Вверх Вниз
Это, чёрт возьми, так неправильно. Почему она такая, продолжает жить, будто нет границ, придумали тут глупые люди какие-то правила...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Язык цветов


Язык цветов

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Участники: Maure O'Brien & Sebastian Underwood
Место: один цветочный магазин в Сакраменто
Время: конец лета 2015
Время суток: вторая половина дня
Погодные условия: жара
О флештайме: Никогда заранее не известно, кто заставит тебя по-новому взглянуть на твою семейную историю и воскресит воспоминания, казалось бы, надежно похороненные в памяти.

http://s3.uploads.ru/wrzE3.jpg

+2

2

Лето. В городе стало как-то посвободнее – может быть, горожане укатили на море, благо недалеко. А те, кто остались, не отходят от кондиционеров, остаются внутри помещений или машин. Я шагаю по пустой раскаленной улице богемного района между центром и окраиной. Американские города имеют любопытную структуру. Деловой центр, мидтаун с дешевой арендой (там офис редакции), неблагополучная бывшая окраина (там я снимаю квартиру), студенческий квартал рядом с кампусом, чайнатаун – все они примыкают друг к другу, как куски разноцветного камня в мозаике, но не смешиваются.
На раскаленной улице пусто. В моей жизни сейчас тоже пустовато, но совсем не так горячо – похоже на затишье после торнадо. Конец августа – скоро будет чуть прохладнее. Вообще-то, прохлада не помешает мне прямо сейчас, а то встретит меня на полдороги солнечный удар.
Я толкаю дверь первого попавшегося магазина. Цветочного. Помещение небольшое, но цветы делают его более просторным, превращая в лабиринт. Уж здесь-то кондиционер, конечно, есть. Я провожу ладонью по шее и вздыхаю с облегчением.
Цветы обступают меня взволнованной толпой, будто только меня они и ждали, горя желанием многое порассказать. Похоже, здесь и правда больше никого нет.
Интересно, какой девушке понравились бы пестрые гвоздики? - гадаю я, и призрачный образ латиноамериканки встает передо мной. А голубые розы? Может, студентке-хипстеру, которая посмеется и ткнет тебя букетом в лицо, но в душе будет тронута. А хризантемы, в этот-то сезон? Ленивой гедонистке, которая мне уже сейчас симпатична, когда я делаю вдох, приникая к белоснежному помпону из прохладных, хищно загнутых лепестков… А эти высокие пики, оранжевые с синим языком?.. Фриде Кало, очевидно.
Заметив, что пошел в цветочном лабиринте по второму кругу, я встрепенулся.
Сколько времени я уже хожу здесь, всё обнюхиваю, время от времени застываю посередь прохода и устремляю взгляд вдаль? «Норкоман, как есть норкоман», может подумать продавщица, которой все эти цветы уже давно ни капли не диковинка… Или нет – эта, молчаливо показавшаяся в лавке, так не подумает. Она не перебила мои молчаливые блуждания, не стала спрашивать, чем мне помочь. Стало быть, относится с пониманием.
И смотрит на меня. Вроде и без лишнего нетерпения, но по взгляду ее и стати ясно: с ней не забалуешь.
- Извините, - говорю я. – Задумался. Мне вот этих пять штук пожалуйста… - тычу я пальцем в огромный красный букет.
Как хорошо, что к цветам приставлены таблички с названиями.
- Альстромерий, - читаю я.  – Ой нет! Четыре.
А как бы эта сцена выглядела в фильме? Окружающая нас невероятная роскошь соцветий, листьев, лепестков просто-таки наталкивает на эти мысли. Ну и еще тот факт, что среди моих подработок есть соавторство в киносценарии.
Спокойное цветочницы выглядит строгим – так правильны, но и нежны, черты. Воплощенное совершенство всегда несколько отстранено от простых смертных. Такая красота для женщины – особая ответственность. Некоторые от ответственности увиливают, изобретая себе недостатки, погружаясь в болото неустойчивой самооценки. И красота их тускнеет в этой торфяной воде.
Но передо мной – не тот случай. Скромно одетая, но сама - мраморная, жемчужная, карминовая - эта женщина осилила бы роль королевы в изгнании.
Уж в фильме я бы не сплошал, не стал бы путаться и махать руками.
С каким акцентом я бы говорил? Я могу с разными. Могу с немецким, могу с техасским, могу с оксфордским, могу с еврейским местечковым. А что, здорово же. Сколько мы упускаем, говоря все время одинаково? По-моему, люди пробуют слишком мало нового в своей жизни.
Стерся ли за годы выговор, который я вывез из Белфаста? Не знаю.

+2

3

Жарко, Боже, ну как же жарко! Эти штат и город, а может, эти штаты и эти города словно пронизаны солнцем, прижигающим кожу ярким ласковым светом, теплым ветром и блеском плавящегося асфальта. Прошло уже почти пять лет с тех пор, как ты покинула берега твоего острова вместе с его переменчивой погодой, дождями, ветрами и так отчаянно любимым тобой климатом. Непривычный для туристов, ворчащих на каждую не «по-европейски» лежащую кочку - ну правда, откуда у вас взяться континентальному лоску, - он всегда был такой же неизменной составляющей бытия, как и провинциальность маленьких городов, зеленые луга и отвесные скалы. Как все, что тебя окружало и чего теперь так отчаянно не хватает.

