Вверх Вниз
Это, чёрт возьми, так неправильно. Почему она такая, продолжает жить, будто нет границ, придумали тут глупые люди какие-то правила...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » От безликих тайн до обоюдного молчания, или С чистого листа


От безликих тайн до обоюдного молчания, или С чистого листа

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

ШЕЙН МАКНАМАРА и ЯННЕ ЛАНГ
http://savepic.ru/8962485.gif
2016 ГОД

Эта история началась с февраля две тысячи пятнадцатого года, с постыдной и откровенной тайны, в которой были задействованы трое участников и сторонний наблюдатель. Она послужила причиной чрезмерного любопытства и неуёмной пассивности. Нежелательной заинтересованности и ненужного внимания.
Продолжилась обыденной случайностью, ведь Янне не мог даже подумать, что в больнице наткнётся на человека, вызывавшего когда-то отвращение и желание спустить на него собак, а сейчас ― тихое любопытство. Ведь Шейн больше не мог его запугать, лишившись основного козыря: не осталось ни семьи, ни лучшего друга, лишь суетливый щенок по кличке Минос. Единственный придуманный предлог для контакта и незапланированного, спонтанного звонка.

Психолог Янне говорил, что тому пора менять свою жизнь и перестать держать себя в рамках. В любой другой ситуации Шейн никогда не обратил бы внимания на Янне и не продолжил общение. Однако в их ситуациях требуется смена обстановки, и мир другого, непохожего на тебя человека может стать недостающим звеном. Перед обоюдным молчанием навсегда.   

О Г Л А В Л Е Н И Е   

МАРТ

АПРЕЛЬ

МАЙ

ИЮНЬ

ИЮЛЬ

7 марта
20 марта

Отредактировано Janne Kristoffer Lang (2016-04-17 21:32:07)

+3

2

7  М А Р Т А  2016  Г О Д А
БОЛЬНИЦА САКРАМЕНТО
Д Е Н Ь

Дверь захлопнулась за ним с беззвучным щелчком, и Янне выдохнул, с силой сжимая переносицу слабыми пальцами. Ненавязчивая тишина, витавшая в кабинете мистера Блэка ― терапевта с посредственной фамилией, но недюжинным талантом, ― сменилась больничным нестерпимым гомоном и душащей стерильностью, оседавшей на лёгких. На коже, которую Ланг лишь усилием воли не расчесывал до крови и каждый раз с остервенением оттирал до красноты в ванной, ― ему сказали, что виной всему обыкновенные нервы. Незапланированный переезд. Нежелательная, навязанная смена обстановки и значительные перемены в жизни, повлёкшие закономерный стресс. Ведь Янне не умел адаптироваться, увязая в болоте из застоявшихся и неизменных эмоций. Вызвавшие всепоглощающую и отравляющую существование панику, что разъедала изнутри, оставляя без сил. Без каких-либо эмоций. Без видимого и осязаемого желания двигаться дальше. Он неспешно направился в сторону холла, неуверенно обходя застывшую посреди коридора медсестру, шумно листавшую чьё-то дело. Своё он забрал, сменив всех предоставленных матерью врачей.   

Прошло уже больше месяца со столь памятного момента переезда, когда все вещи, разбросанные по ухоженному, вылизанному садовниками саду, без сожаления были оставлены позади, а обессиленная плачущая Оливия срывающимся голосом проклинала ― его и отца ― в ссутуленную спину, не замолкая на ни мгновение. С момента вынужденного и пугающего соседства с застарелыми страхами, до сих пор обретавшими чёткие и внушающие ужас очертания оскаленных пастей, натренированных бездумных тел, внимающих лишь сухим и бездушным командам: бешеные кровожадные твари будили его по ночам беспрерывным лаем, в действительности оказывающимся сонным поскуливанием спящего на его подушке щенка. Этот сковывающий вой перестал являться в кошмарах только шесть дней назад, сменившись громким и умиротворяющим сопением Миноса на ухо, дав наконец-то полноценно отдохнуть. Прекратил мерещиться на каждом углу и подводить к пропасти, в глубине которой плескался беспочвенный и утративший актуальность страх. Самый обыкновенный и глупый стресс, испытанный каждым без исключения на псарне в тот спокойный рабочий день, не предвещавший ни беды, ни нового сожителя. Янне Кристоффера Ланга, пошедшего по стопам ненавистного и ублюдочного отца: тот мог пропадать со своими ласковыми кобелями и суками днями, Янне же его переплюнул. Превзошёл Петера Терье Ланга, и от этой мысли ему хотелось хохотать. Превзошёл ненавистного отца. Болезненное воспоминание, ставшее за месяц рутиной, мельтешащей перед глазами обезображенным кровавым телом, истерично смеявшимся над неудачливым отпрыском. Янне достал телефон, сверяя оставшееся до такси время, и огляделся по сторонам, щурясь от непривычного белого света, окружившего со всех сторон. Первые две недели его жизнь казалась непробудным сном, в котором он был лишь ничего не значащим немым зрителем, лишённым права голоса. Права существования. Потому что Янне не умел приспосабливаться. Жить самостоятельно. Пальцы взметнулись к вороту, когда-то привычно и туго стянутому галстуком, и ухватились за бесплотную пустоту вместо ровного узла ― рассеянность так и не прошла, контролируемая сердобольной Джил. Он поднял руку выше, ладонью легко проводя по собранным в пучок волосам, и плотно сжал губы, замечая, что некоторые пряди, годами идеально приглаженные материнскими руками, выбились. Теперь Ланг жил самостоятельно, и самостоятельность петлёй затягивалась на шее, вонзаясь в кожу и вселяя могильное спокойствие. У него не было ни дома, ни семьи. Опоры, что окончательно ушла из-под ног, позволяя верёвке впиться в горло и перекрыть кислород. Отобрать страх.

Янне тщетно старался выбраться из воспоминаний, идя ко дну под тяжестью обид. Слёз. Истерик. Апатии. Наступившего безразличия, сошедшего на нет несколько дней назад, ― мистер Блэк сказал, что он изменился, и Лангу впервые хватило ума смолчать, спокойно соглашаясь и не переча ни единому слову, ведь прошлое осталось позади, срывающимся хриплым голосом Оливии разбиваясь вдребезги. Больше не достигая сознания и оставляя безучастным. Янне на ходу рывком стянул резинку и сжал её зубами, чтобы избавиться от раздражающей небрежности. Мистер Блэк сказал, что он стал проявлять эмоции. Ланг перестал принимать таблетки.

Кто-то задел его плечом, и Янне шумно выдохнул через нос, упрямо продолжая формировать ставший ненавистный за десятилетие пучок. Сжал пальцами у основания, привычно стягивая кожу вместе с волосами, чтобы зафиксировать и машинально провести по затылку, тряхнув головой. Поправить воротник и в очередной раз потянуться к отсутствующему галстуку, когда-то столь аккуратно поправляемому Ивером, и Ланг зло цыкнул, резко отнимая руки. Вновь и вновь осознавая, что в его жизни никогда не было самостоятельности. Жизни.

