Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Lola
[399-264-515]
Oliver
[592-643-649]
Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[лс]
Claire
[panteleimon-]
Ray
[603336296]
внешностивакансиихочу к вамfaqправилавктелеграмбаннеры
погода в сакраменто: 40°C
Ей нравилось чужое внимание. Восхищенные взгляды мужчин, отмечающих красивую, женственную фигуру или смотрящих ей прямо в глаза; завистливые - женщин, оценивающие - фотографов и агентов, которые...Читать дальше
RPG TOPForum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » если вселенная бесконечна;


если вселенная бесконечна;

Сообщений 1 страница 6 из 6

1


если вселенная бесконечна и в правду,
то прямо следует из этого факта,
что ты точно так же ждешь когда я вернусь обратно,
где-то там в глуби далеких галактик,

http://funkyimg.com/i/NiAu.gif
мы попадем туда после смерти, может быть,
если будем добрыми и хорошими,
если играть в то, что нами с тобою прожито
не наскучит малышу в магазине брошенному,

то есть не ты конечно, а твоя копия
и не меня, а мою копию конечно,
если конечно все это не утопия
и вселенная действительно бесконечная.

http://funkyimg.com/i/NiAv.gif
но я надеюсь это позже случится гораздо
я туда совершенно не тороплюсь
как бы круто там не было, мне одно ясно -
ещё  сильнее  я в тебя все равно не влюблюсь.

ЧАРЛИ И МЕЙНАРД
.........................................................................................................
Одна   л ю б о в ь. Одна ночь. Страсть, охватившая два тела. Один пожар на два сердца, который приведет к необратимым последствиям.
Три года назад, Чикаго.
[NIC]Arestos Witman[/NIC][AVA]http://funkyimg.com/i/UJGZ.png[/AVA][STA]моя актриса[/STA][SGN]важна лишь степень искренности,
я говорю тебе мысленное прости.
[/SGN]

+1

2

о д е ж д а   +   п р и ч е с к а
- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
| два шрама — на подбородке слева и на левой брови + наручные часы |

