела и перестала плакать. Она всегда любила гулять, ей очень нравилось приставать к несчастным, просто проходившим мимо животным. Исключительно из любви девочки к собакам и остальным четвероногим друзьям человека, пес Джо оставался псом Джо и никогда не приходил к ним в гости. Во избежание слёз ребёнка.  И психологической травмы собаки.
     Девочка бегала, Розмари слонялась по близости, не спуская с ребёнка глаз. Гулять за руку Лили отказывалась. Проявляла характер, который не столько умилял, сколько заставлял задуматься. Проблем они, конечно, не оберутся, когда малышка подрастет. Может быть, она ещё долго будет вот таким маленьким пингвинчиком, бегающим по тротуару? Розмари надеялась, но не особо верила. Слишком быстро девочка превратилась из аккуратного розового свертка в ураган на двух ножках. В ураган, который сейчас норовил выскочить на проезжую часть дороги. Здесь редко ездили машины, но, тем не менее, ребёнку нечего было делать на дороге.
- Лили, вернись на тротуар, - удивительно, но девочка послушалась. Подобрала какую-то палку и теперь усиленно колотила ею об бетон. Удивительно, этот ребёнок никогда не скучал. Вечно находила себе какое-то занятие и предавалась ему. Лучше бы спала так. Но, кажется, Розмари слишком много хотела.
     Они спокойно шли по тротуару, ища глазами что-нибудь интересное. Было слишком тихо. Никто не гулял, все малыши сейчас спали. Кроме Лили, которая уже совсем успокоилась и даже позволила взять себя за руку, второй по-прежнему колотя палкой по тротуару. Розмари показывала ей предметы, объясняя, что они означают. Развлекала и себя и ребёнка. Идея выйти погулять оказалась вовсе не такой уж и плохой, пока…
     Пока сзади них не раздался визг шин, разрезающий воздух. На них на огромной скорости неслась машина, один из тех дорогих автомобилей, которых по всему городу, если не по штату, можно пересчитать поштучно. Затормозить водитель не успевал, да и не пытался. Он целенаправленно выруливал на тротуар именно в том месте, где с дочерью за руку шла Розмари.
Слишком поздно. Слишком поздно девушка услышала автомобиль. Усыпленная спокойной обстановкой, детским лепетом и пустой дорогой впереди, Роуз и не думала, что что-то может случиться. Но что-то могло и что-то случилось. Убирая с дороги их, выводили из игры Николаса. Кто-то действовал нечестно, кто-то, кто сейчас разгонял машину так, чтобы остановиться вовремя не было никакой возможности.
     Розмари не успела сделать ничего. Отскочить, убежать, оттолкнуть девочку. Ничего. Разве что принять удар на себя, защитить Лили. Но это была слабая защита и вряд ли она спасала.
     Глухой удар. Хруст сломанных костей. Острый запах крови, разливающейся по тротуару безобразным алым пятном. Испачканная одежда, неестественно вывернутая рука. След, оставшийся от колес машины, что уехала по своим делам. И тишина. Мёртвая тишина.

     Светлая палата госпиталя. Витающий в воздухе запах чистоты и стерильности. Размеренный писк приборов, слабое дыхание и чуть ускоренное сердцебиение. Бледное лицо, сливающееся с белой наволочкой подушки. Белый бинт лишним пятном выделяющий на тёмных волосах. Бесконечные провода, тянущиеся от, казалось бы, уменьшенного в размерах тела, ко всевозможным аппаратам. Медсестры, деловито снующие из палаты в коридор и обратно. Усталый врач с очками-половинками на носу, нахмуренно изучающий показатели. Закрытые жалюзи, сквозь которые едва виден бесконечно длинный коридор. Яркие лампочки, освещающие каждый уголок. И тишина. Мёртвая тишина вокруг, растворённая в безысходном отчаянии и слабой, но всё ещё живой, надежде. Тишина.

[NIC]Rosemary Franklin[/NIC]
[STA]Ещё одно мгновенье на двоих[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/28cps.jpg[/AVA]
[LZ1]РОЗМАРИ ФРАНКЛИН, 28 y.o.
profession: химик;
husband: Nicholas
child: Lily Agness
[/LZ1]

Отредактировано Amelia O'Dwyer (2016-10-08 18:16:06)

+2

3

Тишина. Мертвая тишина, поминальной колыбелью убаюкивающая последние надежды на скорейшее исцеление жалкого мирка, добровольно отдавшегося в рабство тьме; страху, боли и отчаянию, сковавшим нерушимой цепью человеческие сердца. Тишина, томным соблазном нашептывающая на ушко выход, единственный возможный из этого адского котла. Из раза в раз она вторила не делать глупостей, прекратить бессмысленные попытки противостоять судьбе; она звала за собой, раскрывая свои безмятежные объятия. Минута, три выстрела и…тишина, ранее спасательным кругом вечно поддерживающая на плаву, тогда как сейчас ядовитой змеей все туже обматывающая шею. Эта гребанная тишина, отравляющая каждую ночь и каждый день следующая по пятам мерзкой, изуродованной солнечными лучами тенью.
   Ночь незваным и совершенно нежеланным гостем в который раз посетила их небольшую обитель, проникая в самые потаенные места и поудобнее устраиваясь, заведомо останавливая время. Уж больно ей хотелось узреть очередное зрелище, не уступающее своим вандализмом гладиаторским боям или бойне быков, разрывающих несчастных рабов на части. Она ждала продолжения, ждала, когда эти двое снова вступят в борьбу с неизбежным, когда они в очередной раз в смертельной схватке сцепятся с бессонницей, когда же они наконец…перестанут цепляться за жизнь, держаться друг за друга, опустят руки и признают поражение. Этого ждали в особенности те, кто уж давно поставил на их жизнях жирный крест.
   Часы на кухне едва слышно отбили два, когда он закрыл книгу и положил ее на стол, рядом с недопитой и уже давно остывшей чашкой кофе. Никогда, даже в самые тяжелые времена, когда приходилось целыми сутками стоять на своих двоих, не позволяя себе и мысли о свободной минуте, дабы можно было хотя бы перевести дух; даже тогда он не притрагивался к этому отвратному напитку, перебиваясь крепким черным чаем. Никогда, вплоть до того самого момента. Протерев пальцами уставшие глаза, мужчина встал из-за стола и подошел к тщательно завешенному плотными шторами окну. Его босых ног тут же коснулся леденящий лунный свет, предавший и без того бледной коже поистине мертвый оттенок. На улице, словно в совершенно ином мире, неистово задувала метель. Мафиози мысленно представил, как беспомощно к земле склоняют кроны деревья, подчиняясь резким снежным порывам; как перед взором тянутся пустые улицы, грозным эхом стонущих домов гонящие прочь любое живое создание; как снег, едва ли долетая до безлюдных тротуаров, растворяется в ночной глуши. Ник представил это себе настолько ясно и четко, словно то происходило наяву, а не в его сонном воображении, что чуть было не распахнул шторы, вовремя успев себя отдернуть. Вернувшись к столу, он взял дрожащей рукой чашку и вылил остатки содержимого в раковину. Темная жидкость оставляла на керамической поверхности грязный след, в темноте напоминающий засохшие шмотки крови. Вымыв кружку и поставив ее на полку к остальным, мужчина вытер о висящее на стене полотенце руки и в последний раз бросил взгляд в сторону окна, по неизвестной причине тревожащего душу.
   Бесшумно зайдя в спальню, Николас подошел к крохотной детской кроватке и проверил спящую в ней Лили. В углу комнаты тусклым светом горел светильник, не позволяя тьме всецело овладеть этой комнатой. Поцеловав дочку и поправив на ней воротничок пижамы, мужчина осторожно сел на постель, находящуюся буквально в метре от кроватки Лили. Стянул с себя домашнюю футболку, положив ее на прикроватную тумбочку, вытащил из кармана штанов сотовый с потухшим дисплеем и водрузил тот поверх футболки. Несколько минут просидев в тишине, он потянулся к своей подушке, проверяя под ней наличие заряженного и снятого с предохранителя пистолета. Делал мафиози все как можно тише, с присущей ему методичностью и аккуратностью, пусть знал, что некого будить в этой комнате, кроме полугодовалой малышки. Растянувшись в полный рост и перевернувшись на другой бок, Франклин зарылся носом в любимые волосы, обнял Роуз и нежно притянул ее к себе. Знал, что не спала; знал, что проклинала каждое мгновение, лишенное сна. Знал и все равно надеялся, что этой ночью сможет ее защитить, подарить ей хотя бы самый жалкий клочок того времени, коего она была несправедливо лишена, ответив ему согласием. Он не мог даже думать о сне, вслушиваясь в ее неровное дыхание, словно в какой-то момент оно могло вовсе исчезнуть. Как бы мафиози хотел, чтобы это было обыкновенной паранойей, и как же он жалел, что это не было таковым. Лучше сойти с ума, лучше умереть, чем жить так, давясь собственным страхом. В тишине, в разрывающей барабанные перепонки тишине он лежал, чувствуя руками каждый рывок ее пока еще живого сердца и проклиная себя за одну только мысль о том, что оно может когда-нибудь остановиться. И если бы не эти чертовы мысли, если бы не ее прерывистое дыхание, порой замирающее на целую вечность, если бы не его смердящий страх – он бы вряд ли услышал, как сквозь тишину прорезается скрип.