Автомат с кофе он нашёл в начале холла и достал кошелёк, ставший значительно тоньше без привычных карт: данные Оливией, те больше не приносили пользы и уже давно были разрезаны истеричной матерью. Подушечки пальцев заскользили по немногочисленным сложенным купюрам, и Янне поднял взгляд на список наименований, бегло выбирая капучино. Кнопка беззвучно вошла в панель, и Ланг вздохнул, впервые за долгое время успевая за течением жизни. Не тормозя. Болея. Страдая аллергией. Живя не в замедленной съёмке. Он задумчиво и легонько постучал кошельком по автомату, действительно впервые за долгое время наслаждаясь мелкими и незначительными моментами, которые когда-то не замечал и не хотел видеть, укрываясь от всех и всего в четырёх душащих стенах, ставших символической и добровольной клеткой. Янне наклонил голову в бок, прислушиваясь к тонущему в общем шуме жужжанию автомата, и приподнял брови, различая в гаме голоса. Разговоры об обыкновенной жизни, данной и ему в двадцать шесть лет. Погружаясь в собственные мысли о новом доме и псе, заменившем Дору. Щенке, полюбившемуся каждому: белый бультерьер хвостом увивался за Джил наперевес с игрушкой, без которой его не видел никто, кроме Янне, мывшего тому лапы перед сном, чтобы спокойно пустить на подушку. Вытерпеть все приготовления ко сну и, повернувшись к нему лицом, столкнуться нос к носу с белеющей в ночи мордой с большими тёмными глазами. Ланг скучал по Доре, навсегда оставив прошлое добровольно отказавшемуся от него Иверу. Губы дрогнули, и Янне не заметил, как щёлкнул автомат, заканчивая приготовления: у него не получалось забыть прошлое.

Предательски сжало горло, но Ланг не успел углубиться в воспоминания, возвращаясь к реальности с громким и раздражающим голосом сбоку. Недовольно поджал губы и нахмурил брови, посмотрев на кофе, ― он был занят, а кто-то поторапливал, и не столь важно, что капучино был приготовлен какое-то время назад, остывая на месте и без внимания. Он развернулся, желая высказать негодование и позволить себе выплеснуть эмоции, но замер с открытым ртом, лишь силой воли его закрыв. Язык быстро заскользил по губам, а Ланг отступил на шаг, увеличивая расстояние между настоящим и прошлым. Бледным и серым призраком воспоминаний, подстерегавших даже в столь неподходящих местах. В больницах, с чьими белыми стенами Шейн сливался, представляя собой жалкое зрелище. Удовлетворяющее зрелище, и Янне опустил голову, исподлобья смотря на человека, которого когда-то так сильно хотел скормить псам. Изувечить. Изжить из настоящего и стать хоть немного свободнее. Он судорожно выдохнул и выпрямился, не желая показывать, что до сих пор помнит о постыдном секрете, надёжно связавшем с некогда ненавистным им. О тайне, не имевшей больше значения для Янне, освободившегося хоть бы от одних оков в своей жизни. Янне, смотревшего на Шейна без привычной затравленной злобы. Спокойно. Немного испуганно. Непривычно открыто.

Больной, он не вызывал ни жалости, ни ненависти. Приятное удовлетворение, и Янне сделал шаг вперёд, чуть наклоняя голову и без смущения смотря в глаза.

Неважно выглядишь, ― в ровном и полностью контролируемом голосе не слышалось злобы. Злорадства, скрытого за спокойствием, потому что Янне было приятно видеть его хотя бы не растерзанного собаками, но лишённого привычной спеси. Сейчас Шейн не казался выше Ланга, и это приятно грело самолюбие, чего никогда не случалось при приёме таблеток.

Отредактировано Janne Kristoffer Lang (2016-04-17 13:23:01)

+2

3

Она дождалась моего промаха, лишнего шага по истончившейся тропе, порвавшейся прямо под ногами, заставив задохнуться чернотой пропасти, выпустить воздух из лёгких и больше не вдохнуть. Смерть поджидала, размеренно наблюдая за попытками найти с ней встречу, назначить свидание в определённом месте и в нужное время, сложив костлявые руки на груди и молча всматриваясь пустыми глазницами в моё ошалелое лицо. Она уготовила ловушку именно в тот момент, когда меньше всего нуждался в этом, но сам привёл себя к стройным рядам бесчисленных кокаиновых дорожек. Вопреки предшествующим ожиданиям, Смерть не явила мне образ матери, не дала с ней встретиться на границе между стремительно утекающей из меня реальности и подступающей чернотой беззвучной мглы. Там, куда так рвался, жаждая заветной, пускай и мимолётной, ласки из своих четырнадцати лет, оказалось холодно, пусто и постоянно подступала тошнота. Мама не звала к себе, не манила к яркому свету, не прочила беззаботность, она не тянула обратно, откуда я провалился в беспамятство, не напоминала о существовании брата. Смерть едва не сомкнула свои пальцы вокруг горла, чтобы коснуться прощальным поцелуем своего безгубого рта.

Меня вырвал из мглы протяжный писк.

Осознание, что была передозировка, что нахожусь в больнице, что именно Адам застал меня за кокаиновым беспределом прямо посреди нашей комнаты в бездыханном состоянии, пришло не сразу. Несколько дней преимущественно преобладали боль и депрессия, когда не хотелось ни шевелиться, ни говорить, ни есть, ни просто открывать глаза - только бы забыться глубоким сном, который выходил коротким, рваным, постоянно прерываемым врачами, медсёстрами, братом и бессвязными кошмарами. Потом стало только хуже. Впервые жажда жизни вдруг иссякала и перестала представлять хоть какой-то интерес. Меня тяготили расспросы, в ответах на которые приходилось врать всем, потому что истинные причины не должны быть озвучены, особенно в присутствии брата. Он без того знает слишком много. Сложно избегать своего близнеца, когда всё своё свободное время он проводит в больнице, неустанно следя за монитором с линией сердцебиения и тщательно контролирующий, чтобы в палату не попали странные люди и подозрительные свёртки. Всё объяснимо и понятно, ожидаемо и даже логично, но чрезмерная забота, граничащая с паранойей (наркоман же нельзя доверять!) и тотальным контролем, сводила с ума. Адам винил себя, что недоглядел, не заметил основных признаков, упустил из виду моё состояние, и мои доводы не успокаивают его. И тем хуже, потому что рано или поздно нам предстоит откровенный разговор, суть которого не сулит ничего оптимистичного.

На вопросы врача отвечаю коротко и односложно, молча соглашаюсь с его выводами и предложениями, киваю брату с очередным напоминанием, что сразу после выписки он меня везёт на лечение в клинику. Жизнь максимально была упрощена чужими решениями и капельницами с лекарствами, чтобы не было ломки. Кто бы вогнал моральную иглу и ввёл панацею. Которой не существует. Чаще всего мне кажется, что лучше было бы умереть.

Последние записи в карте, какие-то буклеты, визитки, блокнотные бумажки с номерами, напутствия и вежливое, наверное, даже формальное: "Обращайтесь обязательно, если будут вопросы или понадобится помощь!". Пока доктор трясёт руку Адама, я сообщаю о намерении посетить уборную и торопливо покидаю кабинет, пока есть возможность побыть одному. Без надзора.

Коридоры плутают, разветвляются и отмечены одинаковыми указателями. В какой-то момент померещилось даже, будто я окончательно заблудился и теперь навсегда останусь в этих пропахших медикаментами стенах. Но наконец-то знакомый поворот, а за ним автомат с кофе. Сложно назвать меня гурманом и мастаком в выборе этого напитка, учитывая, что предпочтения мои всегда были отданы чаю, либо алкогольной вариации, но ноздрей коснулся горький аромат и вызвал желание опустошить один пластиковый стакан.

Пока жужжит машина, а парень перед ней неподвижно застыл, я отсчитываю мелочью несколько долларов, выскребая из карманов все остатки наличных и складывая монеты ровной стопкой. Блуждающий взгляд остановился на стрелках циферблата, висевшего прямо над входом в холл. Уже десять минут прошло, скоро уединение будет нарушено, а мой кофе даже ещё не выбран из списка.

— Эй, парень, ты уснул?