Мне было всего лишь семнадцать лет, когда я окончательно осознала, что не понимаю мужчин.
То ли на моем пути не встречалось парня без причуд, то ли все представители сильного пола обладали своими личными заскоками, — вот кто мне расскажет? Одни били меня портфелем по голове, таким образом выражая глубокую и настоящую симпатию. Прочие называли меня волшебницей, а потом исчезали черт знает куда, оставив на столике газировку «Пепси» и кассету с песнями Наталии Орейро. Следующие пытались нанести физические увечья, уничтожить морально и поставить меня на то место, где всем незадачливым девчушкам было положено находиться. Само по себе, конечно, это не являлось удивительным, но почти сразу после таких неадекватных поступков с примесью прославленного сексизма следовали поступки другие. Теплые, нежные, иногда — преисполненные какой-никакой любви, что в принципе являлось очень странным. И они говорят, женская логика — механизм, неподдающийся изучению? Тогда каким образом устроены их механизмы? Мы можем быть слегка своеобразными, дерганными и нелогичными, потому что наша суть находится в эмоциях, которые не дают мыслить рационально. Мы всегда более чувствительны и хотим видеть вокруг себя людей, имеющих понятие о том, как важно думать не только головой, но и сердцем. Нас легко понять, отбросив свои суровые мужицкие замашки, подначивающие каждого парня быть непробиваемой скалой. Рядом с нами не надо быть ею. Вот в чем секрет. И даже тот факт, что это давно перестало являться чем-то удивительным и непостижимым, не меняет отношения между сильными и слабыми полами.
Мне было всего лишь семнадцать лет, когда я окончательно осознала, что не понимаю мужчин.
Теперь я перестала понимать людей в принципе.
Мой старый клиент, мистер Мэттьюс — это очень приятный старичок восьмидесяти пяти лет. Несмотря на преклонный возраст, он обладает довольно современным чувством юмора и даже пользуется фейсбуком, когда ему нужно связаться с любимыми внуками, обучающимися за границей. Он харизматичен, обаятелен и почему-то обожает мои работы. Всегда называет меня талантливой юной леди, на что я, разумеется, отвечаю скромной улыбкой и смущенным румянцем, слишком быстро проявляющимся на моей молочной белой коже. Прошло полгода с нашего последнего сотрудничества. И я не надеялась увидеть его когда-нибудь вновь: сами понимаете, человек уже немолод, да и вряд ли станет бегать за фотографом, который не отличается от остальных абсолютно ничем. У меня скучные композиции, не самые дорогие объективы и, пожалуй, слишком мало наград, если не сказать — нет вообще. Тем не менее, мистер Мэттьюс набрал мой номер и попросил сделать шикарнейшие снимки к сорокалетию его компании («Именно так, как вы умеете!» – услышала я беглый комментарий), постольку поскольку у них в Чикаго остались одни дилетанты. Разве я могла отказать? Купила билет на самолет, вылетела первым рейсом и проспала все то время, пока железная птица парила на пушистыми облаками. Мне снилась прошлая жизнь. Жизнь, полная разочарований и боли, которая теперь казалась лишь дурным кошмаром, никогда со мной не случавшимся. Хотелось бы мне вернуть времена Данделиона и пройти еще раз сквозь огонь, воду и медные трубы? Хотелось бы мне чувствовать себя бесхозным предметом, которым пользуется каждый третий, не сталкиваясь с сопротивлениями оного? Хотелось бы мне окунуться в атмосферу волшебства, встретиться с демонами и ангелами? Выйти за границы сознательного? Вы можете думать, что я великая дура. Потому что хотелось бы. Прошедшие лета могут быть сколько угодно ужасными, трудными и болезненными для воспоминаний, и, тем не менее, некоторые события всегда хочется пережить вновь. Не все было настолько плохо. Я получила бесценный опыт и стала сильной благодаря тому, что меня никто и никогда не щадил. Я нашла друзей, выросла морально, научилась отличать хороших людей от плохих, хотя до сих пор даю последним шанс меня удивить. Не все было настолько плохо. Даже Мейн, чертов он демон с каменным сердцем, несколько раз менял мое мнение в лучшую сторону. Пожалуй, я и сейчас считала, что он — хороший человек, которому нужно сделать усилие воли, чтобы понять: родные и близкие люди, к сожалению, умирают. Так случается. Это не повод превратить себя в толстокожего циника, презирающего и любовь, и дружбу, и милосердие, и каждого жителя нашей планеты в частности. Интересно, он когда-нибудь старался забыть Габриэль? Найти такую же, как она, а не жить рядом с роскошной женщиной вместо того, чтобы жить с уютной и любящей? Когда-то мне казалось, что этой женщиной могу быть я. Раз во мне присутствует частичка его первой и серьезной любви. Но, знаете, с течением времени ты начинаешь понимать многие вещи. Становишься еще умнее, чем прежде. Нам с ним не по пути. И даже будь мы парой — наши отношения закончились чьей-нибудь смертью, потому что так решила судьба. Она решала и раньше, где-то восемь не самых удачных раз.
— Я иду, — произношу достаточно громко. Надеюсь, тот, кто стоит за дверью, услышал небрежно кинутую реплику. Что тут сказать? У меня никогда не было слишком звонкого голоса. Беглым взглядом окидываю столик, на котором стоит ваза с почти умершими цветами, и иду открывать дверь. Я прекрасно знаю, что за дверью Мейнард Витман. Прекрасно знаю. Он должен был принести некоторые вещи Пандоры: платья, туфли, маленького розового лемура, без которого у нее вечно портится настроение. Да и просто зайти… повидаться. Ладонью обхватываю ручку двери и легко нажимаю на нее. Дверь отворяется. Что ж, привет. — Здравствуй. Проходи, – губы расплываются в бессмысленной искренней улыбке, я отхожу чуть в сторону, чтобы пропустить гостя внутрь. Видимо, мне всегда будет немного неловко рядом с ним. Даже несмотря на то, что я стала взрослой женщиной и воспитала в себе силу воли. — Может, вина? Оно не Бог весть какое, зато с ним будет намного приятнее побеседовать. Расскажешь мне, как живешь, — стараюсь сохранять дистанцию и физически, и морально: разговариваю с ним очень вежливо, не показывая нервного тремора, изо всех сил старающегося овладеть моими руками.
Мне было всего семнадцать лет, когда я окончательно осознала, что не понимаю мужчин.
А Мейна я не понимаю, кажется, еще больше.
[NIC]Charlie Andrews[/NIC][STA]мистер целлофан[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/Y41d.gif[/AVA][SGN]i   a m   t h e   h e r o   o f   m y   s t o r y
i   d o n' t   n e e d   t o   b e   s a v e d

http://funkyimg.com/i/Y41c.gif
[/SGN]

+1

3

на краю твоей улыбки

-------------------------------------------
с тобою так тепло, весенним солнцем греешь после зимних дней, огней.
самой весною ты со мной, весна пройдет, а что придет за ней, за ней...
я вижу море, солнце, ты и я - мы все покровы сбросили.
так будет летом, а за ним придут легенды осени.
-------------------------------------------