Сейчас у тебя есть два собственных маленьких островка посреди залитого гостеприимным солнцем Сакраменто - твой дом и твой магазин, и они помогают примириться, постепенно прижиться, может даже пустить корни. В небольших, почти игрушечных зданиях будто прячешься от всего остального мира, от города, от пропитывающей воздух жары и от людей, которые, конечно, такие дружелюбные и милые, но все равно не те. Все равно не то, не так, не с тем смыслом, не теми звуками, не теми словами, не с тем чувством. Прошло уже почти пять лет, так много, и ты все еще пытаешься свыкнуться. Или только делаешь вид?

Путь от одного островка твоего нового мира до другого занимает пятнадцать минут. Если ехать на велосипеде, пешком около получаса, бегом – чуть меньше двадцати минут, но какой уж тут бег, когда город медленно плавится в объятиях последних дней августовской жары. Дальше будет легче, дальше будет осень, калифорнийская, теплая, но все-таки осень. Убеждаешь себя в этом, насколько получается, и прячешься в прохладные, пахнущие цветочным многообразием и свежей влагой условные четыре стены. Стен здесь, разумеется, больше: помимо маленькой туалетной комнаты и холодильника для растений, твой магазин располагает еще отдельным помещением, в котором ты так любишь уединяться с очередной книгой, планшетом или записной книжкой, обычно в компании кофе, но чаще чая, и сахарного печенья из большой жестяной коробки.

Посетителей сегодня слишком мало, всего двое, не считая заблудившегося туриста, решившего спросить у тебя дорогу. Как можно потеряться в столице Калифорнии остается для тебя загадкой, здесь все слишком четко, упорядоченно, по-американски удобно, но пожилой немец все равно умудрился, заодно обеспечив тебя короткой практикой его родного языка. И больше никто и ничто не нарушает размеренный покой твоего одиночества с самого обеда, пока наконец дверь тихо не хлопает, мягким звуком неохотно вырывая тебя из книжного двоемирия лабиринтов Умберто Эко. Можно было бы давно повесить при входе колокольчик, но слишком звонкий, резкий звук кажется беспардонным и действует на нервы, а ты ведь слышишь все и без него. Здесь, в своем собственном магазине, все устроено так, чтобы было удобно в первую очередь тебе – но и покупателям, чтобы было уютно, красиво, утонченно-изящно, и прохладно, разумеется. Это твое собственное отражение, маленькая модель идеального мира, вроде тех, которые создавал и помещал в бутылки фантастический герой Роджера Желязны, имени которого уже теперь и не помнишь – со студенческих чтений в тесных дублинских кофейнях прошло слишком много времени.

Высокий мужчина, нарушивший твое уединение, ведет себя немного странно для обычного покупателя, и вместо того, чтобы целенаправленно попросить у тебя что-то вроде «букета девушке, ну, это, я не разбираюсь, на ваш вкус короче, да», принимается медленно и почти неслышно бродить по твоему зеленому лабиринту, наклоняясь к бутонам, вдыхая запахи. На секунду тебе даже кажется, что он говорит с цветами, но это только иллюзия. Ты останавливаешься возле широкого деревянного стола, опершись на него одной рукой, и молча ждешь, наблюдая за движениями. Это все странно, но тебе, похоже, даже нравится такая странность, не выходящая за грани «не от мира сего», а стойко балансирующая на краю. Посетителю, видно, некуда торопиться, а тебе тем более, поэтому терпеливое ожидание кажется легким и почти естественным.

Наконец он замечает тебя, ты с улыбкой склоняешь голову в ответ на его извинения, как будто желая сказать «ничего страшного, я понимаю», и мягкая вьющаяся прядь соскальзывает по щеке, на секунду закрывая обзор. Поправляешь ее легким движением и слушаешь, тебе не нравится суетливая беготня вокруг клиентов, так присущая капиталистическому обществу потребления. Лучше чтобы все было аккуратно, постепенно и само собой, спокойствие сочится мягкой прохладой и совсем не похоже на лень или отсутствие ориентированности на покупателя.

- Если хотите, я оформлю их, - мужчина говорит немного торопливо, и ты невольно вслушиваешься в каждый гласный звук и мягкое шипение согласных – привычка, оставшаяся с университетской скамьи, никуда не желает уходить, напротив расцветая пышным цветом в многонациональной Америке. Произношение собеседника не звучит академически чистым, как твое, не ощущается британским, но и не похоже на типичный говор жителя штатов. Проскальзывает что-то неощутимое, что-то, что никак не удается ухватить, и это невольно подогревает интерес.

Между тобой и ворохом альстромерий – около пяти с половиной футов и сам покупатель. Проходишь мимо, аккуратным движением руки прося дать тебе место, и вскользь задеваешь подолом легкого летнего платья стоящие рядом кустовые розы, заставляя их пугливо кивать нежно-розовыми тугими бутонами.
- Это подарок девушке? – тонкие пальцы проскальзывают между свежими зелеными стеблями, сдвигают их, ты склоняешься над соцветиями, выбирая самые аккуратные и яркие, - Или, может, цветы для вашей матери?