Хотел было ещё потрясти его за плечо, но в этот момент взгляд встретил знакомые глаза. Отступив на шаг и молча взирая на моё, да, я в курсе, сильно осунувшееся и посеревшее лицо с глубоко залегающими синяками, Ланг напоминал себя же в первую нашу официальную встречу в гостиной огромного дома с повисшей в воздухе провокацией. Сейчас меня меньше всего волновали мною же запутанные и вытянутые наружу интриги, касающиеся Янне. Кроме того, он уже не вызывал привычного раздражения и желания пытать откровенными вопросами.

Признаюсь, его поведение сильно отличалось от привычного, пожалуй, даже затравленного - теперь он смотрел прямо, откровенно, и говорил уверенно и ровно, не сравнить с первым подобием беседы. Удивлённо смотрю на парня, но в то же время и заинтересованно. Что-то новенькое.

— А ты стал привлекательнее, — со слабой иронией ухмыляюсь и временно переключаю внимание на панель со списком возможных вариантов кофе. Двойной эспрессо? Или мокко? Или вообще обычный с молоком? Потом решу. Мысленно машу рукой и опять разворачиваюсь к неожиданному знакомому.

— Так соскучился, что теперь меня преследуешь? — в голосе не звучит привычного ядовитого сарказма, только лёгкая беззлобная насмешка - слишком нелепо выглядела наша встреча, особенно с учётом полного отсутствия интереса к чужому, порядком истёршемуся грязному белью. После долгожданной встречи со Смертью, ценности и приоритеты свои координаты так или иначе смещают. Вот и со мной так же.

— Как Оливия?

Не то что бы меня действительно волновала её жизнь, но слухи о моём громком увольнении и передозировке могли добраться и до тех кругов. Кроме того, мать Янне общалась с Сандрой Кейн. Она даже ни разу не позвонила. Усмехнувшись своим мыслям, кусаю внутреннюю стороны губы и старательно пытаюсь вытравить из себя обстоятельства, толкнувшие к наркотикам.

Говори, Янне, говори, мне необходимо переключиться.

+3

4

В его голосе не было привычного сарказма, и даже едкая ирония, когда-то болезненно разъедавшая нервы, звучала совершенно безобидно. Была беззубой. Лишённой того воздействия, под тяжестью которого у Янне тряслись руки, а перед глазами плыли жёлтые круги, заволакивая собой всё пространство. Бессознательное вязкое болото, откуда Ланг наконец-то соизволил выбраться, вопросительно приподнимая брови и заинтересованно смотря на Шейна, попытавшегося поиграть в себя. В себя прежнего, и это было забавно. Он даже ненамеренно подался вперёд, прислоняясь плечом к аппарату с кофе, и опустил голову, упираясь виском в угол. Впервые мистер МакНамара оказался настолько близко, что Янне мог спокойно рассмотреть ненавистный болезненный профиль под небольшим углом и не спровоцировать на ответные действия. Впервые Шейн казался таким безвредным, что сам Ланг подсознательно ощутил, будто чего-то не хватает. Даже слова, служившие когда-то жестокой насмешкой, звучали… вполне искренне. Он шумно сглотнул, исподлобья посмотрев на собеседника, и перевёл растерянный взгляд на пальцы, замершие возле металлической панели. Ему уже доводилось слышать столь сомнительные комплименты, но сегодня это смутило. Шейн никогда не говорил с ним так просто. По-человечески, что слышалось в интонациях и виделось в отсутствующем желании навязать своё общество. Смысл, впрочем, вовсе не менялся.

Меняю врача, — тихо пояснил Ланг и поджал губы, костяшками скользя по плавному ребру аппарата. Он никогда не стал бы преследовать Шейна, охотно перепоручив это своим сукам и кобелям, что преданно ринулись бы за человеком, не имевшим никаких шансов спастись. В прошлом. Сейчас Янне даже не думал о прошлом, уже давно утратившем актуальность, как и разговоры о старой жизни, имена из которой заставляли болезненно морщиться.

Здесь они встретились при новых обстоятельствах, но темы их разговоров до сих пор начинались с одного и того же, вынуждая сдаться и обречённо, вымученно выдохнуть. Закрыть глаза и прислушаться к давившему, обволакивающему шуму больницы, что не давал сосредоточиться и выловить облик Оливии, столь интересной сейчас Шейну. Эмоциональный и расплывчатый фантом, оставшийся позади, на вычищенных до блеска ступенях, с которых заботливые слуги стёрли оставшиеся следы Янне, вылизав навязчивые воспоминания. Воспоминания, переставшие беспокойной болью отзываться в голове уже некоторое время назад.

Не знаю. — Ланг открыл глаза, поднимая задумчивый взгляд, чтобы спустя мгновение неопределённо и безразлично пожать плечами, подтверждая правдивость прозвучавших слов. Он не лгал, более месяца не справляясь ни о здоровье, ни о делах семьи, переставшей являться таковой уже достаточно давно. В четырнадцать лет, когда пейзажи родного Копенгагена сменились лесными массивами Сакраменто, родительская любовь душащей ненавистью, а материнская забота позже — тяготившей похотью. — Оливия узнала… — Янне замер, заторможено посмотрев на возникший перед ним из ниоткуда стакан, — … о нас, — закончил едва слышно, усиленно стараясь понять, зачем Шейн настойчиво и терпеливо протягивал ему кофе, и дёрнулся, вспоминая, что то был его собственный кофе, про который Ланг умудрился спокойно забыть. Он ожил и протянул руку, уверенно перехватывая небольшой пластиковый стакан, который МакНамара не спешил отпускать, вынуждая взглянуть исподлобья и скривить губы, не соглашаясь с привычно навязанной игрой, где Янне всегда доставалась роль догоняющего, покорно выполнявшего каждый предписанный ему шаг. Только сейчас по заранее вычитанному сценарию Ланг не хотел работать, приподнимая бровь и спокойно выжидая. Словно собака перед прыжком, целившаяся в незащищённое горло.

Врач говорил, что ему не следует противиться переменам, и он терпеливо ждал, привычно ощущая, как тепло чужой кожи перекрывало невыносимый, жгучий жар, облизывающий подушечки пальцев. Ведь сердце забилось не от этого, а Янне облизал губы, переступив через себя и заговорив снова:

Оливия выгнала меня больше месяца назад, — размеренно начал он и чуть кивнул, выражая благодарность за переданный кофе, наконец-то полноценно очутившийся в тёплых ладонях, и, посмотрев по сторонам, поставил его рядом на сидение, не желая занимать руки. — Поэтому сейчас я живу на псарне и не общаюсь с ней. — Ланг облизал губы, с удивлением понимая, с какой необычайной лёгкостью давались угнетавшие когда-то слова. Безликие безобразные тайны, что сдавливали острыми тисками, не давая свободно дышать. Жить. Хранить ненужный, опостылевший страх в душе, медленно гнивший вместе с трепыхавшимся сердцем. — С ним я тоже не общаюсь… Сначала Оливия закатила мне скандал, выбросила вещи и изрезала все мои кpeдитные карты. Потом выгнала из дома, утверждая, что я ничем не лучше Петера. Мне она не звонила… Уволила и лишила средств на существование. Так что… у нас больше нет никаких общих тайн, а у тебя — возможности меня шантажировать. — Губы дрогнули, но Ланг сдержался, лишая себя желанной улыбки наконец-то обошедшего паршивую овцу победителя, который украл все имеющиеся козыри. Нечестно обокрал, только вот совершенно поздно, когда разговор полностью утратил свою актуальность. — Так что…

Ему говорили, что перемены часто служат предвестниками стресса, и Янне это осознавал, ступая за пределы изжившего себя вольера: в мир, лишённый рамок, что были продиктованы лишь собственным беспричинным страхом. Паникой, что прокрадывалась в трахеи и переполняла лёгкие, вынуждая забывать дышать. Жить, и Ланг прикусил губу, пытливо взглянув на Шейна. Причину ужаса, оказавшегося безвредным щенком.