   Звонок. Как же не вовремя. Не опуская оружия, мафиози вытащил из кармана пиджака – впервые за долгое время он соизволил надеть деловой костюм, -  телефон и взглянул на дисплей, на котором светился неопознанный номер. По телу пробежалась ледяная дрожь, а руки мгновенно вспотели. Он представлял, насколько дурную весть ему мог принести этот звонок, и потому не мог себя заставить принять вызов. Гнусная мелодия разрывала совсем недавно воцарившее в помещении молчание, повторяясь все снова и снова, и никак не желая замолкать. Бросив взгляд на четыре бездыханных тела, развалившихся на полу в самых различных позах да с раздробленными металлом черепами, мужчина уверенно всадил в каждое еще по паре-тройке пуль, после чего со свистом втянул носом воздух, через несколько секунд с удивительным спокойствием выпустив тот на свободу. Нажав кнопку вызова, он приложил телефон к уху, ожидая неизвестного. До слуха тут же донесся томный женский голосок: -  Соскучился, Никки? – Сердце мафиози на мгновение остановилось, а мозг отказывался воспринимать услышанное и вспоминать тот самый голос, который тусклым воспоминанием вылетел из динамика сотового. От него не требовалось ответа. Он молчал, прекрасно понимая, что ему предстоит услышать. И уже целенаправленного двигался в сторону лифта, оставляя мертвецов на совесть обслуживающего персонала отеля. – Что же ты молчишь, милый? Скажи хоть слово, хочу услышать твой голос. – Хотела услышать не голос, а то отчаяние и страх, коими тот был целиком и полностью пропитан. Фраклин терпеливо дождался лифта, зашел внутрь и ткнул дулом пистолета на этаж парковки. – Не думал, что тебе хватит смелости объявиться снова. – С некой издевкой бросил мужчина в трубку, наблюдая за тем, как загораются над головой цифры одна за другой: двенадцатый этаж, одиннадцатый, десятый. На той стороне затаилось молчание, удивление и легкая неуверенность, которые в скором времени наверняка сменятся лютой злостью и…тревогой. Шестой, пятый, четвертый. – Не думала, что ты доживешь до этого дня. Уж прости, дорогой, что сомневалась в тебе. – Как же его бесила эта болтовня. Третий, второй, первый. – Уж прости, что разочаровал, - лифт остановился и спустя несколько секунд распахнул двери, - Довольно с любезностями. Что тебе нужно? – не отвлекаясь от разговора, мафиози выискал в ряде других свою машину и стремительно направился к ней. Он уже знал, куда поедет; знал, кому первым делом позвонит; знал, что убьет эту суку при первой же возможности; но не знал, успеет ли вовремя.  Ник уже открывал водительскую дверь, когда вновь до слуха донесся женский голос. – Ничего особенного. Просто думала, что тебе интересно будет знать, что твоя послушная женушка с дочерью решила съездить, навестить свекровь. – Жуткий грохот хлопнувшей дверцы замершим в воздухе эхом отлетал от бетонных столбов и стен. – Неужели тебе мало? – то был не человеческий голос, а скорее звериное рычание, - Тебе мало было развлечений? Неужели ты забыла, как твой смердящий дешевыми проститутками женишок извивался на моем ноже, как предлагал тебя в уплату долга? Или ты забыла, как медленно и мучительно подыхал твой сынишка; как ты подкупала врачей, лишь бы они спасли твое единственное сокровище, обколовшееся наркоты? Так вот позволь мне тебе напомнить, падаль. Если с их голов упадет хоть волос, если ты хотя бы посмотришь в их сторону – я найду тебя и тогда те долгие годы, что ты прожила в одиночестве и надежде мне отомстить, покажутся тебе раем. – Сев в машину и заведя двигатель, он быстро вырулил с парковки, выезжая на проезжую часть. – Ты меня не убьешь. – Ранее уверенный и склизкий голосок в миг осел и заметно подрагивал. – Нет, дорогуша, не убью. – Пролетев на первый же красный свет и проигнорировав возмущенные гудки других автомобилистов, Николас выехал на встречную полосу, с которой через двести метров заехал на мост – он двигался по самому кротчайшему пути до ближайшей к их дому больнице с отделением скорой помощи. – Это слишком просто.

   Белые халаты мелькали перед глазами на фоне белых коридоров с бесчисленными белыми дверями и белыми лампами, на сомнительно белых проводах свисавших с потолка. За спиной раздавались крики, предупреждающие о том, что в реанимационное отделение посторонним проходить нельзя, как и том, что полиция уже вызвана и прибудет с минуту на минуту, а потому благоразумнее будет бросить оружие и сдаться. Он не слышал ничего, кроме пульсирующей крови в висках. Любой смельчак, решавший остановить обезумевшего психопата, встречался тет-а-тет с пронзительным взором дула пистолета и тут же отступал, отказывая обворожительной красавице в свидании. Когда шум и визги напуганных больных стали невыносимыми, мафиози сделал два предупреждающих выстрела. Послышался грохот разбивающего стекла, с потолка полетели осколки лампы, после чего возбужденная и взбудораженная аудитория, наконец, заткнулась. Николас развернулся и толкнул правым боком дверь, ведущую в реанимационное отделение.
   Отыскав нужную палату, он влетел внутрь с такой скоростью, что чуть не снес небольшой столик, на котором в гордом одиночестве стояли увядающие цветы. Его мечущийся взгляд тут же зацепился за бледное лицо жены. Любимое лицо, на котором он так хотел вечно лицезреть счастливую улыбку. Посиневшие губы, с которых так часто срывались слова, больно ранившие и в тоже время исцеляющие душу. Потухшие глаза, блеск которых никогда не оставлял его равнодушным. Едва ли слышав писк аппаратов, следящих за показателями жизнедеятельности, он чувствовал, что она жива. Судьба бы сто раз подумала, и даже тогда вряд ли бы отняла у Николаса Франклина его любимую. Не настолько она глупа, чтобы в последствии в страхе ожидать, когда этот человек сведет с ней счеты. Мафиози сделал шаг вперед и, словно очнувшись ото сна, заметил врача, потянувшегося к капельнице с полным какой-то прозрачной дрянью шприцом. – Руки! – Ник рефлекторно поднял на пожилого мужчину в халате ствол. Что сказать, он был готов без разбирательств застрелить его, лишь бы он отошел от нее. Лишь бы он не мог причинить ей зла. – У тебя есть одна секунда, чтобы выйти, иначе я проделаю дыру в твоей башке, - врач выпрямился и чуть приподнял руки, но от Розмари не отходил. Ник сделал шаг вперед и уже хотел нажать на курок, - Ей нужно вколоть обезболивающее. Всего один укол и я уйду. – он снова потянулся к трубке капельницы, едва ли представляя, что могло произойти в следующую секунду. Выстрел. Пуля насквозь пробила ладонь, в которой врач держал шприц. Его крик и довольно таки скудные ругательства нисколько не зацепили мафиози, наоборот только разозлили, - Я сказал, пошел прочь! – Франлкин больше не мог ждать, когда его приказ будет исполнен, а потому подошел, схватил врача за шкирку и выкинул из палаты, нисколько не обращая внимания на испуганные возгласы из коридора и жалобные стоны. Закрыв дверь и опустив все жалюзи, мужчина убрал пистолет за спину и подошел к любимой. Он коснулся своей ледяной рукой ее щеки, поднялся к холодному лбу, наполовину покрытому бинтовой повязкой, провел по волосам, после чего нагнулся и коснулся легким поцелуем ее губ. Знал, что не ответит, но для него в тот момент это было так же необходимо, как обычному человеку необходим кислород. – Слава Богу, - прошептал он почти сорванным отчаянными криками голосом. – Прости меня, Рози. – он нежно прижался к ее щеке, чувствуя, как ее мягкие ресницы щекочут его висок. – Подожди, я сейчас, - мафиози выпрямился, до последнего не отрывая руки от любимой. Открыв верхний ящик тумбы с медицинскими препаратами, Франклин отыскал шприц со знакомым ему обезболивающим и сделал укол.
   Выдохнув и едва ли успокоившись, он присел рядом с Роуз, не уставая касаться ее, убеждаясь в том, что она действительно жива. Глаза непривычно резало от облегчения и…счастья. – С Лили все хорошо, - Слова давались нелегко. Он буквально выдавливал их из себя. Так хотелось сказать, что он ее любит, что больше никогда не оставит ее одну, что ей больше ничего не угрожает. Вот только врать не смел. Да и новость о том, что их дочка вне опасности, как ему казалось, для нее будет самым лучшим и наиболее действенным лекарством. – Зачем, Роуз? Зачем… Я же просил не выходить без меня. По-человечески просил. – глубоко вдохнув и подняв покрасневшие глаза к потолку, Ник покачал головой. – Ты не хочешь видеть того Николаса…но ты же заставляешь меня им быть.Не надо, Рози, не делай этого.
[NIC]Nicholas Franklin[/NIC]
[AVA]http://s6.uploads.ru/xc29i.png[/AVA]

Отредактировано Shean Brennan (2016-06-23 09:35:57)

+2

4

     Боль полыхает огнем. Боль распространяется по всему телу, вовлекая каждую, даже самую маленькую, клеточку. Боль яркими вспышками, громкими взрывами вгрызается в голову. Боль не желает уходить, ей нравится это тело, она хочет в нем жить. Она хочет ломать хрупкие связи, нарушать упорядоченные структуры и оставлять пепелище там, где раньше что-то было. Она хочет разрушать, она хочет уничтожать всё на своем пути. И некому её остановить. Некому заставить её перестать распространяться волнами от периферии к центру и обратно. Она чувствует себя хозяином и ничего не боится. Но она – всё равно, что гарантия жизни. Пока легкие продолжают принимать в себя воздух, бегущий по прозрачным трубочкам, пока сердце заставляет кровь бегать по сосудам, боль будет продолжать пылать, как костер, в который подкидывают щепки. Она будет играть на нервных окончаниях, на нервных волокнах, на нервных центрах, призывая организм собраться и мобилизовать все свои оставшиеся силы. Она одновременно фактор жизни и фактор смерти. Она… А не пойти ли ей к черту, правда?
     Люди ходят вокруг, суетятся. Они все что-то говорят, они все что-то спрашивают и, не дожидаясь ответа, принимают решение самостоятельно. В голове пульсирует, виски сжимает, а затылок как-будто разрывает на мелкие кусочки. Теплая кровь заливает светлые простыни, некрасивыми каплями падает на пол и собирается в такие же некрасивые лужицы. Каждый вдох дается всё труднее и труднее, сердце же колотиться, будто бежишь и не можешь убежать, будто торопишься, но торопиться уже слишком поздно. Головной мозг посылает всё новые и новые импульсы, проверяя все ли части тела на месте, находит неполадки и запускает систему снова. Снова и снова. Пока кто-то его не отключает, и яркие вспышки болевого огня сменяются абсолютной темнотой.
    Говорят, когда человек умирает, он видит перед собой то ли белый туннель, то ли белый коридор, что в общем и целом одно и тоже. Он видит проход впереди и спешит к нему, стремясь уйти от ослепляющего света. Но ни туннеля, ни коридора Розмари не видела. Не видела она и ангелов, что якобы спускаются, чтобы проводить человека. Она видела лишь темноту, в которой купалась, в которой тонула и ничего не могла поделать. Темнота напоминала ей чернила, напоминала ей ваксу и гуашь, она увязала в ней и боялась навсегда заблудиться в невидимых туннелях собственного разума.
     Говорят, когда человек умирает, время для него замирает. Секундная стрелка как-будто стопориться и не может сдвинуться ни влево, ни вправо. Часовой механизм скрипит и останавливается, не издавая больше ни звука. Розмари казалось, что именно так всё и происходит. Она думала, что умрет на этой жесткой кровати, вдали от родных и близких. А врачи им потом будут говорить, что они старались, но ничего не смогли сделать, слишком большая кровопотеря. Такой расклад Розмари не устраивал. Не хотела она умирать ни сейчас, ни завтра в это же время. Ей нужна была эта жизнь, пусть она и была на лезвии ножа, но лучше так, чем гнить на собственном клочке земли в темноте кладбища. Лучше как угодно, чем стать эфемерным призраком, чем стать памятью в головах других людей, чем стать грубым отголоском воспоминаний. Лучше, чем стать ничем.
    Бороться с темнотой, выныривая из вязких луж, чувствовать, как вновь и вновь в голову вгрызается боль, как снова и снова возвращается сознание. Жмурить глаза от яркого света, морщиться от смешавшихся запахов крови и спирта. В больнице суматоха. В больнице все куда-то бегут, кричат, катят с ужасным грохотом каталки и кресла, бьют что-то стеклянное и открывают жалюзи. В больнице что-то случилось. А может это обычный для неё шум, который случайным людям кажется ужасным.
     Родной голос сквозь шум больницы. И хочется повернуться в его сторону, но боль снова сжимает тисками, заставляя лежать в одном положении. Да плевать на боль! Да плевать на всё! Николас здесь, он пришел. Большего в жизни уже и не надо. Розмари слышит только его, не слышит крики людей, не слышит даже слов врача, который отвечает Нику, ворвавшемуся в палату. Вот кому не писаны правила, да и границы, кажется, тоже не нарисованы. Хочется улыбнуться, но не можется. Хочется сказать ему, чтобы перестал пугать людей, никто её здесь не убьет, но не можется. Остается только лежать, по-прежнему жмуря глаза от боли и с жутким хрипом вдыхать практически стерильный воздух. Остается только представлять, какой он сейчас взъерошенный, напуганный и одновременно злой. Когда любишь, не нуждаешься в зрительной подпитке, воображение все сделает самостоятельно. Воображение нарисует картину, которая окажется правдивой настолько, что станет страшно. Хотя куда страшней, правда?
    Он касается так робко, будто боится, что сломает, порвет тонкую полупрозрачную кожу. Он касается губ, а мозг привычно взрывается всплеском гормонов, требуя новой порции. Левая и не пострадавшая рука тянется по кровати, цепляя складки пододеяльника, но Николас не замечает, занятый лишь тумбочкой с лекарствами. Аппаратура пищит в такт его шуршаниям, а вместо слов с потрескавшихся губ слетают стоны боли. Почему всё так случилось? Почему они должны встречаться в больнице, а не дома в приятной глазу темноте? Кто решил за них, как должна протекать их собственная жизнь? Желание расстрелять весь мир становится все сильнее. Желание убить каждого, кто делает несчастным его, любовь всей её жизни, и маленькую девочку с темными глазками. Убить всех и не пожалеть об этом никогда. Они не Иисус Христос, чтобы прощать кого-то за то, что день за днем их убивают.
     Уходит боль, а вместе с ней уходит и темнота, что будто окружала и забирала в себя. Яркий свет по-прежнему бьет в глаза, но нисколько не мешает. Он окружает ореолом Николаса, делая его практически святым. А для неё  - он и есть святой, кто бы что ни говорил. Пусть пройдут с ним через все те испытания, через которые они пробились вдвоем, пусть похоронят вместе с ним всех родственников и сожгут их вещи, пусть попробуют удержать на плечах храм любви, семьи и детства, а потом только что-нибудь говорят. Всем тем людям, что сейчас причитают за стеклянными стенами, лучше не лезть, лучше не трогать тех, умирает день за днем и всё равно живет.
     - Это… здорово, - практически шепотом отвечает Розмари, думая о том, как там маленькая Лили сейчас. Без родителей. Она никогда не оставалась без них, они всегда были рядом, готовые в любой момент подхватить девочку на руки. Неточным движением Роуз перехватывает руку Франклина, легонько сжимая её. Не только он хочет иметь какой-то телесный контакт. Не он тут пострадавший.
     