+2

4

Несколько мягких, бесшумных шагов – подол платья, тонкого и нежного, как еще один цветок, пошептался с розами.
Я смотрю, как ловко белые пальцы перебирают стебли в вазе, и цветы чуть покачиваются, красные, как кровь.
- Альстромерии самые долговечные.
Впрочем, это цветочница, конечно, знает.
-  Просто заверните в бумагу, пожалуйста. Чтобы их не хватил солнечный удар.
Кому из знакомых девушек я мог бы подарить букет? Есть те, которым я хотел бы подарить цветы, просто из-за старомодной романтичности - но их девиц поди найди еще. Сложно это будет, если я не хочу переквалифицироваться в сталкера, склонного к злонамеренным преследованиям.
Я мог бы подарить цветы Софи, для которой я романизирую ее биографию-триллер. Она бы посмотерла на меня с хладнокровием стрекозы и передала букет телохранителю.
Было время, когда я мог дарить цветы Джонни в любое время. Готовность принять букет анемонов противоречит образу мужественного шотландца, но лишь на первый взгляд. Джонни был падок до любых, абсолютно любых знаков преклонения. «Вот, в очередной раз признали мое всестороннее превосходство,» - удовлетворенно отмечал про себя Джонни и расцветал скупой шотландской улыбкой. Красовался с букетом в руках, затем говорил: найди, куда поставить. Даже мысли о нем, когда возвращаются в непрошенные моменты, заставляют меня чувствовать свою уязвимость.
Цветы – импульсивная покупка, плата за пребывание в прохладе. Странно это, странно, цветы такого обращения не заслуживают.
- Это подарок девушке?
- Э… да нет, - признаюсь я.
И тут я вспоминаю, почему мне вдруг понадобилось именно четыре жестких, высоких стебля, увенчанных пламенеющим лилейником. Не знаю, где я подцепил примету о четном числе.
Скоро три года, как умерла мать, в один из этих вот летних дней. В один из совершенно других летних дней, вообще-то: прохладных, чередующих дождь и солнце. Отрезвляющих – тот август в Белфасте, канун смерти и посмертье, запомнился мне как промежуток трезвости. Странный период внезапной свободы, которой я никак не могу достичь здесь, в этом случайном городе непривязанности - так далеко, казалось бы, от всего, что мне дорого. В Сакраменто, городе с названием, словно взятым из Клайва Баркера, нет одиночества – куда отворачиваться от серых парковок и одинаковых зданий, как не на людей? Работы и подработки опутали меня сетью договоренностей, в которой я мечусь от желания одиночества до боязни его. Вот противоположность внезапному отпуску в Белфасте, по поводу материнских не отсчитанных, но немногочисленных последних дней.
А здесь, среди сотен цветов и бутонов, так легко затеряться взгляду – заблудиться, чтобы не вынырнуть. Чтобы не подняться выше, на карминные, не тронутые помадой губы, на причудливый ореол тонкой, нездешней красоты девушки, живущей в коконе своего одиночества. Смелое предположение? А куда спешит продавщица цветочной лавки, кого она ждет? С каждым вдохом зеленой, многоцветной прохлады, погружаешься в бытие цветов, короткое  и сосредоточенное на себе, должно быть. В столь французском романе «Пене дней» девушка вдохнула воздушное семечко орхидеи, и та проросла ей сквозь легкие.
Цветочница – каково-то ей дышится? Судя по легкому румянцу – прекрасно. Если она и заразилась от своих букетов, то пока лишь молчаньем и матовостью лепестков.
И она очень, очень, очень прозорлива.
- Да, вы угадали, надо же. Я как раз думал о матери. Но цветы не на могилу, - поясняю я поспешно.
Есть что-то несказанно унылое в том, чтобы оставлять цветы там, где ими никто и не полюбуется – я видите ли, не верю в духов умерших.
- …потому что до кладбища в Белфасте долго лететь.
Смерть делает человека общественным достоянием.
Его привычки и пристрастия умирают вместе с ним. Мне ничто не мешает купить для матери цветы, хотя она, на моей памяти, не любила их ни в каком виде: почитала такой подарок проявлением лицемерия или сентиментальности. Держать цветы дома, в вазе или в горшке? Нет уж, если ты горожанин, изволь жить в каменной коробке. Хочешь контакта с природой – уезжай, организуй себе ферму. Интересно, какие результаты такая бескомпромиссность давала в политической деятельности, которой она в молодости занималась? Не знаю, я тех времен не застал. Свою роль матери-одиночки она исполняла со всем фаталистическим педантизмом. Но без особой эмоциональности (спасибо судьбе, я был избавлен от страстной материнской любви, столь знакомой хичкоковским психопатам). Когда я закончил школу, достигнув приблизительного совершеннолетия, мы оба вздохнули с облегчением и после того лет семь почти не виделись – настала пора моих странствий. Если сделать небольшой экскурс в сторону психоанализа, можно увидеть причину моего страха обязательств. Да, я никогда не хотел вкладывать всего себя в какое-либо увлечение. Но конечно, это все равно случилось, и, верил я, не по моей воле. Впрочем, какой ирландец не любит поразмыслить о власти судьбы?
«Она посвятила себя борьбе – она посвятила себя ребенку – она посвятила себя науке». Вот что могло бы быть написано на ее надгробном камне, но фактически там только фамилия, имя и даты жизни.
Можно купить цветы в память матери, только надо помнить, что она бы тебя не одобрила. Да это и не новость. Чуть приподнятые брови, весьма умеренный интерес - вот ее реакция, мимолетное отражение которой я вижу сейчас на спокойном лице цветочницы - или просто проекцию моих случайных воспоминаний, которые она привлекает безотчетно, как лампа - серого ночного мотылька.