Так что… если вдруг захочешь подышать свежим воздухом… М… Говорят, что собаки успокаивают, и больным рекомендуют с ними общаться, чтобы быстрей выздороветь. Если хочешь, мои собаки будут рады вниманию. У нас как раз новый выводок, и они все очень общительные.

Добрые. Не желавшие сожрать и содрать шкуру, вспарывая набухшие вены клыками, откуда хлынула бы вся скопившаяся в Шейне гниль. Ланг выдохнул, лбом упираясь в автомат, и перехватил пальцами манжет, поправляя и без того выглаженную Джил ткань. Ему настойчиво рекомендовали поменять жизнь, и тренироваться Янне начал на МакНамара, посчитав подобное стечение обстоятельств достаточно забавным. Смешным, как и собственные попытки вести себя непринуждённо. Открыто, вываливая то, что волновало уже достаточно длительное время.

Менять свою жизнь Ланг начал кардинально, намеренно подпуская врага ещё ближе: в пасть всё ещё послушным сукам и кобелям, с радостью воспринявшим бы новый подарок. Впрочем, по ложному следу Янне вёл лишь сам себя, даже не догадываясь, что пытается заполнить образовавшуюся пустоту, как и шум зазвонившего телефона — нависшую тишину. Только сейчас та не давила, давая время отдышаться перед новым страшным забегом в неизвестность.

+1

5

Нас вряд ли бы что-то могло связать, даже настойчивость Оливии в формальном поддержании этикета и правил приличия, если бы не мой праздный интерес к чужой жизни. Младший Лэнг напоминал щенка, достигшего своего подросткового собачьего возраста, но не решающегося идти против хозяина, тихого, забитого и исполняющего приказы из чувства собственного самосохранения, нежели из истинного желания. Щенка, пугающегося гостей, долго принюхивающегося и не бросающегося на ноги с грозным рыком, а смирного сидящего по указке и с подозрением принимающего новые запахи и голоса, не верящего, как другие глупые шавки, протянутой руке с лакомством или готовой потрепать по голове. Немного дикий в замкнутости, но покорный в поведении, готовый ринуться на обидчика, стоит только ослабить поводок хозяйской руке и перестать отдавать приказы, только, оказываясь наедине с противником, он терялся, изнутри разрывался от жажды вонзиться в глотку, но не способный причинить реальный вред. Может быть, по этой причине, из-за своей схожести с псинами Янне и предпочитал больше общество собак, как рассказывала Оливия?

Я привык общаться с болезненным парнем посредством шантажа и манипуляций, грозя рассказать хозяину о дерьме, оставленном любимым питомцем, но никогда не воспринимал его на равных. До сих пор. То ли щенок превратился в полноправного кобеля, немного ошалевшего от новых возможностей, но явно довольствующегося новым положением, то ли я стремительно рухнул с собственного пьедестала язвительности, растеряв её всей желчью, которой блевал второй день.

Впрочем, общаться вот так, нормально (так ведь это называется?) оказалось не так уж раздражающе, чем могло представиться. Пускай общий тон и был задан в привычном обоим русле, окружали нас абсолютно новые и чуждые обоим (?) стены, не подкрепляя домашней безопасностью парня, задумчиво водящего по ребру кофейного аппарата и не вселяя привычной наглости в меня, пристально изучающего раз в пятый краткий список возможных жидкостей, способных развеять довольно меланхоличное, даже равнодушное состояние.

— Ожидаемо, — ровно отзываюсь на признание, по идее, лишившее меня очередного развлечения, готового к финалу превратиться в мой триумф над щенком. В общем-то вся эта рисковая игра была затеяна не ради разоблачения, а в рамках собственных интересов, странно, что Ланг за всё время не заметил подвоха, впрочем, он метил и стерёг свою территорию, ему мало дела было до чужих безликих тайн. Теперь и меня мало радовали такие секреты, перестав иметь какое-либо значение

Палец наконец-то замирает напротив истёртой кнопки, предполагающей наличие белого цвета, взгляд задерживается на всё ещё висящем на креплениях автомата стакане. Протягиваю его Янне и намеренно задерживаю в руке, соприкасаясь с его, ощущая одновременно и прохладную кожу, и колющее тепло пластика, готового оставить на подушечках алые следы ещё на несколько секунд после того, как отпустишь. Его губы изогнулись в хорошо мне знакомой кривой, только взгляд в этот раз не был притуплен смущением или неприкрытым раздражением. Меня даже веселит это значительное изменение  - действительно, щенок стал псом.

Я решительно жму на кнопку, со звоном бросаю в чёрную щель монеты, несколько вываливаются обратно, резко толкаю их снова и на табло наконец-то высвечивается необходимая сумма, обдирательство за чёртов пластиковый стакан с безвкусным, по моим нынешним меркам, кофе. Пока автомат гудит и шелестит кипятком, занимаю схоже с парнем положение - опираюсь плечом о панель и виском ощущаю ребро аппарата.

— А был маминым ангелом, — усмехаюсь, врезаясь комментарием в его речь и внимательно наблюдая, как Ланг из замкнутого и нелюдимого, из которого прежде любое слово приходилось тащить тисками, да он сам словно был ими зажат, скован, опутан чрезмерной заботой и лаской, затыкающей ему пасть, претерпевал изменения на глазах, раскрывая рот и позволяя ровному голову озвучивать этот поток слов. Наверное, на моём лице появился неприкрытый интерес. Нет, не к истории, а к новому поведению, человеку, способного смотреть прямо в глаза и не сквозить неприязнью, она из него будто вовсе испарилась, иначе по какой причине ему так откровенничать со мной? Ах вот оно что. Ликование, пропитавшее его насквозь, но не выбивающееся на поверхность под строгим контролем, от того, что щенок одержал победу над незваным гостем. Что ж, это даже не обидно, по крайней мере, сейчас и здесь, и после изрядной чистки организма от наркотика.

Автомат щёлкнул, пропищал о готовности и затих, моргая своими зелёными пунктирами точек напротив списка. Вместо ответа на довольную реплику Ланга я беру стакан за обжигающие края, в небольшом облаке пара временно теряю лицо собеседника и делаю глоток, тут же обжигая язык. Недовольно шиплю. А следом адресую парню удивлённый взгляд. Начинает казаться, что мы с ним махнулись местами - теперь я могу гавкать, а он с иронией поглядывать меня. Тряхнув головой, пристально смотрю в глаза Янне.

— Отсутствие Оливии хорошо на тебе сказывается, — склонив голову, не моргаю, только едва щурюсь, — да и твоего друга, — слабую улыбку прячу за пластиковым бортиком, в этот раз аккуратно отпивая и облизывая губы. — Мне казалось, ты на дух меня не переносишь, — я не утрирую, не пытаюсь в этот раз задеть или осадить, скорее задаю привычные прямолинейные вопросы, чтобы получить полноценную картину. — Наверное, собаки хреново заменяют общению с людьми, — замечаю вслух, отстранённо разглядывая мелкие пузыри, сбившиеся в одну стаю на поверхности чёрной жидкости у самого края. Врач уже сказал, что в курс моего лечения обязательно будут входить разговоры с такими же, как я, излечившимися и докторами, а ещё нечто, подразумевающее под собой тренинги по поведению и разговорам. Меня заранее мутило от всего предстоящего бреда, и идея заменить людей на собак, не умеющих говорить и старательно делиться своими проблемами, показалась мне очень привлекательной.

— Приеду, — уверенно говорю и медленно расплываюсь в ухмылке, — подышать.