     Слёзы текут по щекам, слёзы жгут глаза и спазмом сжимают горло. Слова не идут. Розмари чувствует себя той пятилетней девочкой, которую отругал отец за то, что она свалилась с дерева. Все отмазки кажутся пустыми. Ведь обещала же. Но не послушалась. Не хотела нарушать обещание, но нарушила. Как ни крути, сама виновата. Ладно, что пострадала сама. Пострадал ребёнок. Даже не так. Пострадал маленький ребёнок, который ещё ходит-то неуверенно. Вина стучит в голове, усиливая поток слез, который даже вытереть рукой нельзя. Солёные капли стекают на подушку, пропитывая её. Мокрое пятно становится все больше и больше, захватывая всё новую и новую территорию. Желание биться в истерике тоже растет и растет. Только слезы горю не помогут. Вину слезы не уменьшат, время вспять не повернут.
     - Я не хотела, я, правда, не хотела, - голос дрожит, виноватый взгляд скользит по Николасу, не желая задерживаться на лице, - я не думала, что всё так получится. Мы и были-то возле самого дома, - останавливается, переводит дух. Убирает руку из его руки и вытирает ею глаза и щеки, - мы вышли на полчаса, я больше не могла слушать концерты по заявкам, - вроде бы успокаивается. Но слова все ещё наскакивают друг на друга, слепляются, пытаясь превратиться в непонятную кашу.
     - Ты же знаешь, какие концерты умеет закатывать Лили, - потому что яблочко от яблони. Ребёнку и двух лет нет, а он уже манипулирует родителями. В основном Розмари, она слишком сильно хочет быть хорошей мамой и невольно постоянно допускает промашки.
     -  Ты же меня простишь за случившееся? – смотрит в его глаза, думая о том, что стала тем человеком, из-за которого он не будет спать сегодня, что стала тем человеком, что плохо обдуманным поступком воплотил в жизнь его ночные кошмары.

     Тишина в палате. Розмари смотрит на Николаса, осторожно улыбается. Губы лопаются, кровь каплями выступает на них. Пот мелкими бисеринками стекает по лицу. Может Розмари и не чувствует боли, но она никуда не делась, она по-прежнему разрушает организм, клеточку за клеточкой.
     - Не нужно было людей пугать, - тихий шепот, чтобы не нарушать атмосферу, - здесь никто не причинит мне вреда, не врачи уж точно, - только Николас сегодня всё равно отсюда не уйдет. Будет сидеть и караулить. И никого не будет к ней подпускать. Да и господи, никто и не подойдет. Все перепугались. Розмари – всё равно что бомба замедленного действия теперь в этой больнице. Даже смешно. Человек, создающий своими руками взрывчатку, сам стал ею. Или, наверное, не смешно, а очень иронично.
     - Какой же сволочью нужно быть, что попытаться убить полуторагодовалого ребёнка? Плевать на нас с тобой, что им сделал ребёнок? – тихий вздох, - никогда не думала, что скажу так, но. Первый раз в жизни жалею о том, что Лили вообще родилась… - довести до отчаяния. Довести до черты, дальше которой пути нет. Теперь Розмари понимает, насколько не была безумной идея отдать ребёнка родителям и отправить всех их так далеко, чтобы никто и никогда их не нашел. Наверное, действительно стоит именно так и поступить, как бы не хотелось никогда не расставаться с маленьким смеющимся пингвинчиком с забавными хвостиками на голове.
     - Может, сходишь до Лили и узнаешь, как она там? Она ведь совсем одна, а мы вдвоем. Я подожду тебя. Мне нужно время подумать над одной вещью. Ты сходи, пожалуйста, - выгнать его, чтобы подумать. Не хочет с ним советоваться, хочет решить всё сама. И так и сделает. Розмари всегда делала всё, что просил Николас. Хоть раз в жизни и ему придется сделать так, как попросит она. Исполнить не прихоть, а необходимость. Что делать, если жизнь им не оставляет выбора. Не оставляет выбора, но пока оставляет шанс. Маленький, но шанс сохранить жизни всех троих. Сохранить жизнь семьи.
[NIC]Rosemary Franklin[/NIC]
[STA]Ещё одно мгновенье на двоих[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/28cps.jpg[/AVA]
[LZ1]РОЗМАРИ ФРАНКЛИН, 28 y.o.
profession: химик;
husband: Nicholas
child: Lily Agness
[/LZ1]

Отредактировано Amelia O'Dwyer (2016-10-08 18:16:30)

+2

5

Небрежное прикосновение. Порой так мало нужно человеку, чтобы почувствовать себя чуть радостней и счастливее. Она всего лишь поймала и сжала его руку, слабо и едва ощутимо, но от того не менее крепко и уверенно. Этого оказалось вполне достаточно, дабы мужчина начал "отходить" и постепенно успокаиваться. Неровное дыхание все еще сбивалось, а руки продолжало частенько сводить, но Николас медленно, но верно приходил в себя. В того себя, который возрождался только рядом с Розмари. Только рядом с ней появлялся тот, кого можно было назвать человеком. Он плавно наклонился и коснулся легким, но продолжительным поцелуем тыльной стороны ее хрупкой ладошки, ощущая губами тепло ее кожи и вдыхая убийственный букет самых разнообразных ароматов (от благоуханий медицинского спирта до запаха горелых шин). До сих пор полностью не веря своим глазам, Ник не мог оторваться от своей жены. Отнюдь не невредимой, но живой. От него не ускользало понимание произошедшего: едва ли ему нужно было объяснять, зачем Роуз и малышку Лили оставили в живых. Пусть профессиональное чутье мафиози подсказывало, что на одну смерть они все-таки рассчитывали. И скорее всего, то была смерть маленького, еще не успевшего поведать жизнь ребенка, на которого им было глубоко наплевать. Собственно говоря, как и на миссис Франклин, но она, в виду своего незавидного положения, представляла собой особый интерес, прежде всего как, пожалуй, единственный рычаг давления, оставшийся в рабочем состоянии. Очень даже зря, мысленно твердил себе Николас, они решили им воспользоваться. Действительно, зря.

Слезы. Не так часто их можно было увидеть стекающими по ее округлым щекам. Мафиози припоминал лишь единичные случаи, когда удостаивался чести лицезреть слезы этой женщины. Одним своим видом они сбивали с ног, вгоняли в растерянность и изгоняли из сердца любые обиды и тревоги. Подобно исцелению. И как бы Ник не пытался убедить себя в обратном, причиной им всегда был он. Тот, кто клялся быть рядом и в радости, и в горе, в болезни и в здравии; быть нерушимой опорой и вечной поддержкой; быть братом, отцом и лучшим другом; кто обещал счастье принести к ее ногам; кто насильно заставил вверить судьбу в его мозолистые руки, уверяя, что не уронит, не допустит, не сломает... Виновен был тот, кто на деле оказался не в состоянии сдержать ни единого обещания, данного у свадебного алтаря. При всех его попытках и стараниях, Николас делал то, что умел лучше любого другого - убивал прекрасное создание, такое хрупкое и ранимое и так сладко сопящее по ночам в его крепких объятиях. - Чшш, Рози, все хорошо, - шептал мужчина, вытирая свободной рукой с щек девушки солёные слезы. Пусть ничего не было хорошо и все его утешительные реплики на деле не стоили ломанного гроша, он пытался успокоить любимую и сделать так, чтобы она искренне поверила в свою непричастность к произошедшему. – Конечно, знаю. Успокойся. - Беспрепятственно отпустив руку Роуз, Ник незамедлительно поднялся с края кровати и сделал несколько шагов в сторону маленькой уборной, которая находилась в каждой палате городской больницы, прежде чем остановиться и, не оборачиваясь, ответить на вопрос жены: - Ты не сделала ничего, за что бы должна была просить прощение, - на секунду он замолчал, выдыхая сопревший в легких воздух. Слова давались с большим трудом; неискренность, если не прямая ложь, во имя достижения заветной цели наверняка оправдывали себя, вот только были отнюдь не легкими и непринужденными. - Это моя вина. - Нет, черт бы его побрал! Не его, и они оба это знали. Франклин дал четкие указания: не выходить из квартиры, во что бы то ни стало - и ждал если не подчинения, то как минимум понимания, а что получил взамен? Он уехал всего на несколько часов, дабы уладить кое-какие дела и подобраться на шаг ближе к тем, кто не давал им спокойной жизни, да и жизни как таковой. Узнав о том, что Розмари с дочерью оказались в больнице, мужчина нисколько не удивился. Более того, он как будто только этого и ждал, будучи уверенным на подсознательном уровне, что иначе быть не могло: Роуз не была бы собой, если бы заставила себя дождаться его возвращения. Николас из кожи вон без, чтобы спасти своих любимых, свою семью. В какой-то момент, ускользнувший от его внимания, мафиози стало наплевать на работу, наплевать на все то, чем он раньше жил и дышал. Волновали лишь родные, которых "отстреливали" одного за другим. Мужчина делал все, чтобы Розмари и Лили...чтобы с ними ничего не случилось. Он буквально из кожи вон лез, отчетливо понимая, чем все закончится. Однако искренне надеялся, что ему удастся добраться до Нее, прежде чем его самого не станет. Ник мог винить себя в том, что позволил высшей слабости сковать свое сердце. Он позволил Роуз подойти слишком близко; настолько близко, что было уже слишком поздно что-либо предпринимать и как-то пытаться исправить ситуацию. Да и нужно ли было исправлять? По ночам, когда сонливость окутывала сознание и отпускала все проблемы на перекур, мафиози благодарил Бога за то, что ему было дозволено познать какого это – быть рядом с человеком, который хранит в себе смыл твоего существования. Не нужно было ничего менять! Им же было так хорошо вместе. Рядом друг с другом они были счастливы... Только что от этого всего осталось?