Отредактировано Sebastian Underwood (2016-04-03 12:11:58)

+1

5

Податливая гладкость стеблей скользит между пальцев, обдавая кожу мягкой, живой прохладой. Прикосновения к стройным, туго закрученным переплетениям зеленых нитей можно было бы назвать нежными, но ты просто действуешь аккуратно, неторопливо и бережно отделяя один пламенеющий цветок от другого. Охапка такая пышная, такая свежая, все еще живая, что будь ты на месте мужчины, то купила бы ее всю. Забрала бы прямо так, не отрывая сиротливые четыре цветка от их братьев, чтобы они доживали свой слишком долгий для уже умирающих цветов век все вместе. Ты бы поставила их в большую напольную вазу возле окна, чтобы солнечные лучи, пробираясь сквозь легкие занавески, путались в сочной зелени и рассыпались сотней игривых бликов по паркету, пройдя сквозь прозрачное стекло и призму водной глади. Ты бы поступила именно так, а потом бездумно бы смотрела поверх книги, как пес лениво пытается поймать солнечных зайчиков, прижав их лапой к теплому дереву.

Но это только случайная, мимолетная мысль, воздушная иллюзия, на мгновение вставшая перед глазами. На самом деле, ты почти не носишь цветов домой, вдоволь насыщаясь ими за день и не желая забирать с собой даже потерявшие товарный вид растения. Зачем тебе это свидетельство неумолимости смерти, ты и так знаешь о ней слишком много, гораздо больше, чем, возможно, хотела бы. Но все-таки эти альстромерии по-настоящему красивы, и все-таки на месте мужчины ты бы…

Ты не на его месте и даже не знаешь, кто он. Из всех доступных тебе, безотчетных, машинальных способов визуального восприятия можно опереться лишь на легкий, почти стершийся след не американского акцента. Все остальное кажется тайной за семью печатями, ты не умеешь смотреть сквозь людей так, как это делал Мик, хотя он учил тебя и ты училась, но заглядывать в душу случайному покупателю, перехватив мимолетное движение серых глаз – совсем-совсем не то же самое, что и пытаться распознать в прохожем полицейского агента. Со вторым ты умеешь справляться, но первое давно уже без надобности, утрачено со временем, потому что слишком давно ты держишься на почтительном расстоянии от всех. Нужен был способ, чтобы смириться с утратой, и ты выбрала этот, не самый плохой, не самый разрушительный. Ты думаешь, Мик бы не хотел, чтобы ты топила боль на дне бутылки. Ты думаешь, Мик бы не хотел, чтобы ты лила о нем столько слез, сколько, наверное, могла бы. Ты думаешь, Мик бы скорее одобрил твою спокойную, щемящую тоской внутреннюю силу и желание двигаться дальше. Упокой Господь его душу.

Что ж, матери - значит матери. Приподнимаешь уголки губ, легко, почти неощутимо улыбаешься, не отвлекаясь от цветов, и только потому что тебе нравится угадывать. Самое простое развлечение, самая банальная игра, которую только может дать цветочный магазин – это догадаться, кому предназначается букет. Но следующая, торопливо сорвавшаяся с тонких губ мужчины фраза, легким мазком стирает улыбку с твоих. Да пусть бы и на могилу, как будто к тебе не приходят с такими просьбами, как будто ты не обвязываешь траурной лентой небольшие венки, стараясь не вспоминать. Ты думаешь о том, что даже не представляла эти четыре цветка у чьего-то надгробия, хотя и читала когда-то о традиции четных чисел в славянских странах, но стебли, некрепко зажатые в твоей руке, еще слишком живые, чтобы оставлять их возле мертвых. Это выглядело бы скорее как насмешка, чем как дань памяти или выражение скорби, и все-таки ты бы не удивилась, ведь всякое бывает.