Иронично, что Ланг - первый после брата знакомый человек, которого я встретил после свидания со Смертью.

— И на что теперь существуешь? — словно и не было диалога о псарне и приглашении. Интересно, как болезненный и зависимый от матери парень, кажется, впервые самостоятельно встаёт на ноги.

Отредактировано Shane MacNamara (2016-04-17 13:16:55)

+1

6

20  М А Р Т А  2016  Г О Д А
Р А Н Ч О  К О Р Д О В А  |  П С А Р Н Я
П Е Р В А Я  П О Л О В И Н А  Д Н Я

Монотонно моросивший всё утро дождь, оставивший после себя спасительную прохладу, которая сыростью расползлась по измученной жарой земле и опасливо затаилась в тенях, сменился полуденной духотой, стелившийся по тротуару ветхим ковром, разлетающимся пылью под ногами. Под десятью парами лап окрепших щенков, впервые выпущенных из вольера во двор, под неумолимое солнце, что блеклым куполом, изъеденным редкими белёсыми облаками, укрывало территорию псарни. Пробиралось внутрь строений через открытые настежь окна и миновало неплотные шторы, что прозрачной вуалью свисали с гардин, не позволяя привычной жаре полностью завоевать обширную территорию. Окружённые возвышавшимися массивными стенами дома персонала и псов, в которые без спроса врывался тёплый ветер и шумел кронами опоясавших прилегающую территорию деревьев, заставляя крошечных псов замирать на месте, опасаясь возможных непредвиденных событий. Неприятностей, мучительное предчувствие которых заживо пожирало Янне вторые сутки подряд. Он остановился возле засыпанной гравием земли и опустил взгляд вниз, где сосредоточенно копошился Робби, с азартом смотря на молчаливые, безмолвные камни, равнодушные к осторожным прикосновениям лап. Его опущенные уши чуть подрагивали от предвкушения и какой-то своей, понятной только кобелю, задумки, и Ланг ощущал себя наравне с этим изабеллового окраса доберманом, в строжайшей тайне даже от самого себя ожидая предстоящей встречи.

Их разговор в больнице, забытый спустя несколько суток, закончился столь же скомкано, как и начался: настойчивым жужжанием телефона, что надрывно требовал внимания, и спешными и сухими, ничего не значащими репликами, которыми обмениваются из простой и натянутой вежливости. Желают хорошего дня и при этом безразлично смотрят вслед, на неестественно бледную и уставшую фигуру, помещённую в просторную клетку из белых давивших стен, докторских халатов и шумно работающей аппаратуры. Желают выздоровления, но вовсе не интересуются причинами загнавшей в угол болезни, что обглодала нервы, полностью истощив запас сил. Тянутся к сломленной и некогда казавшейся сильной фигуре, ощущая в её ссутуленном силуэте нечто родное, от чего щемило бы сердце, вынуждая проникнуться искренним интересом. Жалость. Янне явственно ощущал жалость и, покидая неприветливые стены больницы, раз за разом прокручивал произошедшее в голове, вытягивая новые пропущенные детали. Впервые за долгое время по-настоящему оценивая Шейна, опротивевшего некогда человека, мысли о котором в прошлом подпитывали затхлую ненависть, сейчас — подогревали вспыхнувший интерес. Любопытство, что полностью поглотило три дня назад, не давая ни минуты долгожданного покоя.

Ланг присел на корточки и осторожно, стараясь не встревожить щенка, протянул руку, подушечками пальцев скользя по лоснящейся шерсти молочного цвета, которая мягко переливалась под жарким солнцем, до конца распалившим гложущее Янне нетерпение. Он аккуратно провёл пальцами вдоль носа, подбородком упираясь в плечо, и завёл ладонь под морду, костяшками касаясь выставленных напоказ клыков: Робби зевнул, неуклюже заваливаясь возле хозяйских ног, в тени которых его наконец-то разморило. Ему не были ведомы ни болезненный, прошивавший головной болью страх, ни выворачивающее наизнанку предвкушение, обнажавшее неприятные самому Янне эмоции: он хотел этого. Он намеренно, переступив через всепоглощающую панику и уже давно умерщвлённую гордость, набрал знакомый номер телефона и после гудков, сменившихся искажённым, бледным голосом, постарался придать себе уверенности и безразличие, что трещало по швам с каждым новым произнесённым словом. Ровным, спокойным словом, не выражавшим ни толики бушевавшего смятения, — врачи говорили, ему нужны перемены, и послушный пёс был готов к ним. Янне практически не спал этой ночью, вслушиваясь в заунывную барабанную дробь капель, что громогласно разбивались о шифер и будили неспокойного Миноса, жавшегося к жаркому боку. Тот боялся грозы, и заслышав раскаты, с головой уползал под откинутое одеяло, прячась под согнутые в коленях ноги. Только Ланг не мог позволить себе такой роскоши, щурясь от яркого света дисплея, где высвечивалась знакомая фамилия и время телефонного звонка: ему советовали забыть бывшие отношения и связи, заменив истлевшие, поблекшие воспоминания новыми. Яркими. Вгрызавшимися в память нелицеприятными поступками, и Янне позволил себе их забыть, решаясь посмотреть на Шейна со стороны, узнать мнение Джил и любвеобильного бультерьера, чей холодный нос мазнул по бедру, возвращая к унылой, укрытой пеленой из дождя реальности. Ланг не надеялся на советы других, но помнил наставления психолога.

Тут же забыл, когда орава шумных щенков засуетилась, почувствовав нового посетителя: калитка оказалась открыта, позволяя постороннему человеку беспрепятственно пройти на огороженную, но совершенно не защищённую территорию. Язвительному человеку, в карикатурных движениях которого Ланг различил свой уже забытый кошмар и предпринял титаническое усилие, чтобы не пойти на попятную, опасаясь болезненно и чувствительно врезаться в выстроенную между ними стену из невыносимого и тошнотворного фарса:

Ты хотел меня увидеть, — тот развёл руки в стороны, привычно делая из обычного приветствия ненужное шоу, от которого засосало под ложечкой, а Янне сглотнул, стараясь подавить подступившую к горлу тошноту, — я весь твой. — В этом не было необходимости, и Ланг скривил губы, пытливо продолжая смотреть на Шейна снизу. Медленно гладя разомлевшего щенка, общение с которым в том числе предполагала назначенная встреча.

Повисшая густая тишина, столь непроницаемая даже под насмешливым хитрым взглядом, исказилась громогласным лаем, которым весело заливался Минос, вместе с Джил выйдя из дома. Он вспугнул даже притихших птиц, что с гулким переливом голосов вспорхнули с веток, вынуждая псов не сговариваясь шарахнуться в стороны, ища спасение от той самой непредвиденной напасти.

Вот поэтому мне кажется, — Янне облизал пересохшие губы, с трудом уговорив себя выпрямиться, — что я не зря хотел натравить на тебя собак. — Он мельком взглянул в сторону Джил, надеясь, что глупые угрозы прозвучали не столь громко, не дав возможность сплетникам ухватиться за что-то новое, перемолоть уже измолотые в труху кости, найдя доказательство чьему-то исчезновению. Ланг вновь посмотрел на Шейна, делая несколько шагов вперёд и оставляя между ними необходимое личное пространство, нарушать которое ради старого МакНамара он не намеревался. Хотел, вспоминая рекомендации психолога, но до сих пор сомневался в правильности сделанного выбора. Собственного. День назад, решившись на звонок, Янне не брал в расчёт желания самого визави, сейчас слишком сомневаясь, что тот необходимым образом ответит на бестолковый и невнятный шаг к примирению. Ланг пожал плечами, обращая внимание на подбежавшего щенка, спасшего и без того шаткое положение, стремительно уходящее на дно: кажется, тактика была выбрана изначально неверно, но Шейна хотя бы немного осадила, позволяя шумно, но свободно вздохнуть. Ланг хотел его видеть и этого вовсе не отрицал.