Меня всегда окружало множество женщин. Все они были разные, но почти ни одна не смогла изменить мою жизнь. Почти. Были все-таки и те, которым удавалось прибить панцирь моего цинизма, равнодушия и напускного холода.  Чарли Эндрюс была одной из них, но пока я этого не знал. Мои чувства к этой вполне обычной волшебнице трудно было охарактеризовать одним словом, двумя словами, тремя или же целым сочинением на тему «что ты в ней вообще нашел?». Не знаю. Я часто спрашиваю себя об этом, например, когда с утра иду на работу в сердце Эльрата, или когда готовлю яичницу утром, или вот даже сейчас, собирая вещи своей так быстро повзрослевшей дочери. Испытываю ли я какие-то тоскливые чувства на тему ее переезда? Думаю, что скорее нет, чем да. Пандора всегда была строптивой и самостоятельной девочкой. Она  моя кровь и плоть, она – результат наших с Лисианассой педагогических трудов, но она не наша вещь, и как бы я не старался ее уберечь от ошибок молодости, она бы все равно их совершила. Она бы влюблялась не в тех, кого надо, ввязывалась в плохие компании, пила и курила, поздно возвращалась домой и свершила все то, что ей предначертано свыше. В том числе покинула семью в пятнадцать и никак иначе, просто потому, что так надо. Мы с Насси приняли ее отъезд как должное, не рыдая в три ручья и не заключая ребенка в предсмертные объятия. Мы дали ей жизнь, пусть она распорядится этим бесценным даром как сможет и станет, наконец, счастливой.
Так вот, Чарли сегодня должна вернуться в Чикаго, и Панда попросила (чем мы думали, когда называли свою кровинку Пандой?), чтобы я встретился с чародейкой и передал ей кое-какие вещи. Потрепанного розового лемура, которого она или забыла в спешке, или не хотела брать, несколько приталенных платьев, которые тогда посчитала неуместными в своем гардеробе, старые кассеты с названиями неизвестных мне групп, плед, подаренный мной на ее четырнадцатилетние, фотоальбом и еще бесконечная кучу вещей. Эндрюс отправила мне список на мыло, я его распечатал и теперь расхаживал по дому в поисках пижамы с уточками. Господи, я думал, ты давно из нее  выросла.
Мы редко созванивались с младшей Витман и ее братом, нашим сыном, потому что прекрасно научились существовать друг без друга. Пандора занимала пятнадцать лет моей жизни (и вошла в список женщин, сумевших изменить мое отношение ко многим явлениям), но до этого сотни лет я обходился без нее. А Лиска… Лис просто быстро находила новые увлечения, будь то работа с долгожданным повышением, сад, разбитый на заднем дворе с голландскими тюльпанами, бальные танцы, кулинарные курсы, преподавание вокала – сирена не знала усталости, поэтому мне было с ней легко, ее энергия служила источником питания для нас обоих.
Около пяти коробок с разным хламом я отнес в свою старую, но уверенно держащуюся на ходу машину. С вещами, как оказалось, расставаться сложнее, чем с людьми. Им же не позвонишь, они не отправят сообщение на факс (впрочем, факсом уже никто не пользуется). Так и с моим внедорожником, он, стало быть, если посмотреть в карту первого технического осмотра, ровесник моей дочери. Именно на нем я возил ее в садик в Испании, затем в школу, а затем мы успели исколесить и Данделион. И вот сейчас, ставя последнюю коробку на заднее сиденье, вдыхая машинной масло и прокашливаясь от затхлого воздуха Чикаго, я думал над тем, что я, черт побери, нашел в Шарлотте?
Мне казалось, если я начну в мыслях называть ее незнакомым именем, то это притяжение исчезнет. Но нет, оно не исчезало, имя ничего не решало, как и внешность, и тембр голоса, и качества личности, присущие только ей. Это было необъяснимое, не поддающееся рациональному анализу притяжение.
Мне нравилось ее унижать, истязать и делать ей больно. Даже страдала и плакала она по особенному сексуально. А еще я ее ненавидел. Ненавидел за то, что она ломает меня, выворачивает мою сущность, заставляя испытывать то, что я не хочу. Любовь? Доверие? Доброту? Не знаю, что бы это ни было, оно мне не нравилось, поэтому перед встречей я волновался.
Раньше мы виделись часто, я мог всласть оскорблять ее столько, сколько мне заблагорассудится. Сейчас она тоже ретировалась куда подальше и приезжала в штаты только по случаям крайней необходимости.