Бывает, а бывает и так, что продолжение фразы заставляет резко поднять глаза и голову. Одно короткое слово, два слога, пропарывающие мирную тишину, как раскаленный добела клинок. Это все тоже твоя иллюзия, но она слишком яркая, отчетливая. Ты знаешь, что взгляд, должно быть, меняется на несколько миллисекунд: за спокойствием вдруг пробивается встревоженный интерес и даже что-то, напоминающее сталь. Нет страха, зато есть осознание, что Белфаст, твой несчастный Белфаст, как и твой несчастный Дерри, твоя несчастная Ирландия, расколот на две части, и нельзя сказать наверняка, какой из частей принадлежит стоящий перед тобой мужчина. А может, не принадлежит вовсе, и только его мать похоронена там, на твоем родном, потерянном острове, но этот акцент, который ты все никак не могла расшифровать, неожиданно обретает простое, даже прозаичное объяснение. Давно покинувший родину уроженец Северной Ирландии, ты и сама, наверное, говорила бы так, если бы не многолетний опыт многоязычия, настолько прочно разложивший по полочкам произношения и акценты, что теперь уже не получается их по-настоящему путать. Ты говоришь на прекрасном британском английском, если ситуация вокруг не располагает к тому, чтобы вдруг потерять голову и начать по-гэльски гортанно «окать». Есть в этом что-то ироничное, многие британцы до сих пор презирают вас, вы отвечаете взаимностью, а между тем ты владеешь их языком лучше некоторых из них.

Но сейчас это все не столь существенно, сейчас вмиг сосредотачиваешься и как-то внутренне подбираешься, стараясь уловить даже мельчайшие детали, которые не заметила прежде. «Белфаст» – словно маленький колокольчик, который напоминает о покинутом доме, или как спасательный трос, который должен вытянуть тебя из недвижимого марева августовской жары, чтобы подарить несколько минут пронзительных воспоминаний.

- В Белфасте? – откликаешься негромким эхом, сжимаешь цветы, и, наконец, выпрямляешься, хотя что толку, когда между тобой и мужчиной такая разница в росте, - Ваша мать, должно быть, была очень сильной и храброй женщиной…

Это самое простое, что ты можешь сказать, ничем не выдавая себя, ведь от привычек так трудно избавиться… Возможно он не друг вам, но хотя бы не враг, и удивительно, насколько сильно тебе этого на самом деле хочется, насколько сильно ты переполнена тоской по Ирландии. Тебе бы хотелось услышать от него хоть что-то о его матери, хотелось бы понять, хотелось бы поговорить, но, конечно же, никаких иллюзий: ты цветочница, а не бармен, чтобы вдруг обсуждать с тобой покойных матерей. Но все же…

Вновь заправляешь за ухо выбившийся локон, бросаешь на мужчину еще один, более долгий взгляд, как будто надеешься, что он поможет разговору, и отходишь к столу, чтобы завернуть цветы в бумагу.

+2

6

Цветы здесь все свежие, как на подбор, на полу ни одного облетевшего лепестка, и я предоставляю выбор цветочнице. Та отработанным движением запускает пальцы в алое буйство цветов и вытаскивает один, с длинным, как шпага, стеблем.
Ее лицо безмятежно. Ее движения бережны и внимательны, но все равно кажется, что мысли ее витают очень далеко.
Мне вспоминаются «Огни большого города» - мой самый любимый фильм Чарли Чаплина. В нем отсутствующий взгляд прекрасной цветочницы имел довольно печальное объяснение. К счастью, вскинутые на меня серые глаза еще и зорки. Словно солнце светит сквозь дождевые тучи. Глаза цвета дождя - что-то в этом есть невероятно знакомое.
- В Белфасте?.. Ваша мать, должно быть, была очень сильной и храброй женщиной…
И будто порыв ветра разогнал облака – погода в Ирландии переменчивая.
- О… Да, я полагаю, - кивнул я. - Требуется храбрость, чтобы повернуть свою жизнь на все триста шестьдесят градусов, когда тебе под сороковник.
Нелегко вдруг стать матерью-одиночкой, которой надо кормить сына и выписанную из сельской местности престарелую мать. Не очевидное, прямо скажем, это решение для человека, который ничего такого в своей жизни не планировал.
Особенно если после этого оказываешься, по большому счету, в одиночестве. Товарищи и единомышленники остались в другой жизни. Много ли надо, чтобы отвадить от себя старых друзей, даже связанных с тобой годами совместного риска? Не знаю, я тогда был слишком мал, чтобы доподлинно проследил, как моя родительница это сделала. Только потом, встретившись с парой стариков на ее похоронах, я задумался об этом. Вовремя сказанное: «Все это бессмысленно». «В один прекрасный день вы тоже очнетесь и поймете, как тщетна вся борьба. Потеря интереса к бывшему смыслу жизни. Вот, точнее и не скажешь. Отчаяться на время можно, друзья поддержат. А вот смотреть свысока... Разочарование в общем деле – все равно что предательство. Люди, что приучены к бдительности и годами держатся на энтузиазме, чувствительны к интонациям.
- Она была бескомпромиссной, вот как это называется.
Я не застал ее политической борьбы. Мое появление на свет было той случайностью, что поставило крест на ее дальнейших планах.
Я так давно не вспоминал о матери, понимаю я сейчас. Вообще не думал о ней. "После смерти я уже ничем не могу помочь", было логическое объяснение. Но на самом деле слишком много другого было связано с воспоминаниями о ней. Как в детстве вынимаешь из кармана горстку забытых леденцов и пытаешься отчистить их от налипшего сора.