Вместо нелепых, растерявших значение слов он наклонился вниз, подхватывая на руки засуетившегося Миноса, за секунды установившегося неловкого молчания успевшего обежать МакНамара несколько раз, намеренно наступить на обувь и привстать на задних лапах, пыльными когтями упираясь в штанины.

Я не знаю, что ты себе надумал, — как можно безразличнее сказал Янне, носом проведя по белой шерсти бультерьера, — но я на твоём месте на многое не рассчитывал бы. — И не стоило, потому что сам Ланг не мог дать этого многого, уже трясясь от страха в импровизированной клетке из догматов и собственных предубеждений. — Потому что приглашал я тебя пообщаться с собаками. Да, Минос? — Щенок молниеносно среагировал на собственное имя, но не успел даже тявкнуть, всунутый в руки Шейна. Спасший от вязкой неловкости, что затягивала Янне всё глубже, лишая доступа к столь необходимой сейчас уверенности. Отвлёкший, потому что, быстро сориентировавшись на новой местности, лизнул подставленный подбородок и вопросительно посмотрел на незнакомого человека, наклоняя голову вбок. Ланг провёл костяшками по брови, пряча растерянный взгляд, и тихо произнёс, боясь всё же пойти на попятную: — Я возьму кошелёк, и мы пойдём гулять.

Ланг неумолимо напоминал себе глупого и любопытного щенка, которого несли куда-то за шкирку, а он лишь барахтался, не имея возможности спастись. Спасаться было поздно, и Янне расправил плечи, молчаливо прося Джил, остановившуюся рядом с дверьми, ничего не говорить.

Отредактировано Janne Kristoffer Lang (2016-04-17 22:16:22)

+1

7

Солнечные лучи пробиваются даже сквозь плотную темноту стекла и обжигают кожу, несмотря на прохладный воздух в салоне, за окном мелькают пейзажи более насыщенными и густыми красками из-за тонировки, в небе слепит яркое пятно, изредка прячась за рябыми краями оборванных облаков, и оставляет бельмо на сетчатке, если перевести взгляд на водительское кресло. Откидываюсь на сиденье и наслаждаюсь полной тишиной (радио по первой же просьбе было отключено, переставая переливаться цветными столбцами громкости), изредка нарушаемой только тиканьем поворотника или мерным гулом мотора, позволяя мыслям расползтись по своим местам и не мельтешить рябью своего содержания, замолчать, оставляя меня с самим собой наедине. Впервые без внутренних терзаний.

Неожиданный своевременный звонок стал моим пропуском наружу из белых стен палаты, пропитанной присутствием Рордана, его одеколоном, ирландской речью, нашим с Адамом прошлым с ароматом вербены и сигарет, перебранкой с человеком, которого даже, не уверен, что могу называть отцом. Оставаться в клинике и дышать перенасыщенным воздухом его присутствия, где везде остались его следы, отпечатки пальцев, слов, слушать разговоры медсестёр за закрытой дверью и встречать неодобрительные взгляды, хотя, вряд ли они поняли весь смысл нашего разговора. По-ирландски, чёрт бы его побрал!

Тогда, при незапланированной встрече у аппарата с кофе, я воспринял приглашение скорее как способ заполнить привычно висящее между нами молчание, выказать сопереживание, вряд ли свойственное человеку, прежде подвергавшемуся шантажу с моей стороны, но изменения в его жизни очевидно разрушили привычные ему границы, и перемены в поведении и взгляде заставили посмотреть на него иначе. Повторное приглашение убеждает в серьёзности подобной перспективы. Довольно забавно видеть на экране телефона знакомое имя парня, прежде ни разу не набиравшего мой номер, только получающий звонки в свой адрес с очередной порцией провокации и третирования. В общем-то, меня мало беспокоит, если там свершится акт отмщения, сейчас мне хочется вырваться из приюта театральной благопристойности и нравоучений.

Преимуществом клиники была всё же не полная изолированность от реального мира и шанс сменить обстановку, стоит только получить разрешение, прежде пройдя очередную беседу с психиатром, убедив в способности противостоять искушению, пускай это и подразумевалось лишь намёками и весьма завуалированными фразами, но суть ясна. От брата согласие было получено после упоминания визита Рордана и заверения в том, что общество животных скажется на мне благоприятнее людей, пускай Адам и знал о моём безразличии к живности, впрочем, к людям тоже.

Ноги топнут в плывущем от жары влажном воздухе на дороге к псарне (хорошо, догадался благоразумно сохранить указания и загрузил навигатор с маршрутом, периодически дающий сбой из-за пропадающего сигнала), тёплый ветер доносит чуждые городу запахи и теребит ткань, напоминая о том, что собственная одежда теперь на размер велика. В отличии от клиники здесь отсутствие шума и суеты не кажется напускным, как и природа, не ограниченная заборами и чёткими пределами территории лечебницы.

Калитка зияет приглашающим просветом и с лёгкостью пропускает в новое пространство человека, имевшего прежде затравленный взгляд и скудный словарный запас, по крайней мере, при мне им он фактически не пользовался.

— Ты хотел меня увидеть — я весь твой, — привычная театральность проскальзывает в движении широко раскинутых рук из-за желания напомнить самому себе о том, каким я был, но едва ли совпадает с внутренним состоянием.

От единственной фигуры, попавшей в центр первичного внимания, взгляд плавно перемещается по окружающей обстановке. Напоминает рекламный ролик: красочный, живой, насыщенный, переполненный эмоциями и жизнью, зазывающий и привлекающий, манящий с экрана, только мне посчастливилось оказаться не на диване перед экраном, а по ту сторону, внутри, захлёбываясь реальностью.

Словно одно большое полотно картины предстаёт передо мной: высокий дом, тонущий в окружении зелени, спрятавшийся в её тени от высоко палящего эллипса, разбросавшего свои пятна по земле, листьям, стенам, лицам, камням, чернеющие ветви из-за угла освещения, блестящие листья в рассеянных лучах, слабое движение под потоками густого от жары ветра, то ли мошкара, то ли пыльца плывёт в воздухе, разъеденном послеполуденным маревом, несущийся щенок от порога, ураганом поднимая за собой пыльный след, испуганные им птицы, взлетающие с гулким хлопаньем крыльев огромной дугой во все стороны прямо из кроны, и бледный парень с веснушками, но не тронутый солнцем. А ещё щенки, огромной сворой кувыркающиеся в своеобразной игре, клубок с торчащими ушами. хвостами и летящей пылью. Щенки, при хорошей дрессировке способные стать одними из самых опасных хищников. А как известно, их хозяин преуспел в этом деле.

— Но в итоге этого не сделал, — пожимаю плечами, но в глазах возникает интерес к пригласившему меня на псарню - слишком символично, но меня забавляет. Вряд ли я ожидал от такого покорного и воспитанного пса чего-то более опасного, нежели болезненный укус. Кажется, он уже умеет скалить клыки не только в фальшивом оскале. К слову, вокруг вьётся маленький ураган - настоящий щенок - и пытается привлечь внимание, настойчиво махая хвостом и оставляя на штанинах отчётливые следы лап.

— Надумал? —впервые за несколько недель на губах играет искренняя улыбка, схожая с той, что столько раз рисовала на лица насмешливое выражение, бровь приподнимается с интересом к собеседнику. — Ты просто дважды пригласил меня, — усмехнувшись, качаю головой - такой дерзости уж точно не ожидал. — И не думаю рассчитывать, — небольшая пауза для значительности, — на многое, — в шутливом жесте выставляю руки вперёд, в которых тут же оказывается белый щенок. — Эм, хорошо, —провожаю взглядом парня и задерживаю ненадолго на женщине на пороге, а потом остаюсь наедине со своей ношей.