Сажусь в машину, поворачиваю ключ, затем газ, сцепление, и я уже еду по одному из главных проспектов нашего славного города. Зимой в это время солнце бы клонилось к горизонту, заливая Чикаго багровыми лучами, но в мае в восемь вечера еще светло. Из динамиков звучит голос Джона Леннона, смешивающийся с хрипотой, издаваемой радиочастотами, я подпеваю легенде рока, сворачивая на Бейкер-стритт. Так забавно, когда за то время, что ты живешь, на свет успевают появиться, прославиться и похоронить себя звезды кино, музыки, астрономии и даже стенографии. Множество книг, картин, медицинских и биологических открытий случается за это время, а ты все идешь и идешь размеренным шагом по ровной дороге, у которой нет начала, и конец пути еще не близок. И все что ты можешь – просто идти, оглядываясь по сторонам  и подмечая полезное, важное, мудрое. Иногда можно остановиться, сесть на камень, глотнуть воды и сделать что-то необычное, разнообразить путь. Вот, ту же книгу написать (а я бы мог), сад обустроить, купить дом, родить и воспитать детей, но это все тленно, даже оно погибнет раньше, чем ты. Память о нем раньше предастся забвению, чем твое сердце перестанет биться.
А Чарли, ах, милая Чарли! Она всего лишь человек. Сколько ей еще греться под солнечными лучами, сколько радовать своей улыбкой близких? Двадцать лет, сорок лет? Поэтому я выбрал Лиси, она такая же как я – вечно молодая, цветок, который никогда не увянет, который свою красоту пронесет через века, и может быть, именно ее лицо будет увековечено на египетских монетах лет через пятьсот.
Вряд ли Эндрюс сделает что-то выдающееся за свой короткий срок, вряд ли захочет. Ее простата, непритязательность, любовь к синице в руках меня пленили. Как небо и земля, как знойное лето и суровая зимушка – мы разные до бесконечности сравнений. И эта непостижимость ее бескорыстного мира меня влечет.
Почему одни люди добрее других? Почему одни менее тщеславны и завистливы, чем другие? Почему она именно такая – концентрат всего положительного и давно забытого, отброшенного и оставленного позади? Это нечестно.
Вот возвышается каскадом этажей отель, в котором остановилась шатенка. Пора. Я оставляю вещи дочери в автомобиле, решив, что спущусь за ними позже. Никаких цветов, глупых сувениров, волнительных звонков и ожиданий встречи. Просто скажу, что привез вещи, спрошу, как ее ничего и уезжаю. Не хочу снова этой тупой боли в области сердца. Чарли как присутствие ранит, она волнует, она побуждает мыслить инако.
Протираю руками заспанные глаза и нажимаю на звонок. По ту сторону шебуршание и робкий, неясный голос. Наверное, мало бы кто разобрал, что она там пробормотала, но я разобрал. Не забыл еще, какого это – говорить с волшебницей, владеющей арэометизмом.
- Ну, здравствуй.
Шагаю за порог, окидывая номер. Все очень скромно, но со вкусом. Бежевые стены, двуспальная кровать, шкаф для вещей, который пустует, ведь англичанка тут всего-то на сутки, низкий стол в центре комнаты с двумя пуфиками. Вино, два бокала.
- С каких пор ты стала заботиться о спиртном? – удивляюсь такой необычной для нее сервировке. Думал, Чарли пьет только натуральный сок и святую воду, от чего мне становится еще смешнее. Спрашивает что-то, как всегда, банальности, чтобы не встречаться взглядом, боится меня еще, я понимаю это по ее напускному отстраненному тону. Мы как кот и мышка – держим дистанцию, Чарли всегда на чеку.
В два шага сокращаю расстояние, разделявшее нас, оказываясь прямо около шатенки, властно беру ее рукой за подбородок, заставляя смотреть мне в глаза.
- А ты все та же. Серая, запуганная, ничтожная. Да ней бойся ты, я тебя не съем, - и второй рукой с силой хватаю ее за волосы, гладкие, мягкие, отливающие медом. Почему, когда она рядом, мне с неистовой силой охота ее задушить? Сделать ей больно, услышать хруст костей и ее крики? Прижимая девушку затылком и лопатками к шкафу, продолжая безмолвно смотреть в глубокие зеленые глаза, которые зажглись неоновой вспышкой и стали словно еще ярче и испуганнее.
[NIC]Arestos Witman[/NIC][AVA]http://funkyimg.com/i/UJGZ.png[/AVA][STA]моя актриса[/STA][SGN]важна лишь степень искренности,
я говорю тебе мысленное прости.
[/SGN]