Жалкие осколки. Скрывшись в уборной, мужчина оглядел тесную комнатушку и, оперевшись руками о раковину, посмотрел на свое расплывчатое отражение в зеркале. Несколько секунд находясь в абсолютном оцепенении, он резко опустил взгляд и включил холодную воду. Сорвал с настенного крючка небольшое полотенце и основательно намочил. Выжав тряпицу и сложив ее втрое, Ник вышел, возвращаясь на свое прежнее место. Опустившись рядом с Роуз, он аккуратно провел мокрым полотенцем по ее лицу, влажным щекам, потрескавшимся и кровоточащим губам. Она продолжала говорить. И вводить мужа в состояние абсолютного замешательства. Франклин молчал, ибо то, что в тот момент творилось внутри него, нельзя было передать словами.

Здесь?! В груди мафиози неистово забился бешеный крик, полный злости и гнева, недоумения и разочарования. Здесь? Руки чесались от желания что-нибудь сломать, что-нибудь живое и способное чувствовать боль, что-нибудь, из чего можно было выпустить душок. Посмел ли он сделать это? Нет. Он не позволил себе даже чуть сильнее сжать руку Розмари, чтобы более отчетливо почувствовать ее тепло. Он не позволил ни единому мускулу дрогнуть на искаженном от смятения лице. Здесь? Чем это место отличалось от любого другого? Белыми палатами, тревожащими тишину стонами больных и умирающих, незнакомцами в медицинских халатах и, конечно же, воздухом, насквозь пропитанным и смердящим зловонием боли, страха и отчаяния. Больница отличалась тем, что безнаказанно забирала человеческие жизни у тех, кто был не прочь еще немного погулять по ночным улицам, прячась от холода в подъездах и круглосуточных магазинчиках; понежиться в объятиях любимых и дорогих сердцу людей; побыть еще чуть-чуть нужным для тех, чьи души не скованы очерствевшим равнодушием; ощутить себя не просто человеком, а созданием, способным на высшие чувства и радости, когда-либо доступные смертным существам. Это место, где смерть правила над жизнью; где бездушные людишки убивали друг друга, в последующем объясняя все как "несчастный случай". Совершенно случайно двадцатипятилетний марафонец, решив накрыть лицо подушкой, чтобы якобы не продуло голову с открытого окна, перекрыл себе тем самым доступ к кислороду и задохнулся; совершенно случайно у бедного старца во сне уровень адреналина в крови поднялся до такой степени, что сердце попросту с ним не справилось; совершенно случайно пациент напоролся на шприц, наполненный не целебным зельем, а смертельным ядом. И сейчас Роуз говорила, что "здесь никто не причинит ей вреда". Чушь! Как она смела утверждать подобное после всего того, что произошло с ней и малышкой Лили; что произошло с ними всеми за последние полтора года? Неужели ей было мало?

Николас впервые не смог сложить все пазлы воедино; впервые в жизни он не понимал, терялся в мыслях и не знал, что думать. Что значит: плевать на нас?

- Хорошо, - покорный кивок, опущенный взгляд и никаких эмоций. Она попросила оставить ее одну. Ей нужно было подумать над одной вещью. Что ж, Франклин не видел тому препятствий. Им обоим нужно было о многом подумать и многому найти решение. На сей раз не вместе. Кто знает, может пришло время, когда им гораздо лучше быть поодаль друг от друга. Порознь. Лучше и безопаснее.

Поднимаясь с края кровати, он не глядя оперся рукой об угол тумбы с лекарствами. Что-то с глухим стуком упало на пол. Мужчина рассеяно посмотрел себе под ноги и увидел всего лишь пластмассовый колпачок от шприца. Чуть присев, он поднял уроненный предмет и водрузил его на прежнее место. После чего молча, не оглядываясь, вышел из палаты, по пути прихватив с собой засохшие цветы, все тем же мозолящим глаз монументом стоявшие на столике рядом с входом, и с предельной аккуратностью закрыв за собой дверь - ни малейшего стука, ни щелчка от замка. Он ушел, как она и просила.

За секунду до того пребывая в блаженной тишине и таинственном молчании, коридор тут же залился движением и шумом больничной суматохи. Стоило мафиози показаться на глаза, как собравшаяся вокруг палаты толпа тут же рассосалась: все сразу нашли себе занятие куда интереснее самопожертвования во имя удовлетворения любопытства. Не смотря на это, до Ника все еще доносились волнительные разговоры и перешёптывания и дрожащие от страха голоса, он все еще отчетливо ощущал на себе косые взгляды пациентов и мед.работников, следящих за каждым его телодвижением. Он просто стоял. Стоял неподвижно, как статуя. Разве что побелевшие скулы ходили ходуном, а руки, сжатые в кулаки, дрожали от мышечного напряжения. Мужчина уже не чувствовал желания что-нибудь сломать; теперь его буквально разрывало от необходимости кого-нибудь убить. И он прекрасно знал того, кто мог бы помочь ему в удовлетворении данной потребности.

- Эй, - незнакомый голос донесся словно из другой реалии. Потерявшись в собственных мыслях, Николас плохо ориентировался в окружающей его реальности. И когда на его плечо легла чужая рука, он среагировал, руководствуясь исключительно "врожденным" инстинктом, так старательно вдалбливаемым Майклом в его дурную головушку. Все произошло настолько быстро, что сам мафиози не успевал давать себе отчет о происходящем. Одной рукой он безо всяких разбирательств вывернул чужую кисть в болевом захвате, второй потянулся за спину, но на мгновение замешкался: пистолета на месте не оказалось. Ник и думать про него забыл, когда Розмари попросила его выйти. Его. Выйти. И оставил оружие в палате, то ли почивающим на тумбе, то ли валяющимся на полу. Этого времени оказалось вполне достаточно, чтобы подошедший вывернулся и со знатного размаху вдарил мафиози по лицу. - Остынь, Франклин! - Пошатнувшись и схватившись за нос, Николас бросил расплывчатый взгляд на здорового парнишку лет сорока пяти, который поймал и крепко держал его под руку, не позволяя упасть. Заметив, как между пальцев, которыми он зажимал нос, активно потекла кровь, парнишка вытащил из кармана рваных камуфляжных штанов носовой платок. - На, вытри сопли.

Сквозь туманную пелену, застлавшую потерянный взор, и гул больничной суматохи мужчина с трудом сознавал абсурдность сложившейся ситуации. Как жалкую тростинку его валил к земле эмоциональный шторм, норовя то вырвать с корнем, то похоронить под тысячами таких же жалких и ничего не стоящих тростинок. Его обуревали одновременно чувства, по сути своей являющиеся полными противоположностями друг другу. Он метался меж бесчисленных сторон, не представляя в какую стоит им податься, чтобы иметь хотя бы один чертов шанс на что-нибудь кроме черных полиэтиленовых пакетов, закопанных с тем, что от них осталось. Перед глазами тут же нарисовалась чудовищная картина: несколько бомжей в драных лохмотьях пытают счастье в очередной помойке, пытаясь выдавить из найденных бутылок каплю-другую, как вдруг натыкаются на что-то странное, как будто теплое - еще живое; один вытаскивает пакет из бака, бесцеремонно бросает на землю, достает ржавый нож, дабы наконец узнать, что находится внутри, но не успевает наклониться, как душераздирающий крик сокрушает таящееся в ночи городское спокойствие: из пакета вываливается маленькая, детская ручка, такая аккуратненькая и нежная, но от того не менее изуродованная смертью. От подобной мысли мафиози мгновенно бросило в холод, одновременно пробив дрожью и вызвав очередной приступ едва ли контролируемого гнева. Он вырвал из протянутой руки платок и зажал кровоточащий нос, вместе с тем проверяя его сохранность. Не сломан, уже хорошо. Попытавшись успокоиться, Ник чуть запрокинул назад голову и вновь посмотрел на человека, который до сих пор его поддерживал дружеским плечом. - Как Лили? - Спросил он хрипловато, без единой тени благодарности. Вряд ли постаревший телом, но не душой, парнишка ждал от своего начальника извинений; вряд ли вообще представлял себе это возможным. Потому почувствовав, что Франклин и сам твердо стоит на ногах, чуть отстранившись и выпрямившись, он спокойно ответил: - Ее уже увезли, - мужчина замялся на секунду, глядя на наручные часы, после чего продолжил с тем же хладнокровным спокойствием. - Через четверть часа взлетит самолет.

- Нашли чету Мориарти?

- Уже доставили на борт. Я бы на твоем месте волновался о другом. – Френк, как звали «парнишку», сомнительным взглядом указал на дверь в палату Розмари. - Ты ведь ей еще не сказал?

Понять мафиози можно было и без слов: отведенный в сторону взгляд послужил однозначным ответом. Попятившись назад, он плавным движением соприкоснулся со стенкой, прильнув к ней уставшей, сгорбленной спиной. Сцепил руки на груди, закрыл глаза и тяжко выдохнул; он устал. Устал от вечных происков судьбы, пусть раньше находил в том если не смысл жизни, то как минимум приятную забаву. В его руках иссякла былая сила, взгляд со временем терял свою былую зоркость. Все его существование можно было определить как обычную гонку со смертью. Гонку, в которой никто не думал отступать и уж тем более сдаваться. До настоящего момента. Он устал. Не столько телом, сколько душой. Как никогда раньше ему хотелось поскорее отправиться на покой: оборвать все концы, улететь в другой город, а лучше - в другую страну, на другой материк, построить уютный домик на берегу моря, встречать рассветы в приятной тишине и провожать заказы бурными страстями, воспитывать малышку Лили и дарить Роуз то, чего она больше всего заслуживала - сердечную теплоту и искреннюю любовь. Он бы жил ради семьи, все делал для семьи и положил голову за семью. За одно нелепое слово, понятие о котором ему довелось познать лишь совсем недавно. За слово, в котором он нашел смысл.

- Ты должен сказать ей о своих планах, Франклин. Можешь умолчать о ребенке, который, по сути, не имеет к тебе никакого отношения, но... – Френк поймал на себе взгляд мафиози. Тот самый, что не сулил ничего хорошего, предвещая разве что безмерные кровопролития. Ник буквально убивал его взглядом и наверняка бы убил, если бы подручный вовремя не придержал свой гнилой язык, - но ты же не станешь отрицать, что по факту украл ее родителей?

- Решил моей совестью заделаться? – не вопрос и не злоба. Прямая угроза.

- Хоть ей, если ты меня услышишь, - кажется, Френк, даже будучи слишком умным и сообразительным, как птица-говорун, был настолько глуп и слеп, что не видел очевидного и не понимал - лучше ему как можно скорее заткнуться. Как минимум ради собственной безопасности, а может и сохранности всей больницы, если, конечно, ему было до нее какое-то дело, - Я не так давно тебя знаю, Николас, но впервые вижу в таком отчаянии. С таким энтузиазмом сведешь в могилу и себя, и семью.