Тот телефонный разговор, один из последних.
- Зайдешь ко мне, Себастьян? Надо окна помыть.
- Да я бы с радостью… Только я в Лондоне.
(молчание, ожидание объяснений)
- Тут наклевывается одна работка.
- Ты ведь подал заявление на место штатного преподавателя на кафедре.
- Не подошел.
- Странно. Ты этого места здорово добивался, Себастьян. Хотя в принципе к целенаправленным усилиям не склонен.
- Не склонен, да… - откликнулся я, изнемогая от чувства вины и желания все рассказать, и вытираю вспотевшую шею. Одним позорным секретом больше у меня стало. - Но я знаю приличную девушку, домработницу. Давай я пошлю тебе ее телефон. И деньги перечислю.
Как будто я не знал, как мать относится к чужим людям в доме.


В тот раз я удачно ушел от темы. Мама подозревала недоброе, но склонялась к тому, что все дело в моем алкоголизме.
Слова «Я положила на твое воспитание много сил, мне жалко, что они пропали впустую» висели в воздухе, но так и не прозвучали. И хорошо – я боялся их услышать. Они значили бы, что ее жертва не имела смысла. Если я умею, что бы ни случилось, держать лицо – значит, не совсем напрасно.
Да, ради меня мама определенно принесла жертву – и мне до сих пор не известно, был ли я достоин.

Между мной и матерью протянулись просторы молчания – ледяные пустыни, черные скалы, жерло никогда не случившихся бурь. Оно и при жизни было привычным для нее ландшафтом.
- В последнее время мать верила в судьбу, - пояснил я и пожал плечами, подчеркивая загадочность таких убеждений. Никогда ведь не знаешь, когда они тебя настигнут.
Я ведь сейчас тоже верю. И полное незнание того, что такое судьба, меня не останавливает.
Цветочница начала заворачивать альстромерии, но отвлеклась, положив цветы на лист бумаги, испытующе глядя на меня.
Глядя в эти прекрасные глаза, я договариваю, как загипнотизированный:
- Я хотел бы подарить ей цветы. И чтобы они выжили.

Я смущенно чещу в затылке левой рукой. Блин, все время забываю. Когда я в семнадцать лет накалывал себе концлагерный номер Виктора Франкла, то бессознательно (а что в таком возрасте делается осознано?) достиг в своей татуировке максимального шокирующего эффекта при минимуме усилий.
Я кошусь на синие, малость расплывчатые от времени цифры.
- Это след подросткового максимализма. - точно, но кратко поясняю я.
Мне хочется продолжить беседу, потому что она выглядит просто и при этом загадочно. Потому что, если честно, я не думал, что она заговорит со мной. Потому что в Белфасте разговаривать с малознакомыми людьми - гораздо более в порядке вещей, чем в Сакраменто.
- А вы откуда будете? Такое, как у вас, произношение я в последний раз слышал в Лондоне. Причем, на радио.

Отредактировано Sebastian Underwood (2016-04-25 20:18:12)

+1

7

Кто он, твой странный покупатель, так сильно выделяющийся из общей, неестественно пестрой массы жителей обласканной солнцем Калифорнии? Кем была его покойная мать, о которой он говорит так задумчиво и отстраненно, словно даже непривычно? Словно давно уже не касался этой темы, такой очевидной и понятной. Короткие, расплывчатые фразы срываются с губ как неровные, бледные клочки ткани: легкий, соломенного цвета лен или бледно-зеленый хлопок. Наверное, потому что речь идет об Ирландии, о твоей Ирландии (вашей Ирландии?), слишком простой, чтобы облачаться в тяжелый, холодный шелк. Ты слушаешь, не отводя взгляда, пальцы замирают на гладких стеблях, чуть сжимая коричневую оберточную бумагу, и вдруг понимаешь, что можешь неожиданно остро почувствовать, насколько вы с мужчиной, на самом деле, похожи. Ты и он, вдруг завязавший с тобой беседу на самую неожиданную для случайного незнакомца тему. Кто станет рассказывать чужому человеку о своих покойных близких? Здесь, в Штатах, разве кого-то вообще интересует чужое прошлое?

Тебя интересует. Цепляешься за странную откровенность с неожиданной даже для самой себя жадностью, отвлекаешься от цветов, но мужчина словно и не торопится – еще одно разительное отличие на фоне прочих жителей Америки. Вместо ориентированности на результат – спокойное, даже неспешное философствование, вместо выгодной капиталистической скрытности – откровенность, на которую хочется отвечать тем же, позабыв про всякую осторожность. В самом деле, Мор, ну кто стал бы искать тебя здесь, на другом краю Земли? Тебе пора отпустить ситуацию, позволить себе вдохнуть полной грудью, не оглядываясь по сторонам с чрезмерной, пугливой внимательностью человека, когда-то полюбившего свою родину с такой же силой, с какой и борца за ее свободу. Преступника, террориста, врага проклятой Короны.
Господи, какое значение это имеет теперь, так далеко от его могилы.