+1

4

3 0   S e c o n d s   T o   M a r s - B r i g h t   L i g h t s   B i g   C i t y
- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -
A new day, a new age, a new face, a new lay
A new love, a new drug, a new me, a new you.

I've been dreaming of things yet to come
Living learning watching burning
Eyes on the sun.

Меня постоянно преследовало ощущение, что в моем неоднозначном образе люди видят мать Терезу. И это абсолютно понятно: вон какая, добрая и светлая, котятам-щенятам-человечкам помогает, не требуя их благодарности. Язык не поворачивается оспорить данную истину, как и не поворачивается полностью с ней согласиться. Не буду разбирать собственную биографию по полочкам, просто скажу, что такого обилия несчастий, приправленных отчаянными поступками, несовместимыми с монахинями вроде меня, не видывал и абсолютно нормальный человек, который пьет не одну лишь святую воду и не один хлеб ест. Расскажи кому — не поверят, сразу кинутся проверять правдивость изложенного и чуть погодя, отыскав доказательства, покачают из головы в сторону: мол, не могу принять, что с интровертивными скучными кадрами случаются такие происшествия. А, может, они как раз поэтому и находят себе теплое местечко в судьбе определенного человека: мягкое сердце попадает в переделки чаще прочих. И выходит из них поломанным, растерзанным и разбитым.
Мейн и правда считает, будто я не могу выпить вина?
Поверьте, вино — это самый безобидный напиток, который лечит поломанное, растерзанное и разбитое сердце.
— Прости? — я прекрасно слышу, о чем он говорит и с какой именно интонацией. Наверное, я никогда и ни на кого не умела злиться, кроме Арестоса. Это был длинный путь от страха и благоговения до сопротивления и агрессии. Железные нервы — милый миф, которым утешают себя люди, когда ситуация начинает обостряться. Ты стоишь, чувствуешь разрывающую грудь ярость и думаешь: «Боже, дай сил не сорваться; чем я хуже тех, кто терпит годами, веками и тысячелетиями?» С ним я сдерживалась раз двадцать или того больше, хотя искренне была убеждена, что никто и никогда не сможет вызвать у меня эмоции такого сорта. Его эта фамильярность, убежденность в собственных словах и взгляд, намекающий всему миру на его ничтожность… И все бы ничего, я не обижаюсь на Мейна: он же демон и садист, чего от него ожидать можно? Но я не понимаю, с какой стати он смеет так откровенно выражать свое отношение ко мне, которым я насытилась навсегда за недолгое проживание среди высоток Данделиона. Тихо-тихо, милая, не стоит сбивать дружелюбный настрой. — О спиртном я начала заботиться аккурат в то время, когда переехала, — продолжаю весьма ненавязчиво; ни один мускул на лице не дрогнул, ни одна нотка в голосе не выразила возмущения. — Я познакомилась с владельцем винного погреба. Чудесный человек, рассказал мне о тонкостях производства и научил выбирать хороший алкоголь, — вообще-то, я всегда разбиралась в вине, еще с того времени, когда Рич покупал кучу бутылок домой и предлагал устроить романтический ужин при свечах. Виноградная кровь являлась его слабостью, о которой я не имела никакого представления. Бывало, шли мы между рядов супермаркета, останавливались в отделе спиртного, и муж начинал меня проверять: давайте, мисс Салливан (официальное обращение по его фамилии когда-то мне очень нравилось, в этом было что-то особенное), покажите, чему научились на моих уроках. Я брала одну бутылку — он качал головой и тяжко вздыхал, брала вторую — то же самое, брала третью — и снова не попадала! В конце концов, Рич делал выбор самостоятельно и весь день проводил в беззлобных подтруниваниях над глупой женой. Я научилась различать плохое и хорошее вино лишь спустя долгие годы. Уже без Ричарда.
Но Мейн — не Ричард. Они абсолютно противоположны.
Сами смотрите: нейтральная беседа получает новое развитие, мой немилый демон срывается с места и властным движением поднимает мой острый подбородок. А потом хватает меня за волосы, заставляя вспомнить, каково это, — быть неопытной волшебницей, жизнь которой в грош не ставят. Каково это — быть не пафосной Шарлоттой, а простецкой Чарли, наивно полагающей, что убежать из ловушки Ареса однажды получится. И, наконец, каково это — чувствовать физическую боль, пусть и совершенно незначительную. Черт подери, ответьте на один вопрос! Каким можно быть садистом, чтобы получать удовольствие от истязания того человека, который ничего плохого тебе не сделал? Мейна в принципе сложно понять: сначала он — тиран, деспот и истинный демон, а потом он — человечность в чистом виде. На перепады его настроения у меня давно выработалась аллергия.
Стискиваю зубы и относительно смело смотрю мужчине в глаза: где-то в глубине темных зрачков ютится молодой страх перед прошедшими временами. Трясется не новая Чарли. Трясется старая — уставшая, запуганная и уверенная в том, что Арестос убьет ее одним щелчком пальцев. Я-то знаю правду и не дам себя истязать, хотя бы сегодня, пока чувствую уверенность в собственном настоящем. Хотел бы убить — убил бы без лишних разговоров, еще при первой встрече.
Оставь меня в покое. Оставь меня в покое, если собираешься продолжать в том же духе.
— Невероятно не хватало твоих искренних комплиментов, Мейн, — серая, запуганная, ничтожная. Спасибо большое, приятно знать, что есть вещи, которые не меняются. Оскорбления Витмана я не пропускаю сквозь, не раздумываю над каждым по семнадцать часов в день и не приписываю к реальности. У него своя реальность, какая-то другая и жестокая. Там вполне естественно называть девушкам дурами, потаскухами и серыми мышками, чья персона никогда и ни за что не вызовет живого интереса у нормального представителя сильного пола. — Не съешь, не убьешь… тогда зачем ты принимаешься за старое? Я попросила привезти вещи Пандоры — которых, кстати, поблизости не вижу — и предложила дружелюбно выпить бокал вина. И всё. Объясни мне, что я опять сделала не так, раз ты снова решил распустить руки? — недюжинная храбрость пульсирует в венах, и такое я ощущаю впервые. Не понимаю, откуда берется смелость. Наверное, дорвавшись до стабильности и мнимого покоя, моя психика перестроилась так, чтобы я смогла защитить и стабильность, и покой вместе взятые.  Я прекрасно представляю, каким ответом он меня удостоит.
Раскаленные воздух зависает в пространстве, со всех сторон то и дело слышатся глухие голоса – соседи из ближайших номеров обсуждают то ли футбольный матч, то ли гостиничную столовую, вереница мыслей вгрызается в мозг. Вдруг, совершенно внезапно, гаснет свет. Я панически тянусь рукой к краю стола и нащупываю телефон. Секунда — лицо Мейна озаряется светом дисплея, и выглядит оно куда более устрашающим и серьезным. Говорят, в темном омуте черти водятся… да нет, не черти. Самые настоящие демоны.
— Отпусти, — прошу чуть мягче. Мой тон больше не переполнен несвойственным мне раздражением, потому что и злости никакой я не чувствую. Я чувствую только усталость: от игры в гляделки, от насилия и от того, что он хочет от меня что-то, чего я не могу ему дать. К тому же, я не понимаю, что это и где это берется. — В тумбе я видела свечи. У них перебои с электричеством, вчера тоже в темноте сидела.
Имеет ли смысл просить Ареса рассказать о жизни в Чикаго? Я действительно жажду узнать, как проходят его демонические будни. Раньше я знала, находясь рядом почти ежесекундно, но уехала из Америки и прекратила интересоваться делами людей, которых больно любить. Мейн мог быть хорошим, он мог быть нежным и сочувствующим, но проявление этих двух качеств я видела настолько редко, что уже начала думать: а не оправдываю ли я его?
Нет, не оправдываю. Очень устала. И у таких игрушек, как я, кончается завод.
[NIC]Charlie Andrews[/NIC][STA]мистер целлофан[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/Y41d.gif[/AVA][SGN]i   a m   t h e   h e r o   o f   m y   s t o r y
i   d o n' t   n e e d   t o   b e   s a v e d

http://funkyimg.com/i/Y41c.gif
[/SGN]