- Фрэнк, не на... - мафиози терпел до последнего, сжав до хруста скулы и побелевшие кулаки. Ник готов был слушать и даже попытаться понять, но слова подручного, коими он пытался достучаться до отсутствующей у дона совести, лишь изрядно действовали на нервы. В них не было ни логики, ни тем более здравого смысла.

- Она не маленькая девочка на побегушках. Если она не захочет - тебе придется смириться с ее решением. – правильно, подумал Франклин, правильно ты сделал, что отошел.

- Не захочет? Серьезно? – Это казалось странным, но мафиози смеялся. - Мне плевать, чего она хочет. Мне плевать, какие там тараканы шуруют у нее в голове.  Мне нет никакого дела то того, любит ли она меня или уже мысленно считает дни до того, как я отправлюсь в ад и оставлю их в покое. – Жуткая улыбка искажала его уставшее, потерянное выражение лица. Со стороны могло казаться, словно он слетал с катушек. Кто знает, может не только казаться. Ник расцепил руки, оттолкнулся от стены и смерил подручного опасным взглядом. - Они - единственное, что осталось от меня самого. Поэтому что бы ни случилось, что бы не вбила себе в голову эта взрывная бестия, я не допущу, чтобы они погибли из-за меня. Не бывать этому, Фрэнки. Не бывать, пока я жив.

- Не пугает вечная жизнь? – Шутливо, но с опаской бросил Френк после минутного оцепенения. Он не осмелился сказать, что «в таком случае им осталось недолго». Побоялся сказать правду и, прекрасно то осознавая, спас свою жизнь. - С твоим-то везением! – Подручный ждал реакции, ждал хоть как-то разрядки, однако Франклин никак не отреагировал. Его словно замкнуло. На секунду-другую он стоял в полном оцепенении. Тогда, встретившись с взглядом мафиози, Френк понял…гораздо проще убить его сейчас, чем ждать, когда он сам нарвется на чью-нибудь пулю, пущенную ему в висок. И уже потянулся за пистолетом, как Николас неожиданно «ожил».

- Проследи за ней, - в приказном тоне бросил мафиози, едва ли замечая разбросанные под ногами увядшие цветы, которые он рефлекторно выбросил из рук при появлении Френка и сейчас размазывал по потрескавшемуся линолеуму с былым равнодушием. В нем наконец-то родилась уверенность в ближайшем будущем; он вновь подчинил себе ситуацию и точно знал свои следующие действия. Осведомить кого-то о своих планах и встретиться с полными ужаса и явного сомнении в адекватности дона глазами, а после принять себя осужденным во всех грехах человечества, но при этом спасшим его от немалой напасти? Франклина не прельщала подобная учесть, поэтому на вопросительный взгляд подручного он лишь вынул из кармана вибрирующий телефон, повернулся к Фрэнку спиной и с невыносимым сарказмом или даже каким-то дьявольским ехидством бросил в трубку: - Приветствую Вас, капитан Мердок! Вижу, мое предложение не оставило Вас равнодушной? - С ликующей ухмылкой, словно одержав долгожданную победу, он шел прямо по коридору, зная, что его ожидало за спиной. Бросив мимолетный взгляд через плечо, он бы увидел себя - совершенно слетевшего с катушек человека и подлого предателя, продавшего душу полиции и обрекшего своих людей на верную гибель - в глазах того, от мнения и действий которого зависела жизнь мафиози. Николас предполагал, что поступил неправильно, связавшись с мусорами, но именно в них видел единственное спасение. Не для себя. Для Них.

http://67.media.tumblr.com/b444343032861d442c55d74132380058/tumblr_myn0iht4AU1qa8xyfo4_250.gif http://65.media.tumblr.com/9299983d7b51541cb58fc3e086e3dafb/tumblr_myn0iht4AU1qa8xyfo3_250.gif

Мягкий свет освещал ординаторскую, изгоняя мрак из самых потаенных уголков комнаты, погрузившейся в затишье на время дневного обхода. Только прерывистый шум возни нарушал обитающую в помещении видимость гармонии и спокойствия. Однако стоило заслышаться щелчку замка входной двери, в мгновение воцарилась тишина. Вошедший окинул взглядом довольно приятно обустроенную ординаторскую, остановившись на молодом брюнете, лихорадочно что-то упихивающем в спортивную сумку. С десяток секунд они смотрели друг на друга без единого телодвижения. Один готовился рискнуть и попытать счастье, другой же просто ждал. И дождался. С натянутым за уши эффектом неожиданности, юнец сорвался с места и бросился к ближайшей входной двери. Он еще не знал, что все его попытки спастись обречены на провал. Второму находившемуся в помещении поначалу доставляло удовольствие наблюдать за жалкими и бессмысленными метаниями молодого человека. Дверь не отворялась даже под жалобными мольбами юнца, а дверная ручка не поддавалась рваным нажимам дрожащих от страха рук. Осознав бесполезность своих действий, он остановился в попытках покинуть ординаторскую и обернулся, панически глядя на незнакомца.

- Не бойся, это бесполезно. - Ровный, спокойный голос, от чего со стороны кажущийся более угрожающим. - Кто тебя нанял?

- Не понимаю, о чем вы, - бросил брюнет, наивно полагая, что кто-то поверит его глупым оправданиям. Дерганный взгляд, дрожащий голос и неконтролируемые движения выдавали его с потрохами; он боялся, не допуская и мысли о том, что не выйдет из этой чертовой комнаты живым, но принимая это за единственную истину из всех возможных, - Вы меня банально с кем-то спутали.

- Банально было подсылать такого, как ты. Интересно, сколько они обещали тебе за убийство моей жены? - на удивление молодого человека, мысленно уповающего на чудо, которое спасло бы его от дурной напасти, в голосе мафиози не слышно было ни злости, ни гнева, ни желания убить. Он выглядел спокойным и как будто умиротворенным. - Не думал, что приди ты ко мне, получил бы вдвое больше? И сохранил бы себе жизнь - так, как приятный бонус. - Мужчина плавным движением повернулся ко второй входной двери, находящейся прямо у него за спиной, повернул замок на пару оборотов, после чего аккуратно достал из кармана шприц. Тот самый, наполненный странной прозрачной жидкостью. Тот самый, что Ник незаметно поднял с пола, прикрывшись дурацким колпачком, который он намеренно скинул небрежным движением с тумбы в палате Розмари. Тот самый, коим вооружился юнец прямо перед тем, как Франклин прострелил ему кисть. - Знаешь, дешевый парик, не обремененный старостью голос и отсутствующие на твоих молодых руках медицинские перчатки - не лучший способ скрыть свою личность. Так кто тебя нанял?

- Какой мне смысл говорить, если вы все-равно меня убьете? - молодой человек пятился назад до тех пор, пока не уткнулся в стену, предательски вставшую у него на пути к спасению.

- Смышленый парень, - усмехнулся мафиози, подходя все ближе. - Верно. Зато есть смысл избежать страданий, которыми ты насытишься до такой степени, что сам будешь молить о смерти.

*   *    *

Тишина. Осторожный стук. Мужчина аккуратно зашел в палату, перед этим отправив подручного проконтролировать отмену захвата больницы. Только полиции здесь не хватало. Ник знал, что капитан Мердок сдержит свое обещание и даст им время на то, чтобы прийти в себя. У нее попросту не было другого выхода, ибо то, что он предложил взамен ее уступков, стоило в десяток, если не в сотни раз дороже паршивой карьеры. Плавным движением закрыл за собой дверь, поставил в пустой кувшин свежие цветы и подошел к Розмари. На тот момент ему больше всего хотелось лечь рядом с ней, положить ее голову себе на грудь и в кои то веки уснуть, не опасаясь за ее жизнь. Пару-тройку часов сна, о большем он и не просил. Однако вместо этого мафиози лишь пододвинул кресло поближе к кровати и сел в него, локтями уткнувшись в коленки, а взглядом - в Роуз. Франклин не мог утверждать, но догадывался, что жена надумала за время его отсутствия. И даже слышать этого не хотел. Какой смысл? Если все равно все будет так, как скажет он. И дело не в том, что он со временем перестал считаться с мнением любимой, что ее слово для него больше не имело веса. Совсем нет. Просто...Ник не знал, как это объяснить: откуда в нем была столь непоколебимаz уверенность в правоте своим намерений, что он не думал даже Ей идти на уступки. Мафиози просто знал и все тут. Знал, что для Них будет лучше, а что нет; что убьет их в ближайший час, а что подарит шанс долгую и счастливую жизнь, пусть и обремененную неприятными воспоминаниями. Франклин не хотел слушать, но все равно спросил: - И что надумала?

[NIC]Nicholas Franklin[/NIC]
[AVA]http://s6.uploads.ru/xc29i.png[/AVA]

+2

6

Взрыв. И всё так просто. В стороны летят комья земли, вывернутые мощными силами, полыхает огонь, а люди, сидящие за несколько километров в своем маленьком убежище, улыбаются, глядя на происходящее. Проводок к проводку, одна составляющая к другой. Маленькая коробочка, готовая в любой момент по мановению волшебной палочки взорваться, смести всё на своём пути. Маленькая коробочка, удерживаемая в двух руках. И это было просто. Это было понятно. Ту жизнь, что была ещё каких-то четыре года назад, Розмари знала и хорошо в ней ориентировалась. Она не боялась шума взрыва; не боялась огня, лижущего случайно попавшуюся ему на глаза доску; не боялась боли и запаха обожженной кожи. Это была её жизнь. Жизнь, которая зажигала её глаза и делала её мир невероятно красочным.
Но теперь всё по-другому. Теперь её мир изменился. Нет в её мире больше ни взрывов, ни огня, ни боли от ожогов, что не заживали месяцами. От неё больше не пахнет порохом и концентрированной кислотой. И дома у неё больше не валяются провода и испачканные в крови бинты. Она больше не покупает в аптеке мазь для ран и не сидит часами на диване, залипая на какое-нибудь кино, боясь затронуть руками обивку или клавиатуру – запачкает. Прошлая жизнь осталась прошлым. Осталась счастливыми фотографиями в альбомах и шрамами на коленях, оторванными обоями и разбитыми кружками – на счастье. Осталась шумными компаниями и дурацкими играми, которые теперь проходят где-то так далеко, что от них не долетает даже слабый отзвук.
Розмари разменяла жизнь простого преподавателя в университете, умеющего собрать бомбу за десять минут из подручных материалов, имеющихся в лаборатории, на жизнь сначала подрывника в мафии, а затем на жизнь жены дона. На жизнь, которая ей не понятна, на жизнь, в которой она не ориентируется и больше всего боится заблудиться и потеряться навсегда. Теперь в её мире есть неуверенность в завтрашнем дне и короткодействующие планы, страх за жизнь любимых людей и постоянная смерть, идущая попятам. Теперь от неё пахнет мятой и миндалем, от неё пахнет женой и хорошей мамой. И дома у неё валяются игрушки и детские вещи. Она часами возится с маленькой и капризной дочерью, забавно надувающей губки, когда что-то делают ей не по нраву. Она не тратит время на кино, она тратит время на мужа. Её жизнь изменилась. Больше нет юной Розмари, мечтающей о большом доме за городом и о черном лабрадоре, который бы всё время мешал. Нет больше той девушки, что собирала в охапку сестру и брата и тащила их на очередную ночь в кино. Та девушка осталась где-то на полигоне, всё ещё радостно наблюдая за летящими в стороны комьями земли и полыхающим огнем. Её место заняла неуверенная в себе, с ужасом в глазах глядящая на телефон, светящийся входящим вызовом, незнакомая Кэролайн. Розмари не нравится Кэролайн, Розмари, как ни странно, нравится Розмари, и больше всего на свете она хочет, чтобы Розмари вернулась назад.
Иногда она возвращается. Возвращается рядом с Николасом, глаза которого светятся от счастья и он смеется так заразительно, что невольно начинаешь смеяться следом. Она возвращается вечерами, когда, сидя в обнимку, они наблюдают за нелепыми и смешными попытками маленькой Лили развязать веревочки на ручках шкафа или вытащить книжку в два раза больше её самой. Она возвращается в те редкие минуты счастья, когда мир кажется светлым, а будущее – самым счастливым. Но, к сожалению, таких дней становится всё меньше и меньше, и Розмари, что так любит мир и окружающих её людей, всё реже выходит из своего замкнутого пространства в голове.

