Вверх Вниз
Это, чёрт возьми, так неправильно. Почему она такая, продолжает жить, будто нет границ, придумали тут глупые люди какие-то правила...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » Камни ведают все, но они лишь посмеются над горем


Камни ведают все, но они лишь посмеются над горем

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

Участники: Sheyena Montanelli (Гефестио́н), Jared Gale (Александр III Македонский), Terra Gale (Олимпиада, мать Александра), Roxana Crawford (Александр I Молосский, царь Эпира, брат Олимпиады, дядя Александра Македонского)
Место:Македония
Время: 334 г. до н. э.
О флештайме: зависть толкает многих на преступление, жажда обладать властью застилает нам глаза, ревность губит светлое чувство к человеку, которого ты любишь, а материнская слепая любовь, развращенная на вседозволенности губит целые народы. Четверо, проснувшись утром, понимают, что ночь была не только окроплена вином, но и кровью невинного младенца. И кто же виноват, когда все спали мертвым сном. Сын? Мать? Любовник? Дядя? У каждого были причины, и только у одного.... Увидим.

Отредактировано Sheyena Montanelli (2016-04-03 17:48:41)

+4

2

Она лежала перед Гефестионом в прозрачной тунике, сквозь которую тот видел ее набухшие груди, оставленные жадными пальцами Александра следы на нежной коже цвета слоновой кости. Красота царевны была дьявольской. Никогда военачальник не видел столь волнующей очаровательной наготы, чтобы его начало глубоко внутри забирать за живое, затрагивая струны души. Казалось бы, закаленный в боях, он утратил все мирские ценности красоты тела, смотрел на ласки как на обычный ритуал, который позволял ему расслабиться. Но губительная для него страсть к Александру превратила Гефестиона в ревнивца, жаждущего смерти каждому, к кому тот обращал свой взор, кого касался. Он пережил его двух женщин, которых гнев Бога сокрушительно скинул с пьедестала, но не мог оттеснить от Александра его мать, которая была для правителя всем: матерю, любовницей, советником.
- Ты жаждешь меня, - нежный шепот, крадучись проникал в голову Гефестиона, что его пальцы сжимали тонкой материи балдахин ложа Александра, на котором он провел первую ночь со своей женой. Девушка провела кончиками пальцев по себе, обрисовывая округлость груди. Сейчас перед ней стоял простой солдат, не смеющий сделать ни шагу. Его Александр позвал для охраны молодой царицы.
- Вы слишком долго были рядом с ним, много знаете и видете. Это опасно. И я буду за вами приглядывать. Если Олимпия ослепла, то я нет.
- Ослеплен ты, - Аполлония перевернулась на живот, обнимая одну и множества подушек. – Ты никогда не имел над ним власть. Довольствоваться подачками, когда Александр о тебе вспоминал, в минуты своего отчаяния или бесовских дум после неудач. Да, тут я поспорить не могу. Именно в тебе он находил успокоение, именно ты можешь вернуть народу покой Бога. Но не больше. Остальное принадлежит мне.
Гефестион откинул полог, медленно отходя от кровати. Он готов был сейчас на все, лишь бы этот очаровательный ротик закрылся навечно. Его улыбки она не могла увидеть. Как бы не была умна жена Александра, одного она не могла понять. Олимпия приняла ее лишь с тем для самой себя условием, что Аполлония родит ее сыну наследника. Большего мать не допустит. И сейчас, когда покинутая мужем женщина, пыталась унизить Гефестиона, ее нареченный пред ликом Божественного мужчина, был возле той, которая дала ему не только жизнь.
- Мне нравится ваша уверенность в своих силах, - ночной воздух приносил облегчение, словно с его великого жеста, ветер даровал людям неземное блаженство, - это достойно жены Бога. Но… - военачальник всмотрелся в то, что творилось во дворике, хмурясь тому, что долетало до него. Кто-то вновь цеплялся за жалкие потуги доказать свое место в строе фаланг, доказывая ночному гостю (Гефестион не мог понять кто спорил и с кем, отчего становился все угрюмее). – Я прошу вашего разрешения покинуть царицу, оставив в одиночестве. Но я надеюсь, что сон придет, и утро вы встретите более разумными речами. О разговоре я никому не скажу.
Гефестион кратко кивнул, не стал задерживаться, поспешив вниз, дабы наказать спорщиков….
Это был единственный разговор с Аполлонией до сегодняшнего дня.
В походе Александр получил известие, что его жена «тяжела» и скоро он станет отцом. Впервые, во время сложной осады, полководец позволил себе выпить вина, празднуя сие событие. В ту ночь когорта Гефестиона, состоящая из лучших, лично им отобранных солдат, под приказы ослепленного ненавистью командира, пробралась к стенам осаждаемой крепости, вырезав под покровом ночи западную сторону защитников, открыла ворота для Александра. Понимал ли Гефестион все безумие своего поступка? Да, но успех не дал усомниться в горячности военачальника. Они возвращались победителями, с подписанной бумагой правителя того города, присоединить свои земли к уже завоеванным Македонским…
Все ждали вестей из комнаты царицы, где на свет рвался наследник Александра. Но каждый по-своему. В зале с бассейном, в котором плавали обнаженные рабыни, были трое мужчин. Столы ломились от яств, кубков с вином, но никто не притронулся, тенью замерев там, где застал их первый крик той, кто в агонии боли, рожала Великому наследника. Все были уверены, что Александра осчастливят мальчиком. Гефестион стоял возле колонны, прислонившись левым плечом к ней, не сводил взгляда с прохода, тонкий шелк на которой лишь колыхался от сквозняка, но не от руки, которая бы принадлежала человеку, принесшему весть.