+1

5

hozier – take me to church

-------------------------------------------
is when I'm alone with you,
i was born sick, but I love it,
command me to be well.
-------------------------------------------


Что Мейнард испытывал к Чарли Эндрюс? Какие чувства бередили его душу? Сложный вопрос. Он любил ее, любил своей странной любовью, переплетающейся с желанием унизить, обидеть и втоптать в грязь волшебницу. Ему нравилось наблюдать за тем, как ее тело дрожит от страха,  от неоспоримого чувства повиновения перед его властью. Как трепещет ее маленькое хрупкое сердце каждый раз, когда их пальцы соприкасаются. Чарли… Почему ты такая? Как можно быть настолько доброй и отреченной? Неужели в тебе нет ни капли эгоизма? Это противоприродно, это асоциально, и  не смотря на все противоречия, возникающие между мирозданием и волшебницей, она была именно такой. Чарли приспособилась к жестокому миру, прогнулась под него, научилась принимать те условия, которые предлагала реальность. Ему нравилось раз за разом, встречу за встречей испытывать терпение англичанки и ждать, когда она сорвется. И когда это, наконец, случится, он испытает величайшее в мире удовлетворение. Ее слезы заставляли демона влюбляться в нее еще больше, словно Чарли была не просто волшебницей, а его персональным наваждением, девушкой, которая без всяких на то причин засела глубоко в сердце, как острая заноза, которая, пока ее не вытащишь, будет впиваться все глубже под кожу и кровоточить.
Она – древняя душа, таких, как она – одна единица на миллиард. Даже если на нашей грешной планете еще и есть девушки подобного типа, то их очень и очень мало.
Чародейка прерывает ход его мыслей, нарушая затянувшуюся паузу своим робким шёпотом.
- Понятно, трезвый образ жизни тебе больше к лицу, – с чего этот смельчак решил, что  имеет право распоряжаться ее жизнью? С чего возомнил, что ему виднее? Просто он давным-давно узурпировал свою власть над телом и душой мисс Эндрюс и ничего менять в своем сознании не собирался. Ему нравилось фантазировать о ней, идеализировать и дорисовывать те детали образа, которыми сама Чарли, возможно, никогда не обладала. Пальцы мужчины властно скользили по ее шелковым волосам, их движения были отнюдь не преисполнены любви и нежности.
Боль, с которой он схватил ее за импровизированный хвост, собранный в кулак, наверняка, отрикошетила в каждую  клеточку мозга шатенки. Ах, этот пленительный взгляд! В изумрудных зрачках Чарли плескалось непонимание, словно она, подобно мышке, притаилась в своей норе, надеясь, что если будет дышать почти беззвучно и ничем не выдаст свое присутствие, то беда пройдет мимо. Как бы не так.
Отступать демон не намеревался, усиливая натиск и прижимая волшебницу к стене.
Сарказм или же ей действительно не хватало присутствия этого мужчины? Его своеобразного внимания и странной симпатии? Мейнард всегда был человеком не самых высоких моральных принципов, и наличие красавицы-жены и чудесной, талантливой дочери, не могли заставить его отвернуться от Шарлотты, гордо и с вызовом смотревшей ему в глаза. Возможно, эта гордость давалась ей большими усилиями.
Демон хотел обладать ей здесь и сейчас, хотел видеть, как от волнения трясутся ее руки, как пульсирует вена на шее, как ритмичные вдохи и выдохи замедляются.
- Да получишься ты свои вещи! – психует, с размаху ударяя кулаком по стене, аккурат около правого уха девушки. Неужели вещи – единственное, что ее интересует в этой встрече? Неужели она совсем, даже самую малость не тосковала по нему.
- Дрянь! – не спрашивайте, что стало причиной столь красноречивого определения сущности волшебницы, у демонов всегда были проблемы с вербализацией своих чувств.
Сейчас они оба замерли и прислушиваются. Она, возможно, слишком напугана, он – слишком сосредоточен. Приглушенные возгласы доносятся откуда-то слева, где соседи по номеру или собрались шумной компанией отметить семейное торжество, или просто на просто громко смотрят телевизор.  Они им не помешают, дверь закрыта.
- Только не кричи, - она что-то лепечет про свет. Глупая Чарли, ее в самом деле заботят перебои электричества?
Лицо демона освещает дисплей телефона, и он раздражено ведет рукой в сторону, убирая «фонарь». Еще не хватало быть у нее на прицеле. Темнота всегда импонировала мужчине больше, чем ослепительные вспышки света, она была такой же непроглядной и унылой, как все его обычное будничное существование.
- Я пришел не только для того, чтобы потрепаться с тобой о дочери, кстати, очень рад, что у нее все хорошо, - брюнет призадумался. Панда, славная малышка, у нее бы никогда не хватило ума слишком сильно переживать о проблемах хотя бы по той простой причине, что ее вырастили в мире, где любой неверный взмах крыла бабочки легко решался с помощью магии сердобольными родителями. Хочется верить, что там, в суровой реальности, она не пропадет.
Все еще окруженный темнотой, Мейн берет Шарлотту за предплечье и подталкивает в сторону широкой двуспальной кровати, затем интуитивно находит стол и подает ей один из двух бокалов с вином. Свой осушает практически залпом, его организм давно уже не воспринимает алкоголь слабее сорока градусов.
- Пей, - настаивает испанец, когда чародейка подносит стеклянную дугу бокала к губам. Что он хотел от нее? Все просто, как уроки математики в начальной школе, от нее он желал ее. Запах ее кожи, вкус ее языка, ее податливость и скромность, замкнутость, стеснение, неловкость движений, - все то, чего так не хватало женщинам, окружающим демона повсеместно. И, поставив опустошенный бокал на стол, он обнял ее за талию, проникая охваченной жаром ладонью под легкую ткань блузки, целуя в мягкие уста так, словно бы Чарли всегда была его женщиной, принадлежала ему, и была обязана повиноваться. Если она посмеет вырываться или, не дай Бог, закричать, то пожалеет о том, что навлекла на себя беду.
Беззащитность – вот из чего состояла Эндрюс, вот что ежесекундно питало любовь Мейнарда к ней. Чистейшее сосредоточение невинности и беспомощности в одном человеческом естестве.
[NIC]Arestos Witman[/NIC][AVA]http://funkyimg.com/i/UJGZ.png[/AVA][STA]моя актриса[/STA][SGN]важна лишь степень искренности,
я говорю тебе мысленное прости.
[/SGN]