Николас успокаивает. И не только словами. Сама его интонация действует на неё благотворно. Розмари успокаивается, пытаясь одолеть солёные слёзы, потоком текущие из глаз. Она смотрит на него и не может понять, за что он её вообще любит и почему так с ней возится. Роуз его не слушается и частенько раздражает, всегда первая начинает их многочисленные конфликты и не умеет вовремя остановиться, у неё тяжелый характер и ребёнок, так безумно похожий на неё. Впрочем, причины своей любви Розмари тоже не понимает, так что лучше оставить всё так, как уже сложилось.
Розмари ерзает на кровати, сбивая простыни. Не её должны успокаивать, а она. Но они поменялись ролями, и теперь Николас вытирает её слёзы и говорит, что она не виновата и просить прощения ей не за что.
- Мне нужно было тебя послушаться и оставаться дома, - тихо добавляет Роуз, - вот кто во всем этом не виноват, так это ты. Ты не обязан не отходить от нас двадцать четыре часа в сутки. А мне… мне следует следующий раз отнестись внимательней к тому, что ты говоришь. Я слишком привыкла делать тебе наперекор, - она, правда, считает себя виноватой в случившемся. Могла уберечь и себя, и дочку, но не захотела. Пренебрегла безопасностью, ради успокоения собственных нервов. Ребёнок плачет, будто в первый раз. Будто первая мама на Земле. Могла успокоить игрушками, могла отвлечь разговорами. Но что теперь говорить или думать. Время назад не отмотаешь. Осталось только принять во внимание и больше так никогда не делать.
Розмари глаз не спускает с Николаса. Она его слишком хорошо знает, чтобы не понимать, что с ним сейчас творится. Прижать бы его  к себе, поцеловать и сказать, что завтра они проснутся – а в мире всё будет по-другому. И они будут обычной семьей с самыми обычными желаниями и судьбами. Да вот только не будут. Да вот только ничего для них не изменится. Ни сегодня, ни завтра. Ни даже через месяц.

Розмари остается одна. В палате тихо, лишь чуть слышно пищат аппараты. Больница всегда приносила Розмари спокойствие и умиротворение. Больница, где всегда кто-нибудь кричал от боли или умирал, была для неё вторым после лаборатории прибежищем. Она выросла в стенах клиники; она пакостила вместе с сестрой и братом в отделении судебно-медицинской экспертизы; она крутила ватные шарики и складывала салфетки, помогая медсестрам, к которым их отводил отец, когда они выводили его из себя своими выходками. Их детство – это была больница. Запах медикаментов и крови был родным и привычным, и он позволял ей вернуться назад, в беззаботные девяностые. Он позволял ей почувствовать себя защищенной, пусть это чувство было целиком и полностью родом из детства.
Мысли крутятся в голове, мысли наскакивают друг на друга. Розмари пытается их структурировать и заставить ходить по прямой дорожке. Ещё ей хочется, чтобы рядом была мама. Она скучает по родителям, скучает по еженедельным ссорам из-за какой-нибудь очередной поломанной мелочи, по вечерам в большой гостиной, когда каждый занят своим делом, но все вместе. Скучает по играм на заднем дворе, пусть все уже давно взрослые. Скучает по запаху маминых блинов в семь утра. Розмари скучает по другой своей семье. Но остается только скучать и созваниваться по выходным, рассказывая как у них всё хорошо. Розмари не хочет, чтобы и они тоже пострадали. Пострадали из-за неё. Если бы можно было отправить их на другой конец света, именно так Роуз бы и сделала. Только семья Мориарти не такая, они скорее умрут, чем покинут любимый дом, детей и единственную внучку в шаговой доступности.
Розмари думает о том, что там, в их небольшом городке, всё спокойно. Отец каждый день ходит в клинику, а мама довязывается до несчастных школьников со своим французским, который собственные дети так и не выучили. Обычная, спокойная и даже немного скучная в своем однообразии жизнь. Именно такой жизни заслуживает маленькая Лили. Спокойной, скучной, с прогулками во дворе и яблоками в карамели. Розмари будет тяжело расстаться с дочерью, но она понимает, что ребёнок не должен видеть нервных родителей, вздрагивающих от каждого шороха. Ребёнок должен просто расти. И расти счастливым. Родители Розмари могут обеспечить счастливое детство малышу, тем более они уже давно просили привезти Лили на выходные. Ну что ж, выходные немножко затянутся. До лучших времен. Может быть, они смогут перевоспитать капризную девочку, умело манипулирующую родителями, готовыми делать что угодно, лишь бы прекратился оглушающий крик. Розмари искренне на это надеется. Потому что ребёнку двух лет нет, а он уже знает, как выбить из матери желаемое, что будет через пять лет? Розмари любит Лили, любит больше жизни и только поэтому она должна обеспечить девочке безопасность. Лили не виновата, что её родители играют в серьезные игры. Лили не виновата, что дети – всегда были и будут предметом для манипулирования. Лили должна жизнь в мире с единорогами и радугами, сахарной ватой и каруселью. И это даже не должно обсуждаться. Там, где раньше не видела выхода, теперь Розмари находила решение, к которому считала нужным прислушаться. Хоть раз в  жизни нужно послушать здравый смысл.
Возвращается Николас. Розмари следит за всеми его передвижениями. Он садится рядом, но не на кровать, а на кресло, так, чтобы Роуз не дотянулась. Он смотрит на неё, не мигая. Когда-то Розмари влюбилась именно в этот его серьезный и внимательный, изучающий,  взгляд. Она и сейчас любит этот взгляд, но больше ей нравится, когда его глаза смеются и в шутку обещают её убить.
- как она? – Розмари отмахивается от вопроса Николаса. Её сейчас больше интересует состояние ребёнка. Лили никогда не оставалась больше чем на полчаса без внимания мамы. Розмари всегда была рядом, всегда готова была подхватить и помочь, а сейчас она валяется не то чтобы в другой палате, в другом крыле. Она, наверно, напугана. Впрочем, Розмари тоже напугана. Если бы можно было, она бы кричала и плакала, топала ногами и просила вернуть её обратно, где взяли. В безоблачное детство, где самой большой проблемой был сломанный нос. Верните её обратно. Пожалуйста.
- ты можешь на кровать сесть? Я подвинусь, - Розмари слабо улыбнулась, - хочу за руку тебя держать. Можно? – ей так спокойнее. И рука у него теплая. Можно погреться, - ты, наверное, думаешь, что я тут ломала голову над чем-то очень важным, да? Нет, не ломала. Потому что ломать уже нечего, доломали, - показала рукой на бинт, плотно охватывающий голову, - лишь бы не что-нибудь полезное, - Розмари уходила от ответа. Вообще-то она не хотела разговаривать. Голова гудела, и каждое слово отдавалось в ней ударами кувалды.
- голова болит, - а ещё она не хочет оставаться в больнице долго, она не любит их жуткое зелёное желе и неудобные пижамы, - знаешь, я хочу, чтобы Лили забрали мои родители. Они её любят, они в ней души не чают. Мне будет спокойнее, если Лили будет в безопасности, - Розмари внимательно-внимательно посмотрела на Николаса, изучая его лицо, - что-то мне подсказывает, что не только я так хочу. Ты уже всё сделал, ведь так?
А ещё я знаю, что ты бы и меня куда-нибудь с удовольствием отправил, чтобы не переживать. Только я не отправлюсь, я не полуторагодовалый малыш, - когда Лили не будет, Розмари и дома сидеть не заставишь. У неё будут развязаны руки, она захочет помогать. Как раньше, когда всей этой заварушки ещё не было, - я никуда не поеду, можешь даже не мечтать. Но если хочешь, можешь устроить скандал, - даже в скандале не отказала. Сильно головой ударилась.
- Я не надеюсь на то, что ты меня к делам подпустишь, ты свое слово уже один раз сказал и вряд ли его изменишь, не смотря на то, что Лили мне руки связывать не будет. Я даже просить тебя не буду, - поправил провода, тянущиеся от аппаратов, Розмари села на кровати. Пусть голова болит и кружится, пусть волнами накатывает тошнота и ощущение падения. Она просто хочет быть с ним наравне. А не слабой и хрупкой, кажущейся ещё меньше на этой большой больничной кровати, - но тебя я не брошу. Слышишь? Я никогда от тебя не уйду, - Розмари упрямится, вся её поза выражает эту упрямость: сложенные крестом руки, нахмуренные брови. Хватает её меньше, чем на минуту. Тяжело доказывать ему, что ты такая смелая и сильная, когда тебя тошнит, - дай воды, пожалуйста, - она попьет и договорит. Наверное.
- Я люблю тебя, Николас. Но как бы мне не было дорого твое спокойствие, свое мне дороже. Если тебя не будет рядом, я не смогу… Я жить без тебя смогу, - она замолкает. Откидывается на подушку. Очень не вовремя закружилась голова. Розмари жмурится, пытается прийти в нормальное состояние. Вроде, выходит, - я не уйду, тебе придется сделать это самому, - отворачивается в сторону. Дает ему время переварить, прежде чем задать мучащие её вопросы. Терпения не хватает. Секунды, минуты на осмысление утекли: - Ник, ты мне расскажешь, что действительно происходит в нашей с тобой жизни? А о планах своих расскажешь? Пожалуйста? 