У меня никогда не было домашних животных, да интереса к ним не питал, а общение с ними сводилось к примерно к нулю. В нынешней ситуации я себя ощущал парнем, неожиданно оставшимся наедине с ребёнком. Да, похожие ощущения. Мы смотрит друг на друга: щенок на меня - своими тёмными глазами, суча в воздухе лапами и весело (если такая характеристика применима к собаке) болтая хвостом, втягивая в себя воздух своим мокрым носом и словно пытаясь в запахе уловить что-то для себя, больше смахивая на мультипликационного персонажа, чем на реальную собаку, я на него - с полным непониманием и лёгкой опаской, всё-таки одна из самых опасных пород, если окажется в умелых руках. В данном случае - не моих.

— Значит, Минос? — несколько минут нелепого знакомства спустя опускаю щенка на землю, на которой он тут же оставляет отпечатки, бегая вокруг, принюхиваясь и, кажется, что-то требуя от меня, но тут же срывающийся с места, стоило на пороге возникнуть хозяину.

— Довольно двусмысленное имя для маленького щенка, — заговариваю с поравнявшимся со мной парнем и запускаю руки в карманы, неспешно следуя за ним. — Ты всем собакам даёшь имена из греческой мифологии? — наблюдаю за новым ураганом, семенящим перед нами гордой походкой, словно вывели на прогулку не его, а он - нас. —Так почему передумал натравить на меня собак?

Удивительно, что во всей атмосфере, мне незнакомой, непривычной и лишённой излюбленного ритма города я ощущаю себя комфортно, забываю о том, к чему придётся возвращаться и чувствую себя почти нормальным человеком.

+1

8

«Многое» назойливым эхом билось в голове, с каждым спешным шагом начиная сильнее раздражать и провоцировать на тусклые, безликие эмоции, от которых Янне чувствовал себя беспомощным. Он сжал пальцами переносицу, вдавливая кромки ногтей в кожу, и зажмурился, привычно подцепляя ручку послушной двери, что беззвучно отворилась, впуская внутрь под пристальным взглядом зелёных глаз. Янне ощущал себя незрячим. Неуверенно и слепо идущим на чужой голос, не предвещавший ничего хорошего или путного, однако от этого Лангу не становилось проще. Не дышалось легче. Не думалось чётче, ведь раз за разом в памяти всплывали слова Шейна, спровоцированного им же. Он подошёл к массивному деревянному столу, где в графине запутались отблески солнца, хаотично ложась на лакированную поверхность, и подставил раскрытую ладонь под обездвиженные солнечные зайчики, согревающие руку. Загнанные в хрустальную клетку солнечные зайчики, как и разрозненные мысли, что упрямо пульсировали в голове, и Янне резко сжал пальцы в кулак под тихие шаги Джил, которая остановилась в проёме. Когда он в последний раз приглашал хоть кого-то, настойчиво гонимый навязанными идеями и собственным отвергаемым желанием? Костяшки глухо ударились о стол. Возможно, осенью того года, когда ему лишь казалось, что отношения с Ивером стали выравниваться, походя на что-то стабильное и не предвещавшее беды. Как запланированная прогулка. Как интерес. Как это самое не дающее покоя желание подступиться к чему-то новому, покорно ожидавшему возле калитки с щенком на руках, и это вызвало горькую усмешку: ещё несколько месяцев назад он самостоятельно продолжал столь же покорно тявкать под дудку Шейна, оберегая теперь уже никому не нужные тайны. Постыдные секреты, что долгое время служили прочным связующим звеном, навсегда утратившим свою весомость и оставившим после себя неприятную пустоту, ведь Янне не любил перемены. Не понимал значимость, которую он ощущал, растерянно кусая внутреннюю сторону щеки и подбирая со стола ненужную мелочь, чтобы чем-то занять руки и унять волнение, пересчитывая центы, — дать себе больше причин для сомнений, преждевременно прерванных Джил:   

Как скоро вас ждать? — в голосе привычно звучала материнская теплота, с которой она всегда смотрела на него, не позволяя себе лишних и ненужных эмоций. Любопытства, что скрывалось за сдержанностью и во взгляде украдкой, когда Ланг молчаливо взял со стола кошелёк, бегло изучив, но так и не увидев содержимое. Интереса, что вызвал званный, но не типичный для Янне гость, ставший причиной очередного смятения, осевшего пылью на безупречно вылизанной псарне. В голосе слышалась только теплота, с которой она всегда смотрела на застенчивого и закрывшегося ото всех ребёнка, коим он и остался в её глазах, обычно пожираемый болезнью, сейчас — беспокойством. Новой для него тревогой, вынудившей Джил иначе взглянуть на оставшегося возле калитки молодого человека.

Янне ничего не ответил. Не услышал, спешно спускаясь по казавшимся шаткими ступенькам. Бесцельно вертя в руках кошелёк, который ему было некуда положить, и эта мысль отвлекала от гнетущего смятения, что нарастало с каждым вздохом, дававшимся столь тяжело от волнения. От слабости, из-за которой мелко дрожали пальцы, а перед глазами всё плыло. Не запомнил, поднимая тяжёлый взгляд на суетившегося в ногах Миноса, который окончательно развеял гложущие сомнения: дверь за спиной со слабым щелчком закрылась, полностью отрезав пути к отступлению. Спасению от неверных шагов в направлении Шейна, на которого Ланг робко взглянул лишь мельком, когда поравнялся с ним, и слабым кивком указал на дорогу, что неизменно скользила вдаль, скрываемая редкими и густыми деревьями, притихшими над головами. Замолчали даже птицы, недавно спугнутые Миносом, который первым выбежал с территории, желая убедиться, что окрестности до сих пор принадлежали ему одному. Что по дороге им не встретились бы неприятности, способные напасть на хозяйскую обувь.   

Возможно, — коротко и тихо ответил Ланг, сосредоточенно наблюдая, как взметалась под ногами пыль, тонким и едва заметным слоем оседая на обуви. На ничтожных эмоциях, что постепенно тускнели, вместе с ним неверно отражаясь в мелких и мутных лужах, которые он перешагивал, стараясь не смотреть на нервного себя. На неуверенного себя. На медленно приходившего в привычно флегматичное состояние себя. Костяшки коснулись брови, и Янне прочистил горло, впервые значительно приподнимая голову, чтобы искоса взглянуть на Шейна, желая удостовериться, что тот поймёт всё правильно. — Мне его подарили, поэтому имя изначально было дано не мной… Наверное, оно ему не подходит, но… — он дёрнул плечом и облизал губы, уделяя внимание семенившему перед ними Миносу, которому отчасти завидовал: щенок чувствовал себя хозяином положения, гордо ведя их в любимые и обнюханные места совсем недалеко от Ранчо Кордова. Провожая на воображаемый суд, чтобы в дальнейшем определить грехи каждого из собравшихся и вынести справедливый приговор. Укусить за лодыжку или за нос. Утащить ботинок под мебель или же просто разгрызть. — К тому же сложно найти столько греческих имён из мифологии на одну и ту же букву для каждого из помёта, — он чуть повернул голову, позволяя себе немного расслабиться и приподнять бровь. Дать тонкий намёк несведущему человеку, решившему… поддержать разговор?