+1

6

Зачем издеваться над людьми? Ответ прост: это весело.
Самой любимой игрушкой Мейна всегда была я. Знаю-знаю, подобные выражения сгодятся только для дешевых романов о запретной любви, где вся суть человеческого существования заключается в том, сколько раз в неделю твое тело отдается в аренду предмету предмету твоей симпатии. Тогда скажите мне вот какую вещь: как назвать того, кем пользуются ради забавы? Кому оставляют синяки во имя веселья? Дайте определение истерзанному сердцу, на котором вымещают злость после каждой неудачи! Я не вижу более подходящего и удачного сравнения, если не считать «игрушки» ею также утешаются, когда становится скучно, грустно или просто-напросто невыносимо. А потом — убирают до особого случая в коробку, чтобы пылилась и ждала хозяина, не имея возможности оказаться за пределами толстых стенок. Среди товарищей по несчастью. Тех самых, кто понимает твою ситуацию, хотя отдал бы любые сокровища, чтобы не понимать никогда.
«Да получишь ты свои вещи!» — говорит он, и я понимаю, что Пандора вполне способна прожить и без кучи дорогих платьев в любимому шкафу. «Дрянь!» — комната заполняется низким тяжелым голосом; тот незаметно пробирается внутрь грудной клетки, приказывая сердцу панически биться. Спасибо — слышишь, спасибо! — мой родной, что хотя бы не сукой и не пропащей душой назвал. Мой статус с каждым днем становится все менее оскорбительным. «Только не кричи», — звучит приказ, и я покорно замолкаю, несмотря на то, что не собиралась ни кричать, ни плакать, ни звать на помощь. Даже в том случае, если он окончательно сойдет с ума и попробует меня задушить. Остальные реплики я слушала вполуха, думая о том, каким загадочным и непонятным иногда бывает женское сознание. Взять, к примеру, меня — девушку, чьи мечты начинаются с незатейливой фразы «лишь бы проснулась» и заканчиваются несмелой надеждой «когда-нибудь я снова начну счастливо смеяться». Я люблю людей, причем всех людей без исключения, но минусы такой любви очевидны: когда кто-то старается зайти дальше и превратить стороннее наблюдение в крепкую связь с зависимостью — я делаю несколько шагов назад и предлагаю помощь только через третьих лиц. Знаете, это очень забавно — любить одновременно каждого и никого конкретно; быть огромным вместилищем добрых и светлых чувств, не давая возможности другим разделить их с тобой. Я верю, что нужно дарить тепло, но меня постоянно коробит, если его дарят мне. За несколько лет после смерти Ричарда я не ходила на свидания, не целовалась под луной и не пыталась снять с себя коварный бюстгальтер, который мешает заниматься делами взрослыми. А ведь раньше Чарли никто не воспринимал, как самую целомудренную монахиню на Земле! Мой муж, будь он жив, обязательно бы посмеялся над тем, что обо мне говорят. Потому что он помнит другую Чарли. И я помню другую. Способную любить, смеяться и оставлять за собой атмосферу живости вкупе с желанием двигаться дальше.
Наверное, Мейн должен был оказаться на моем пути до того, как мне исполнилось восемнадцать лет, потому что за более поздними сроками скрывалась болезненная убитость мотивации и умения радоваться хоть чему-либо. Что-нибудь ощущать, а не понимать умом то, что нормальные люди пропускают сквозь себя. Не знаю, какая стадия стала последняя. Это как раковое заболевание: распространяется по телу медленно и неспешно, пока не нащупывает кнопочку, отвечающую за позитивный настроц и безболезненный ход из мира сего. Включить-выключить, оживить-умертвить... а ты и не понял, когда и как с тобой это произошло. Я просто однажды перестала воспринимать мужчин потенциальными поклонниками или любовниками, женщин — друзьями, с которыми буду беседовать о недавних новостях и звонко смеяться на все кафе. Не стало привязанности, страсти; ушли безвозвратно зависимость и призрачное «что если?»
Я умерла. Окончательно и во всех направлениях.
И все-таки Арестос смог воззвать к моему девичьему естеству, которое всегда интересовали те парни, которые не смогут ему принадлежать. Смешно ведь! До его женитьбы я думать не думала, что почувствую отличные от ненависти и презрения эмоции. Я думаю, он обращался со мной намного хуже, будучи холостяком. А семейная жизнь будто раскрыла ему глаза на... не знаю, на что. На то, что он может заполучить любую красивую женщину, а самая неприметная и недоступная относится к нему лучше них всех, хотя никогда не даст к себе прикоснуться? Сама мысль о возможности такого исхода противоречила всему моему существу, выворачивала интроветивные убеждения наизнанку. Мое внутреннее «я» убеждало меня, что в скором будущем он использует меня, как всегда, и отбросит в дальний угол до следующего раза. А я не хотела, чтобы меня использовали. Я позволяла людям злоупотреблять собственной добротой на протяжении долгих лет, но мне казалось, что именно Мейну не позволю этого делать. Иначе никогда не соберу Чарли Эндрюс обратно. Останется безликое подобие, прах и пыль... моя заблаговременная могила. Будто мне недостаточно того факта, что с восемнадцати лет я переселяюсь с одного кладбище на другое и уже очень давно стою на пороге личного.