[NIC]Rosemary Franklin[/NIC]
[STA]Ещё одно мгновенье на двоих[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/28cps.jpg[/AVA]
[LZ1]РОЗМАРИ ФРАНКЛИН, 28 y.o.
profession: химик;
husband: Nicholas
child: Lily Agness
[/LZ1]

Отредактировано Amelia O'Dwyer (2016-10-08 18:16:55)

+2

7

[NIC]Nicholas Franklin[/NIC]
[AVA]http://s6.uploads.ru/xc29i.png[/AVA]
- С ней все хорошо, - не ответ, а скорее попытка вернуть разговор в прежнюю стезю. Ему совершенно не хотелось говорить об их дочери, и тому было достаточно причин. Во-первых, чувствуя невыносимую потребность в жене, он также безумно хотелось увидеть малышку. Посмотреть в ее широко распахнутые глаза, полные наивного детского счастья; почувствовать, как ее пухленькие и невероятно нежные ручки охватывают его указательный палец, настойчиво притягивая к себе, чтобы потом засунуть в рот; поцеловать в румяную после сна щеку и наблюдать за тем, как она касается ладошкой лица, словно вырисовывая на нем невообразимые узоры; встретиться с ее понимающим взглядом и понять, что еще не все потеряно. Во-вторых, мужчина не мог говорить о ней, ибо одна только мысль о том, что бы могло случиться, если бы водитель того проклятого автомобиля мчался на пару-тройку миль быстрее, пробуждало в нем злость. Он не мог винить Роуз в том, чего удалось, к счастью, миновать, как и благодарить ее за это. Если бы она только послушала его, если бы они обе остались дома - с вероятностью девяносто девять и девять десятых процента ничего бы не произошло. Им бы пришлось помучиться в четырех стенах лишний час. Потом бы Ник обязательно вернулся, и они бы пошли на прогулку, все вместе. В-третьих, уж больно ему хотелось послушать, что же жена надумала за время его недолгого, но весьма и весьма плодотворного отсутствия. Им давно пора было объясниться, вот только все не находилось подходящего момента, когда и хорошее настроение не отбивает всякое желание затевать очередной спор, и при этом никто не пытается их убить. - Лили сильная. - Сильнее их обоих. Этот маленький ребенок не боялся посмотреть в лицо смерти, наверняка не представляя, кто она есть самом деле; он во всем умудрялся находить что-то хорошее, и совершенно неважно, что от этого "хорошего" в скором времени оставались лишь жалкие обломки да рваные лоскуты; ему удавалось даже своих несносных родителей заставить несколько иначе взглянуть на мир и ощутить в нем не только дышащую им в затылок опасность, но и другие эмоции, куда более яркие и красочные, а самое главное - настоящие. И Роуз, и Нику, им обоим стоило многому научиться у своей единственной и неповторимой дочери. Как минимум - относиться ко всему с какой-то долей наивности, как максимум - научиться жить по-настоящему.

Время тянулось чертовски медленно. Хотя кого оно сейчас могло волновать? Наверное, только Ника, который, кажется, секунды готов был считать до вылета самолета, на борту которого находились родные Роуз и их маленькая дочь. Он сидел в ожидании заветного звонка, который бы ознаменовал начало его последнего конца. У него был план, была абсолютная уверенность в нем, а также в том, что он был единственным из тех, что гарантировал сохранность дорогих ему людей. Другого такого, к сожалению, не было. Так бы он сразу ухватился мертвой хваткой за возможность не только пожить немногим дольше, но и остаться вместе со своей семьей; остаться дома. Мужчина впервые почувствовал тягу к родному дому, из которого раньше искал малейший повод удрать. Тогда ему не хотелось пребывать в нем и часов дольше того, что было необходимо. Его никто не ждал, за него особенно никто не волновался, если вдруг он где-то задерживался или вовсе пропадал без предупреждения. Почему-то и родители, и сестра удивительным образом знали, что Николас вернется. Он сам не знал, а вот они в этом нисколько не сомневались. Интересно, откуда все-таки была такая уверенность? И что бы случилось с ней, приди однажды домой не Ник, а какой-нибудь блюститель правопорядка, сообщивший им о гибели их дражайшего родственника? Роуз никогда не была уверена. Она всегда волновалась за него, требовала регулярно сообщать о своём местонахождении и состоянии здоровья, не случилось ли чего и в силе ли их планы на вечер; она переживала порой даже когда он был рядом, словно чувствуя, что телом он здесь, вместе с ней, но не мыслями. Мужчина стремился домой, урывая любую возможность побыть в его стенах чуть больше обычного. Пусть это были не хоромы - самая обычная однокомнатная квартира в довольно-таки недорогом районе города; пусть в ней было больше недостатков, чем в том же*, однако Франклина все устраивало. Он дорожил этой квартирой, пусть с самого начала чуть ли не на коленях умолял Розмари переехать в более "приспособленное для жизни" место. Дорожил, потому что она стала родной. Точно также, как стала родной женщина, живущая в ней вместе с ним, под одной крышей. И сейчас, глядя в глаза любимой женщине, просившей его сесть ближе, чтобы она могла подержать его за руку, он больше всего хотел оказаться дома. Наплевать, что там до сих пор воняло * их собственных страхом; наплевать, что они бы снова оказались в его смертельных тисках. Плевать. Ему здесь не нравилось, он терпеть не мог больницы. И хотел домой.

Черт бы их побрал. Уже как две минуты должны были взлететь. Почему же тогда молчит телефон? Скрутив в три узла волнение и злость, мужчина поднялся с кресла, но к жене не подошел. Он двинулся к окну, рядом с которым и остановился, раздвинув пальцами жалюзи и увидев задний двор больницы. Там что-то выгружали из приехавшего грузовика. Какие-то коробки. Может с аппаратурой, может с медикаментами. Неважно. Однако Ник внимательно следил за движениями грузчиков, словно ожидая, как в один прекрасный момент в их руках окажутся совсем не коробки, а заряженные и снятые с предохранителей пистолеты, направленные прямо ему в голову. Пусть этого не происходило и большинство его подозрений были беспочвенными, он продолжал рассчитывать на самый худший вариант развития событий из всех тех, что были вообще возможны. Лучше лишний раз перестраховаться, чем потом винить судьбу в том, что ты недосмотрел, недоглядел, совершенно не ожидал и был попросту не готов принять очередной ее удар. Франклин во всем видел страшную, смертельную опасность, всех подозревал и никого не выделял доверием; этот человек жил только настоящим моментом, уверенный в том, что до следующего ему дожить не суждено. Он жил смертью.

Так и не подошел, не позволил ей положить голову ему на грудь, не дал коснуться себя. Оставил без ответа тогда, когда тот был жизненно важен для них обоих. Никто понятия не имел, как его разрывало от желания самому прикоснуться к своей жене, обнять ее, просто побыть рядом, не думая о том, что их ожидало в дальнейшем. Что ему мешало сделать это? Почему Ник не позволил себе подойти, вместо этого рассматривая сейчас потных рабочих, усевшихся на перекур? Если бы он только знал. Если бы он только знал истинные причины своего поведения, а не искал оправдание в желании наконец услышать Роуз и то, что она собиралась ему сказать. Ему было больно видеть ее в таком состоянии, ибо он лучше любого другого представлял, как ей было невыносимо плохо. Он обязательно вколет ей еще одну дозу обезболивающего, сделает перевязку и позаботится о том, чтобы она была не только в безопасности, но и полном покое. Сразу после того, как они поговорят. Даже если она вдруг скажет, что больше не желает его знать, что лучше бы она подорвалась на одной из своих самодельных бомб, что их встреча и все, что случилось после, было самой ужасной в ее жизни ошибкой, что их любовь - ошибка. Он все равно сделает невозможное, чтобы она была жива, здорова, счастлива... Николас не имел права ломать жизнь Роуз и был всецело за нее в ответе. Как минимум перед самим собой.

Жена говорила не быстро, размеренно. Говорила все то, что Ник меньше всего надеялся услышать. Про Лили, их малышку, про то, что ей было бы гораздо спокойней, если бы ребенка забрали родители. Хотя бы на время. Пока они "утрясут" свои дела и разберутся с тем, что который месяц не давало им нормальной, спокойной жизни. Услышав признание Розмари, мужчина обернулся и посмотрел на нее. Они оба встретились взглядами и оба знали мысли друг друга. Роуз не догадалась и ни что ей не подсказывало. Просто знала, что ее муж уже сделал все, о чем она только успела подумать. - Так, - кивнул мафиози, возвращаясь к изучения работяг, передающим друг другу тлеющую сигарету и травящим немые анекдоты. Они смеялись. Беззаботные, ни о чем не подозревающие. Им было хорошо. Как бы Николас вернуться в то время, когда мог с такой же простотой радоваться жизни и даже таким незначительным мелочам, как дружеская затяжка в один из холодных январских дней. Роуз продолжила говорить. Мужчина чувствовал, что слова ей давались все тяжелее, но он не смел ее перебивать. Как и всегда. Стоило женщине заикнуться, что никуда она от своего мужа не уедет, как что-то хрустнуло - от злости Ник сжал кулаки. Какая же она упертая! Зачем нужно было ему перечить? Какой был смысл идти наперекор, когда он хотел как лучше? Не раз и не два Франклин пытался объяснить, что рядом с ней он похож на беззащитное птенца, который случайно выпал из гнезда и еще не умеет летать. Всех птиц, что кружили над ним в надежде обезопасить, отстреляли охотники. И он оказался совершенно один, приготовившийся потерять единственное и самое дорогое, что у него осталось - жизнь. Жена не собиралась уезжать, однако и Николас не собирался отступать.

Грузчики вернулись к работе. Перед тем, как своим сапогом вдавить окурок в след, один из них поднял голову и заметил мужчину, стоявшего у окна. Они встретились взглядами буквально на несколько секунд. Рабочий радостно улыбнулся, подмигнул и отправился за к своим, помогать тем с разгрузкой. Ник еще некоторое время понаблюдал за ними, после чего убрал руку от жалюзи, бросил неуверенный взгляд на Розмари и сделал несколько шагов к небольшому столику, на котором стояли стакан с графином. Налив воды, он подошел к постели, садясь на самый краешек, и протянул жене стакан. Подождал, когда она допьет, забрал его и поставил на один из приборов, что следили за показателями жизнедеятельности Роуз. Вроде все было в норме, разве что давление несколько ниже нормы да повышенный чсс. Ничего смертельного. Франклин внимательно посмотрел на свою любимую, совершенно не представляя, что ей ответить. Как он мог рассказать о своих планах? Как мог самолично поставить на ней крест?

- Двигайся, - сказал он устало, полушепотом. Все, стрессовая ситуация медленно, но верно разряжалась, адреналин сходил на "нет" и тело резко охватила слабость. Сняв куртку и сбросив ботинки, Николас лег рядом, крепко обнимая жену. Она положила голову ему на грудь, и в этот момент на сердце вдруг стало спокойно. Настолько, что хотелось пребывать в таком состоянии целую вечность. В ощущении абсолютной безопасности; в тишине, гармонии; забытый в любви. Мужчина выдохнул, расслабляясь окончательно. Поцеловал Роуз в макушку, зарываясь в любимые волосы. Они вместе. Живые. - Все летит к чертям, Роуз. Вот что происходит. - Вдруг начал Франклин. Что бы там не твердил ему здравый рассудок, он собирался рассказать своей жене правду. Она только что чуть не погибла и...она имела право знать. Ник никогда не говорил ей истинное положение вещей. Всегда привирал, обнадеживал тогда, когда надежд не было и в помине. Он не хотел расстраивать ее и давать новые поводы для волнения. У нее и без того их было предостаточно. Не хотел и сейчас, но в неведении Розмари находиться больше не могла. - Даже не знаю, как все объяснить. Помнишь отца? - "И то, как он хотел убить нас всех, только чтобы стать единоличным правителем этого города." - Он не остановился и сделал все, чтобы его "миссия" была продолжена даже после его смерти. Ее зовут Мария. Мария Романо. Когда-то давно я убил у нее на глазах ее жениха, а саму пустил в расход, заграницу живым грузом. Около десяти лет она вынашивала план мести. Я забрал у нее все: любимого, родного сына, семью, гордость, жизнь. И теперь она собирается отплатить мне той же монетой. - Гнусно. Все это. Николас не хотел, чтобы Роуз все это знала. Не хотел, чтобы ей пришлось вновь столкнуться с прошлым - тем Франклином, который разменивался человеческими жизнями словно мелочью. Это звучало странно и практически невозможно, но он изменился. Она его изменила. Однако прошлое все никак не хотело отпускать своего главного любимчика. - Она затянула петлю на шее Шарон, он убила мою мать, а теперь пытается добраться и до вас. - Он был спокоен. В кармане брюк завибрировал телефон - звонили из аэропорта. Самолет благополучно взлетел со всеми запланированными пассажирами. Ник поблагодарил за проделанную работу и бросил сотовый поверх куртки, что валялась у него в ногах. - Поэтому твои родители уже летят с Лили в другую страну. Не знаю куда, но там они точно будут в безопасности. Я бы и тебя отправил вслед за ними, но ты, как я понял, не полетишь ни под какими уговорами. - Чем-то они все-таки были похожи друг на друга. Прямо как два упертых барана. Мужчина замолчал на несколько секунд, собираясь с мыслями. Он не был уверен в том, что собирался сказать. Точнее говоря, совсем не уверен. - Я не знаю, что делать дальше. Капитан Мердок дала месяц, за который нужно со всем разобраться. Если ты хочешь, то можешь вернуться. На пару мы всегда находили выход. Уверен, что и сейчас найдем. Правда, Роуз? - Не за тем он дал добро жене на возвращение к работе. Совсем не за тем. Если бы она только знала правду...