[NIC]Гефестион[/NIC]
[STA]Соратник Бога[/STA]
[AVA]http://sg.uploads.ru/d/cpJu9.jpg[/AVA]
[SGN]"В тот миг, когда я, попрощавшись с тобой, поворачиваюсь к тебе спиной, я начинаю скучать и ждать следующей встречи"[/SGN]
P.S. приношу извинения за краткость.

Отредактировано Sheyena Montanelli (2016-05-04 23:19:05)

+3

3

[NIC]Александр Македонский[/NIC][AVA]http://s9.uploads.ru/600Ys.jpg[/AVA]Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,
Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал:
Многие души могучие славных героев низринул
В мрачный Аид и самих распростер их в корысть плотоядным
Птицам окрестным и псам (совершалася Зевсова воля), —
С оного дня, как, воздвигшие спор, воспылали враждою
Пастырь народов Атрид и герой Ахиллес благородный.

Строки, что он заучивал когда-то наизусть и громко, с выражением рассказывал под одобрительное покачивание головы седовласого своего учителя, теперь медленно выплывали из глубин помутневшего от вина сознания, словно те корабли, на которых ахейцы приплыли к берегам древней Трои. Поводя окрест себя налитыми кровью глазами, великий царь, сын бога и властелин половины мира, Александр, прозванный Великим, ждал, как простой смертный, известий из родильного покоя, где второй день корчилась в муках его жена Аполлония.
Между женской половиной и пиршественной залой метались перепуганные, взволнованные посланники, у всех на уме и в глазах было одно: мальчик?
Получит ли сын Зевса, зачатый в грозу и рожденный на свет среди грома и молний, в душную июльскую ночь, долгожданного наследника, которому сможет завещать трон и царство, омытое кровью?
От края до края, куда ни кинь жадного взгляда – повсюду расстилается империя великого Александра! Сотни дорог истоптаны ногами его солдат, десятки народов склонили шеи под мечом Македонца, реки крови и слез были пролиты, чтобы воздвигнуть границы нового царства, величайшего в мире.
- Разве не всё в мире направляется волей всемогущего Зевса? И разве не царь всех богов, владыка Олимпа, обладал мною целую ночь, оставив во мне свое семя? – шипела царица Олимпиада, лаская узкой холодной ладонью голову сына, лежавшую у нее на груди.
Александр дремал, утомленный любовью и лаской, что пьянила сильнее вина, отнимала все силы и волю, ложилась оковами на его руки и ноги, мешая двигаться, как желалось ему самому, думать и поступать. Олимпиада опутала его волю, как её любимые змеи, которых он ненавидел, свивались в тугой и страшный клубок, прячась от дневного света во тьме и прохладе плетеной корзины, всегда стоявшей под царским ложем.
Она сама как змея – такое прекрасное, сильное и гибкое тело, всегда холодная кожа, которую не может согреть самое жаркое солнце. Он тонет в ледяных озерах её глаз, опускается на самое дно, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, пока она глядит ему прямо в душу, оплетает своими руками, оставляет кровавые борозды от ногтей.
Олимпиада, царевна Эпира, его мать и царица, обожаемая и ненавистная. Он любил свою мать так же сильно, как и мечтал избавиться от нее.
Были времена, когда он запрещал ей приближаться к нему. Оставлял одну в Македонии, а сам уезжал, убегал в очередной долгий поход, лишь бы не видеть, не слышать, не ощущать её подле себя. Не желать так страстно и ненасытно, не мечтать задушить…
Но стоило Александру уехать, как вслед начинали лететь письма… Покинутая царица писала их каждый день, возле её покоев постоянно находились гонцы, готовые тотчас отправиться в путь. Каждый день Александр беседовал с матерью, которая в своих бесконечных посланиях властно требовала ответа на всякий заданный ею вопрос. Она помнила всё, о чем спрашивала и говорила, и когда он возвращался обратно – в её объятия и постель, - добивалась того, что он раскрывал перед ней и сердце, и душу.
Она читала его, будто книгу, перелистывала страницу за страницей, что-то вымарывала, перечеркивала, собственной железной рукой бестрепетно вписывала новые строчки.
Сочтя Гефестиона опасным для себя и своей власти над царем, пожелала вычеркнуть и его. Сама подыскала для Александра жену – для этого велела доставить во дворец десятки девушек, дочерей царей и знатных людей,  раздела донага и осмотрела, будто те были простыми рабынями, пленницами, и выбрала младшую дочь властителя Пидны, Аполлонию. И слишком поздно поняла, как сильно ошиблась.
Жена Александра очень скоро возомнила себя великой царицей, повела себя с Олимпиадой дерзко и непочтительно. Сумев увлечь Александра на несколько ночей, решила, что овладела им на всю жизнь, отодвинула прочь и мать, и соратников.
Первым, кто возроптал, был, конечно же, Гефестион. Возлюбленный друг, величайшая страсть, вознесенная над жизнью и смертью, пылавшая в вечности.
Они вместе посетили развалины Трои, побывали на могиле Ахиллеса и его верного друга Патрокла. Олимпиаде донесли, что её смелый сын украсил цветами могилу Ахилла, отдав тем дань уважения и воздав достойные почести герою, от которого вела род его мать. Гефестион же принес жертвы Патроклу. Среди ближайшего окружения Александра тогда распространилась весть, что Гефестион поступил так потому, что желал показать сомневающимся: он любим Александром Великим точно так же, как Патрокл был любим Ахиллесом. Узы, связавшие его с царем, столь крепки, что их не под силу разрубить ни смертному, ни даже богу.
Множество слухов и сплетен ходило с тех пор о царе и Гефестионе, их привязанность возбудила ревность в Кратере, и многочисленные стычки меж ними обернулись однажды нешуточной ссорой. Узнав о случившемся, великий царь немедля вмешался и обрушился на обоих с гневными обвинениями и призвал тотчас им разойтись. После, призвав к себе Гефестиона, он упрекал его в пренебрежении покоем царя, ведь лишись он в тот день Гефестиона, то потерял бы себя самого и смысл своей жизни.
Теперь же между ними пролегла глубокая пропасть. Молодая царица не желала делить власть над мужем ни с его матерью, ни с возлюбленным другом.
Змеи под ложем Олимпиады грозно шипели, предупреждая хозяйку о грозившей вскоре беде. Небо над царским дворцом хмурилось уже несколько дней, всей тяжестью туч налегая на крыши. За эти дни на иссохшую землю не пало ни капли дождя, воздух был жгуч и тяжел, пахло грозой.
Столы ломились от яств и напитков; всяк поднимал здравицу, чествуя великого царя, и Александр, пьянея и хмурясь, мрачно кивал, сжимая в руке золотой кубок. Полулежа на ложе, окруженный прелестницами и рабами, он поглядывал по сторонам, выискивая в толпе приятные лица. Вино перестало его веселить, фрукты превращались под пальцами в сладкую липкую жижу, мясо застывало комьями жира, и Александр, раздражаясь с каждой минутой сильнее, приказал рабам всё убрать и очистить столы. Отыскав глазами Гефестиона, он помрачнел еще больше.
Подозвав раба, он шепнул тому несколько слов. Раб поспешно исчез, пятясь спиной, а спустя короткое время к девушкам, плескавшимся в водоеме посреди залы, запустили живых мурен.  Среди музыки, пьяного смеха и выкриков раздался полный смертельного ужаса истошный женский визг. Чудовищные создания Посейдона набросились на людей, разрывая их на части, выгрызая куски мяса и превращая веселый праздник в безумный кошмар. Присутствующие повскакали со своих мест, бросая встревоженные взгляды на царя и мечущихся в воде рабынь. Но Александр молчал, поглаживая указательным пальцем края тяжелого кубка.
- Что вы стоите? – спросил он неожиданно, поднимаясь с ложа и путаясь в затканных золотом восточных одеждах, в которые полюбил облачаться со времен персидского похода. – Спасайте их!