Я боялась, потому что любила его. С какой такой стати? Тут совпало много факторов. Его недоступность, редкие проблески человеческого отношения и самый лучший на свете подарок — попытки показать мне, кто я есть на самом деле. И что я замечательна. Не во всех смыслах, конечно, в каких-то определенных, но все равно было приятно. Раньше мне казалось именно так, и представьте себе мое удивление, когда я узнала, что являюсь восьмой по счету жизнью девушки, которую он любил на самом деле. Я видела ее во сне: загорелую, резвую и потрясающую; с Габи мы совпадали ничем, если не считать изумрудного цвета очей и двух бестолковых шрамов. Сразу стало понятно, что дело в привычке. А моя одержимость пройдет со временем, потому что она мне не принадлежит.
Или она моя?
Я пью вино и думаю. Большими глотками, не чувствуя виноградного вкуса и не ощущая никакой неловкости. Поцелуй тоже не вводит меня в состояния транса: я продолжаю думать о важных мелочах, вспоминать прошлое и кутаться в теплые отрывки добрых поступков, слов и случайностей. Даже пытаюсь вступить в полемику с воображаемой Габриэль, чтобы мы раз и навсегда решили, кто из нас хозяин всего, что я знаю сердцем.
— Стой, — громко, испуганно, твердо. В голову ударяет ужасная, неправильная истина; я встаю и упираюсь ладонью Мейну в грудь, проявляя невероятную для себя смелость и силу. Черт возьми, это все мое! Как такое может быть? Я не умею генерировать такие чувства, у меня это больше не получается! «Ты слишком много думаешь, глупая Чарли», — мой вам совет: не задавайте вопросов, на которые не хотите знать ответа. Я вот задала и стала ответственной за каждую наивную девическую эмоцию, которую год назад спокойно списывала на незнакомку из прошлого. — Сто... Стой, Господи Боже, — делаю судорожный выдох и прикладываю ладонь ко лбу, четко понимая, что терпеливостью Арестос никогда не отличался. Я на несколько секунд замираю, едва слышно шмыгаю носом и поднимаю глаза на... единственного в своем роде демона. Руки охватывает противный тремор, да и сама я, кажется, начинаю дрожать. — Мейн, — нарушаю молчание, сотрясая воздух невзрачным сипением, — я не смогу тебе дать то, что дают другие женщины, понимаешь? — его глаз я не вижу, поэтому смотрю строго в одну темную точку. Я представляю, как он на меня смотрит и о чем думает. Думаю, плевать Арес хотел на мой отказ. Но разве я сказала, что не буду? Я лишь сказала, что я несколько скромнее Насси и не оправдаю его ожиданий, какими бы непритязательными они ни являлись. Давайте будем честными: проблема тут не только в моих заскоках монахини, а в том, что уже лет -дцать с мужчинами у меня не было... как там говорит современная молодежь? Ах, точно! Нихрена не было, прости Боже. Иначе просто не скажешь.
Проходит секунда-другая, я легко улыбаюсь в сумрак и непутево стараюсь снять свою любимую кофту. Цепляюсь за цепочку с крестиком, чихаю, наконец, освобождаюсь от оков ткани. Хорошо, что вырубило свет, и я не могу видеть, насколько я глупо выгляжу в глаза Мейна. Отойдя от неудачи в виде по-корявому снятого элемента одежды, беру Ареса за руку и кладу его ладонь на талию — далекую от идеальной, определенно далекую.
— Наклонись, пожалуйста, — говорю, — я не очень высокого роста.
И я тебя поцелую. И ты получишь ту часть меня, в которой разочаруешься.
Все-таки хорошее это явление — темнота. В ней можно спрятать стеснение, ненависть и страх. Большой нос, лишний вес и асимметричную грудь. А еще она хороша тем, что в ней всегда скрывается лучик света.
Кто из нас свет, Мейн? Ты или я?
Мы оба?
[NIC]Charlie Andrews[/NIC][STA]мистер целлофан[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/Y41d.gif[/AVA][SGN]i   a m   t h e   h e r o   o f   m y   s t o r y
i   d o n' t   n e e d   t o   b e   s a v e d

http://funkyimg.com/i/Y41c.gif
[/SGN]

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » если вселенная бесконечна;