Отредактировано Shean Brennan (2016-09-19 17:40:35)

+1

8

Минута за минутой. Чёрная стрелка на часах, висящих напротив кровати, отмеряет прожитое время. Круг за кругом, поворот за поворотом. Неотрывный взгляд тёмных глаз. Они следят за тем, как меняются цифры, как остаются в прошлом минуты. Тёмные, почти чёрные глаза – единственное живое на бледном, словно фарфоровом лице с голубыми прожилками вен. Они живут, в них отражаются эмоции. Волнение и непонимание. Любовь и ненависть. Тёмные, почти чёрные глаза – лучик жизни в мире смерти, в мире, утонувшем в крови. Как бы Розмари хотела, чтобы они, эти глаза, больше никогда ничего не видели! Желание сдаться, опустить руки, пустить всё на самотёк. Желание послать всё к черту и уйти туда, откуда не возвращаются. Там, за последней чертой, царит спокойствие и благополучие. Там нет убийц и убитых, нет мстящих и отомщенных. Там л у ч ш е.
    Никогда до этого у Розмари не возникало мыслей о смерти. Она так часто видела её, так часто сидела с ней рядом, чувствовала её дыхание на своей коже. Она привыкла к ней так же сильно, как к члену своей семьи. Смерть и была их семьей. Она неотрывно следовала за ними по пятам, ласково подготавливая к очередной потере и нежно приводя в себя. Смерть не щадила живых, но была их лучших другом. Другом, готовым в любой момент принять в свои объятия. И Розмари ждала. Подсознательно она понимала, что только чудо сможет спасти их всех. А в чудеса она не верила. Родные и близкие уходят один за другим. Наступит и их очередь. Завтра, через неделю, в следующие полгода. Почему-то пока им давали время. Но сколько осталось минут, сколько осталось практически идеальных кругов? Кто скажет, когда на их часах остановятся стрелки? Когда пламя их огня вспыхнет последний раз?
    Ждать смерти и не бояться её. Жить в ожидании. Жить в постоянном волнений. И не подавать вида. Смотреть на мир с улыбкой, со смешинками в глазах. Звонко смеяться, нежно целовать. Говорить слова любви, шептать на ухо секреты. Но ждать, не отдавая себе в этом отчет. Ждать, наблюдая за тем, как твой мир разваливается на кусочки.
    Неотрывно следить за передвижениями любимого человека. Непонимание. Вопросы, замерзшие на губах. Тихий писк приборов, осторожные вдохи, берегущие треснутые рёбра. Не спрашивать ни о чём. Лишь смотреть и думать, что начиналось всё когда-то точно так же. Со взглядов. Внимательных, неотрывных и молчаливых. И сейчас эти взгляды пересекаются, отскакивают друг от друга, испуганно уходят в сторону. Розмари ждёт. Наблюдает и ждёт.
    Подвинутся, освобождая ему место. Жмурится от боли, осторожно укладываясь на неудобной кровати. Быть пластилином в его руках, жаться к нему, ластиться. Просить прощения за свои необдуманные поступки, за ужасные последствия, за всё. Просить лишь теплотой тела, нежностью прикосновений и замедлением сердцебиения. Класть голову ему на грудь и слушать, как бьется его сердце. Неровно, с проскоками и быстро. Синхронизировать своё сердце с его. И радоваться его прикосновениям. Он рядом. А больше в жизни и не надо. Он рядом. Он здесь. И он живой.
- это ты сейчас про всю нашу жизнь целиком говоришь? – поднять на него взгляд, задрав голову. Едва заметно и очень криво улыбнутся. С тех пор, как Розмари родилась, вся её жизнь летит к чертям. Она, наверное, вообще не должна была родиться. Но родилась. И теперь живёт, собственными руками доламывая остатки жизни, которые почему-то остались в сохранности. Не повезло Николасу с ней. Ведь именно с ней он стал таким уязвимым. Он из-за неё стал таким слабым. Она – его гибель, она – его смерть. Ласковая, нежная, теплая, любимая. Но смерть.
Слушать его внимательно, не пропуская ни одного слова. Совершенно не понимать, о чем он говорит. Об отце. Но он ведь умер? О какой-то женщине. Да мало ли было в мире женщин, мечтающих отомстить Николасу Франклину. Не сложись всё так гладко, Розмари бы, может, тоже к ним присоединилась. Ник калечил судьбы людей. Ник ломал людей не через колено, а одним движением руки. Он всего лишь жил по законам гребанного мира, погрязшего в грязи. И не его в этом винить. Нет, всё-таки Роуз не понять ни эту женщину Марию, ни сотни, тысячи других, чьи жизни оказались разорванными в клочья, благодаря её мужу. Она слишком сильно его любит, чтобы ненавидеть. Да и месть не признает. А ещё… Она слишком сильно похожа на него. Сколько жизней унесла взрывчатка, аккуратно вложенная её руками; сколько миров уничтожила она одним лишь соединением контактов…
     Они – зеркальные отражения друг друга.
     Только открыть рот, чтобы ответить, и тут же замолчать. Недовольно морщиться. Снова телефон. Не дай-то Бог Николас сейчас сорвется и побежит куда-то. Розмари водит пальцем по красному проводу, передающему информацию о её состоянии. Терпеть, пока он разговаривает, не перебивать и даже не проклинать звонящего. Терпеть и успокаиваться. Никуда он не денется. Останется рядом, хотя бы на время. Это хорошо. Розмари не хочет отпустить в один момент и дочь, и мужа. Её сердце не выдержит, если отберут их обоих. Она не железная, хотя кажется такой сильной и крепкой. Она слабая и уже скучает по любимой дочери, которая лишь одними неловкими движениями могла скрасить весь день и поднять настроение.
- и в горе, и в радости, Ник, - сказать наставительно. А потом добавить: - правильно, я никуда не полечу. А как ты заставил улететь моих родителей? Мне всегда казалось, что их и тараном с насиженного места не сдвинешь. Расскажешь, что ты им такого наговорил, что они согласились? Да ещё и с Лили. Не, они, конечно, сильно её любят, но ты знаешь, да, какая у нас дочь, - маленькая буря на ножках. Розмари ни сколько не сомневалась, что ребёнка в роддоме ей не подменили. Куда там, Лили слишком сильно на неё похожа. На неё, её брата-близнеца и её отца. Они, конечно, не как Уизли, внешне друг на друга – как вилка на бутылку, но зато характерами все, словно под копирку. Страшно представить, что было бы, будь Лили генетически дочерью Николаса. Это была бы уже не буря, а гораздо хуже. Им следует подумать перед тем, как заводить совместных детей.
- я правда могу вернуться? – Розмари на секунду привстала. Она снова задрала голову, чтобы видеть лицо мужа. Он разрешил ей вернуться. Что с ним случилось? Роуз думала, что он никогда не сдастся. Даже под её убийственным натиском. А он… Может быть, у неё галлюцинации? – ты это сейчас серьезно вообще говоришь? – нахмурится ещё сильнее. Если он позволяет ей вернуться, значит, всё совершенно точно плохо. Всё летит к чертям.
- я два года ни к чему не прикасалась. Уже, наверное, всё забыла, - слегка приврать, - и я совершенно не знаю, что в течение этих двух лет происходило у вас, - смотреть на него с немым укором. Пока он занимался работой, она сидела дома, растила дочь. И якобы занималась уютом и чем там ещё обычно занимаются домохозяйки. Розмари не разрывала связи со старыми коллегами. Она, когда Николас не видел, переписывалась, создав вокруг себя легенду. Частично правдивую. У неё и правда был ребёнок, из-за которого она временно ничего не делала. Но всё это… вся её жизнь – одна сплошная ложь.
- ты темнишь, Николас. Два года ты держал меня на расстоянии вытянутой руки, не подпуская ни к кому и к чему. А тут решаешь вернуть меня туда, откуда взял. Я понимаю, что всё летит к чертям. Настолько, что ты разрешаешь мне быть рядом? Всё настолько хреново, что без меня ты не справишься? – это пугает, выбивает из пусть и хрупкого, но равновесия, - ты меня запутал.
Ещё пару недель назад они бы спорили до хрипоты, попросись Розмари обратно. Её бы привязали к кровати, заперли в золотой клетке, но не пустили. А теперь… А теперь он говорит, что вместе они найдут решение. В м е с т е. Как два года назад. Рука об руку. Двумя гениальными головами. Когда земля поменялась местами с небом?
- что ты задумал? Что в твоей голове, Ник? – смотреть на него, тяжело вдыхать. Голова болит и кружится. И Розмари устала. От переживаний и страхов. Просто устала, - можешь не говорить мне сейчас, но пообещай, что я буду знать о твоих планах. Что я буду знать о твоих планах на меня, - поправить катетер на руке. Скоро закончится лекарство в бутылке. Вновь станет плохо, ещё хуже, чем сейчас.
- ты мне пообещаешь? – смотреть в его глаза, уговаривая не врать. Уговаривая не играть, словно марионеткой. Пусть и ради любви, ради благополучия. Ей не страшно пройти через всё вместе с ним. Ей не страшно. Она знала, на что шла, когда в ту ночь, их самую первую ночь, разрешала целовать себя, разрешала смотреть во все глаза и соглашалась лечь в одну постель. Это бы её выбор. И отказываться от него она никогда не станет, - и ты мне расскажешь, в качестве кого ты разрешаешь мне вернуться. Не могу я на работе быть твоей женой. Это будет странно. Все тогда захотят, чтобы с ними рядом жена была, - немного разредить обстановку. На секунду замолкнуть, - ну так что?
[NIC]Rosemary Franklin[/NIC]
[STA]ещё одно мгновенье на двоих[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/28cps.jpg[/AVA]
[LZ1]РОЗМАРИ ФРАНКЛИН, 28 y.o.
profession: химик;
husband: Nicholas
child: Lily Agness
[/LZ1]

Отредактировано Amelia O'Dwyer (2016-10-08 18:15:22)

+1

9

Нет игры. В архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Последняя черта