В прошлом при встрече обычно говорил всегда Шейн, а Янне лишь вслушивался, стараясь остаться как можно дольше незамеченным, и лишь изредка и нехотя отвечал, ведомый необходимостью хоть как-то реагировать и не провоцировать излишнее внимание. Чрезмерный интерес, который проскальзывал во взгляде и плавно вплетался в интонации сейчас, но больше не походил на желание загнать в угол, чтобы собственноручно выпотрошить скрытые тайны. Служил хрупким и непонятным Лангу звеном, в основе которого лежало нечто большее, чем праздное любопытство и потребность потешить собственное самолюбие. Тихие, спокойные эмоции, что больше не пугали, потому что им больше не было причины переходить друг другу дорогу. Выгрызать право на спокойствие и личное пространство.   

Почему? — невнятно переспросил он и прикусил губу, неспешно обдумывая заданный нелепый вопрос. Потому что не хотел. Потому что ему было совершенно не до этого. Потому что почва уходила из-под ног, и Шейн был последним человеком, о ком он вспомнил бы в столь неподходящий час. Потому что секреты, в которых тот рылся так самозабвенно, ставя в неловкое и безвыходное положение, костяной трухой рассыпались в руках. Впрочем, ничто из этого уже давно не имело значения, превратившись в постыдное и не самое приятное прошлое, ныне вовсе переставшее беспокоить. — Я не считаю, что убийство является выходом из ситуации, и предпочту его только в крайнем случае. — Неловкий намёк. Намеренно выбранная формулировка, наверняка способная что-то донести. Не внушить страх, а подпустить чуть ближе и, возможно, заинтересовать. — Только я позвал тебя сюда дважды не для этого, — быстро, но размеренно напомнил Янне и шумно выдохнул, чуть приподнимая уголки губ. Смотря едва ли насмешливо, но столь спокойно вспоминая недавнее «многое», переставшее эхом звучать в голове, которой Ланг неопределённо мотнул. Ему просто было комфортно.

Впервые за долгое время он не чувствовал груз ответственности рядом с непривычно лояльным МакНамара. Насколько тот вообще умел.                           

Им некуда было спешить, и щенок пользовался предоставленным случаем, время от времени пропадая из поля зрения, чтобы затем стремительно выбежать из-за очередного дерева с неудержимым лаем и броситься к следующему кусту, распугивая нерасторопных птиц и редких белок, за которыми Минос по инерции гнался и останавливался, уйдя на небольшое расстояние от Янне, — он всё ещё опасался оставаться один. Бросать хозяина на произвол судьбы и в спокойном молчании, что первое время шло попятам, постепенно сменившись привычной речью. Шейна. Ланг предпочитал оставаться немым слушателем, позволявшим себе мелкие жесты и быстрые взгляды, в которых больше не было ни смятения, ни опасений. Больше не было угрозы, отсутствие которой наконец-то позволило расправить плечи.

Вздохнуть полной грудью, пока щенок неугомонно нарезал круги, забегая вперёд и тут же возвращаясь обратно, словно что-то могло измениться. Невидимо и едва заметно менялось, проскальзывая в свободных и непроизвольных жестах, непривычном повороте головы и даже в частом изгибе брови. Янне смотрел на Шейна, раздражаясь уже на кошелёк, что ещё недавно успокаивал, а теперь мешался в руках, умудрившись раз свалиться и стать ценной, священной ношей Миноса, у которого Ланг даже не подумал его отобрать. Не захотел, тяжело вздыхая и признавая право того гордо, немного запрокинув голову идти впереди, ещё усердней переставляя лапы. Нежно и неосознанно улыбаясь, глядя, как щенок старался ради него и долгожданной похвалы, которую получил, когда они дошли до первого небольшого магазинчика. Кошелёк, зажатый челюстями, пришлось забирать с детским серьёзным боем, но Минос сдался, когда ладонь привычно легла на выпуклый живот, а задняя лапа от этого дёрнулась: щенок лишь недовольно тявкнул, позволяя пальцам увести добычу, — ему приказали сторожить Шейна, и щенок тут же занялся делом, успев за время отсутствия Янне отогнать пару кошек и грозно тявкнуть на прохожего, шедшего в непочтительной близости от важного субъекта. Невкусного субъекта, утратившего значение, когда старый колокольчик залился мелодичным звоном, а в ладони перед ним очутилось яблоко. Он не обратил никакого внимания, что Ланг, наклонившись и поблагодарив, поцеловал его между ушей. Уже не заметил, как выпрямившись, Янне протянул другое яблоко МакНамара, меняясь в лице, но не упуская эмоции. Смотря прямо в глаза и кусая губы, потому что втайне от самого себя волновался, маскируя подобный жест желанием посмотреть на реакцию, так как Шейн не мог ожидать такого. Никогда не смог бы, если бы между ними до сих пор выстраивались скелеты, что давно не помещались в шкаф.

Ланг кивнул на один из столиков, предлагая сделать передышку и, возможно, осмотреть окрестности, что зелёным полем расползались во все стороны, утыкаясь в небольшие и аккуратные дома, в приземистые построения, постепенно сменявшиеся кирпичными, новыми домами, куда Янне не собирался их вести. Где всегда встречал недоброжелательные взгляды, преследовавшие даже здесь, в тихом и малолюдном месте, мимо которого неторопливо ехали машины и шли люди. Спешила жизнь, пытаясь угнаться за весной и заскучавшим Миносом, который выпросился на колени и с отважным видом терпел всё, что молча делал Ланг.

Когда я был маленьким, мы жили в Дании, — он прислонился к спинке пластмассового стула, чуть съезжая вниз, и сцепил пальцы в замок, позволяя щенку удобней устроиться и чувствовать себя свободней. — У нас были знакомые деда в деревне, и мы туда иногда с ним ездили. На день, а иногда и на выходные, чтобы Оливия отдохнула и занялась своими женскими делами… — Затылок чувствительно врезался в край сидения, и Янне выдохнул, смотря на скопившиеся белые облака, безмятежно плывшие по небу. — У них был собственный садик, где они выращивали овощи и фрукты. Что-то вроде фермы, но они не были фермерами. Зато помню, как подруга деда мне говорила: «В городе фрукты напичканы пестицидами, а у нас в огороде они свежие и полезные». Эти тоже с огорода… Городские Минос не ест. — Тот тявкнул, полностью соглашаясь с прозвучавшим заявлением. — Но яблоками человека не накормить… Ты останешься на обед? Джек как раз выведет собак гулять, и я познакомлю тебя с Доли. Очень ласковая и добрая сука. Есть Рэджи, щенок. Очень застенчивый и нелюдимый, но любит внимание. Есть… — Ланг опустил голову, посмотрев на Шейна, и замолчал. Облизал губы и приподнял брови, окончательно сдаваясь перед выводами и советами психолога. — Еда есть. — Отвёл взгляд, отпуская Миноса и вставая со стула. — Ласка, забота, внимание, щенки, кобели, суки, свежий воздух, относительная тишина и покой.

Костяшки коснулись губ, и Ланг задумчиво прикусил щёку, на ощупь находя кошелёк. Всё оказалось не так уж плохо и не собиралось становиться хуже. Гладко. Всё шло гладко, а МакНамара выслушивал без иронии, и это, пожалуй, смутило, вызывая желание вернуться в привычную среду, где можно было отвлекаться на всё сразу и не ловить себя на мысли, что всё слишком нормально. Без тайн. Без секретов. Без угроз. Янне не было страшно, но было слишком непривычно, и он передёрнул плечами, оборачиваясь и интуитивно провоцируя, чтобы свернуть на изученную вдоль и поперёк колею: 

Есть ещё капустный пирог и белки в округе. Всё лучше больницы и лекарств. И зависимостей.

Отредактировано Janne Kristoffer Lang (2016-06-19 19:59:39)

0

9

- игры нет больше месяца, в архив -

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » От безликих тайн до обоюдного молчания, или С чистого листа