А мужчина говорит, и ты замираешь, не отводя взгляда и слегка склоняя голову в жесте молчаливого, искреннего внимания. Наверное, боишься спугнуть неожиданную откровенность, открытость большую, чем дежурный вопрос «как ваши дела?», даже не требующий иного ответа, чем «в порядке, спасибо». В Америке не живут от сердца, вынуждая тебя саму замыкаться в уютном мирке ограниченных близких контактов. Это удобно, когда не хочется рассказывать о себе многое, но как же невыносимо и мучительно, когда, вопреки напускной отстраненности, хочется увидеть рядом живого человека. Не пастеризованную выжимку общества бесконечного потребления, а человека. Святая Дева, да что с тобой сегодня, Мора? Откуда взялась эта иммигрантская сентиментальность, откуда выбралась на поверхность, ты же существуешь здесь почти пять лет, пора уже смириться, пора перестать, пора перерасти и...

Твоя мама, к счастью, еще жива, хоть вы и не виделись уже много лет: с момента твоего вынужденного изгнания с родной земли и еще несколько месяцев, она живет в пригороде родного Марселя, поправляет пошатнувшееся здоровье и поддерживает тебя регулярными звонками. Мама тоже верит в судьбу: слегка киваешь, понимающе соглашаясь, но гораздо больше она верит в Бога, и с каждым годом ее вера только укрепляется, чего нельзя сказать о тебе. Она несгибаемо-сильная женщина, твоя мама, теперь понимаешь это намного отчетливей, чем когда-то, в пору беспечной юности. Обязательно ли было повторять ее потери, чтобы осознать эту завидную крепость духа, ты не знаешь, но благодарна ей даже за то, что мама никогда не позволяла себе фразы «я же говорила». Она говорила, предупреждала тебя, заламывала пальцы и много молилась, прося святых отвести от вас беду, а потом утешала с выдержанной, пуританской нежностью, и Господь свидетель, ты не знаешь, что бы с тобой сталось, если бы мама ушла из жизни раньше. Ты не можешь себе представить, каково стоящему перед тобой мужчине осознавать, что больше никогда-никогда, и, должно быть, даже сочувствуешь ему, хотя он, кажется, не нуждается в этом.

Взгляд цепляется за поблекшую татуировку на руке совершенно неосознанно, как зацепился бы за любое другое пятно, выбивающееся из общей картины, образа взрослого человека. Даже не успеваешь толком всмотреться, что именно из себя представляет рисунок, и только услышав следующую фразу понимаешь, что это цифры. В голове все еще прокручивается последняя фраза – подарить цветы, чтобы они выжили, и, как будто это твое дело, почему-то начинаешь подбирать варианты осуществления этого сумасшедшего, нет, правда, совершенно нереального желания. Хотя ты всего лишь держишь маленький цветочный магазинчик, а не агентство добрых дел, твои ресурсы строго ограничены, и вообще ты же не обязана… Губы трогает мягкая улыбка, ты хмыкаешь и только теперь опускаешь взгляд, отрешенно глядя на алеющие не фоне бумаги бутоны. Ладно, ничего же не случится, если ты будешь немного более доверчива, чем обычно? В конце концов, объективно, у тебя было достаточно времени проверить собственную безопасность.

- Понимаю, - улыбаешься, кончиками пальцев касаясь легкого шифонового рукава платья и поднимая его так, чтобы показать выцветший от времени небольшой рисунок кельтского креста. Сколько тебе тогда было, восемнадцать? Чего тогда только ни случалось: от проколотой губы, на память о которой остался едва различимый белый шрамик, до спонтанного гомосексуального опыта с лучшей подругой. И вот эта татуировка как знак возведенного в подростковый абсолют патриотизма; вторую ты сделала намного позже и в менее заметном месте, с иным смыслом, а эта… ну, все же вы когда-то были юными.

- О, нет, это всего лишь выучка, а я… я из Дерри, - слегка приподнимаешь плечи, разводя руками, и улыбаешься, как будто тебя поймали с поличным, но отступать некуда, да и не хочется; мягко опираешься на высокую столешницу и снова, доверительно (доверчиво) и цепко перехватываешь взгляд, - Знаете, у меня есть друзья, - товарищи, соратники, осколки семьи, - в Белфасте, и они бы могли... отнести цветы вашей матери и позаботиться о них. Не в качестве услуги, конечно нет! Но они хорошие, добрые люди и для них будет правильным почтить память другого хорошего человека. Тем более когда ее сын так далеко...

+2

8

Оказывается, хозяйка цветочного магазина - моя соотечественница. Как-то вдруг я, принципиально не признававший границ, почувствовал смысл этого слова. Я и не думал, что оно будет для меня когда-либо столько значить. В ту пору, как у меня появилась какая-либо политическая сознательность, я со всем пылом семнадцати лет объявил себя гражданином мира и принялся воплощать свое кредо в жизнь – развернулось оно лет на шесть, и на много километров автострад от Барселоны до Гамбурга автостопом, на сотни городских улиц – в большом городе проще со случайными заработками… Да, с давних пор я не пересматривал свои убеждения – просто засунул их в кладовку, вместе со старыми роликовыми коньками и бумажкой об окончании школы. Человеком без убеждений быть удобно. Можно просто не заморачиваться, можно чувствовать себя выше всего этого. Можно сосредоточиться на ком-то одном и наплевать на судьбы всего прочего человечества в целом. Можно долго нестись в пустоте – в пространстве, сидя в самолете, затем во времени, ни капли не привязываясь к новому месту за годы.

Но все равно наступит тот момент, когда ты видишь, на целомудренно показавшемся на секунду плече, нечеткую, старую татуировку. Ирландское солнце когда-то касалось белой кожи ласково. Мы оба знаем, как там пахнет воздух в ноябре и какие в марте дуют ветра. Я никогда не думал об этом, о тысяче примет, которые мы замечаем безотчетно - но здесь, в Калифорнии, не думая о возвращении в Старый Свет, все время сравнивал, искал, не находил, жил дальше. И вдруг встретил женщину из Дерри, у которой есть те же воспоминания, пусть даже не высказанные. Одни и те же тучи ходили над нами, сквозили солнцем и проливались дождем – на другом конце земли, под неизменными сухими лучами, это делает нас непонятно близкими.

- Из Дерри, - тихо повторяю я.
В Дерри я не был. Да, честно говоря, вообще не думал об этом городке. Но сейчас мне кажется, что я многое в жизни потерял.

Последнее, что произошло со мной в Белфасте – меня выгнали с кафедры. Я чувствовал себя очень неловко, и не в стыде за свое поведение было дело. Скорее, я испытывал ощущения рапана, которого выковыряли из раковины. «По умолчанию» я слишком рассчитывал на то, чтобы так и жить в Белфасте, под крылышком Alma Mater. Фрейд бы нашел, что сказать о важности этого символического названия. Я поступил в университет поздно, когда после приключений хотелось надежной гавани. И слишком романтизировал его, слишком ожидал от родной кафедры материнского всепрощения. Не думал, что к моей не слишком нравственной личной жизни кто-либо придерется. И когда это случилось, был ошеломлен, уничтожен, и быстро метнулся в Лондон – с глаз долой из сердца вон у всех сотрудников и преподавателей. А вообще-то, вспоминаю я, у меня с ними были вполне сердечные отношения. Медиевист Бернс, на которого я наткнулся, даже успел сказать, что сожалеет о всей истории, я ответил, что очень спешу, и сбежал по ступеням Alma Mater в последний раз. Даже вещи какие-то оставил в ящике стола - книги, кружку. Будто все-таки рассчитывал вернуться.
Я поменял ящик электронной почты и номер телефона.
И я ушел со всех радаров.
Но если обернуться на все это дело с высоты прожитых лет, я даже не могу сказать, что мы с сотрудниками расстались по-плохому. Декан факультета сделал мне выговор скорее по профессиональной обязанности, остальному преподавательскому составу до моих похождений, строго говоря, не было дела.

- И у меня ведь тоже есть друзья в Белфасте! – пораженно выдохнул я, словно узнал об этом только сейчас.
О чем-о чем, но об этом я не ожидал услышать напоминания.
Я подумал, что мое восклицание прозвучало очень странно, и добавил:
- Ну как друзья, знакомые. Думаю, они до сих пор там живут. Шон, так наверняка. Школьный друг, мы вместе химией увлекались. Ему потом взрывчаткой два пальца оторвало, и он после того сел на пособие. Трое детей у него.
А может, уже и пятеро. Шон ставил перед собой цель нагреть государство на максимальные деньги, и рассказывал о своих контактах с социальными службами так вдохновенно, словно это было делом его жизни.
Где это люди вдруг начинают рассказывать про своих школьных друзей? Там, где они готовы и сами выслушать внезапную историю от первого встречного, непринужденно впуская ее в свою жизнь, словно в этой жизни, как и вокруг, полно места. Далеко от плотно заселенных столиц. В Дерри – наверняка.

- …Вообще-то, я и сам мог бы туда слетать, - соображаю я. - [b]Вот ведь, Господи… - вырывается у меня от удивления.

Почему эта мысль только сейчас пришла ко мне в голову? Слишком твердо я был уверен, что стоит мне оказаться в воздушном пространстве старушки-Европы, и я сразу направлюсь известно куда, известно к кому. А мы ведь договорились больше не видеться. Я обещал не звонить, не приезжать, не прилетать. Но будем реалистами. От моей тоски не развернется в воздушном пространстве Британии самолет. И если я прибуду в Белфаст, никто не учует меня из Лондона и не уличит в нарушении обещания.
Я достаю деньги за цветы.
- Спасибо вам.

Сегодня какой-то день открытия глаз.
Весь этот труд осознания я уже должен был выполнить за пару лет вдали от родины. Но я увлекался, болтался, таскался, запивал, бросал,
И вот вдруг так получилось, что привела меня в чувство несколькими словами эта хрупкая и безупречная как цветок женщина, которая вообще-то посторонняя и совершенно не обязана. Которая словно научилась спокойствию у цветов. Хотя интересно, чем она занималась на родине? Чтобы торговать цветами, не нужно усваивать безукоризненный акцент лондонского высшего класса. Может быть, она работала на радио…

- А вы-то сами давно приехали?   - задаю я наиболее нейтральный из вопросов о прошлом.

0

9

- игры нет больше месяца, в архив -

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Язык цветов