Отредактировано Jared Gale (2016-04-15 12:01:58)

+2

4

[NIC]ОЛИМПИАДА[/NIC]
[AVA]http://i79.fastpic.ru/big/2016/0412/a6/014f168174cff5148bf2ab71d5ed97a6.jpeg[/AVA]

«Всякая женщина – зло и лишь дважды бывает хорошей: либо на ложе любви либо на смертном одре.» (с)

Олимпиада Эпирская лежала подле своего сына, бережно и  нежно лаская волосы на его голове, перебирая пальцами светлые локоны, которые словно струились между ее пальцев. Она смотрела вперед, прислушиваясь к малейшему его дыханию, к тому, как дрожат его ресницы в полудреме после проведенной с ней ночи.  Мать, любовница, обожаемая женщина – она заменила ему всех, она была для него всем. Она плотно окутала собственного сына своими сетями, стиснула на нем своим руки и ноги, желая, что бы он принадлежал только ей. Олимпиада стискивает тонкими и длинными пальцами его волосы, что бы великий правитель знал, кому должен быть благодарен за свою жизнь, за свои деяния и за своим достижения, что привели его к теперешнему титулу. Великому и могущественному правителю, единственному Богу, которого смели знать смертные. Их повелитель, их создатель, их каратель, и их милостивый государь. Взгляд женщины скользит по расписным стенам, которые напоминают ей почему-то о прошлом. Она прикрывает глаза и улыбается, но улыбка не искренняя, в ней больше желчи и зла, пленительного и смертельного яда, точно так же как и в тех, кто сейчас едва шевелятся, переплетаясь в клубок, прячась от мучительного солнца и духоты, под ложем царицы.
Олимпиада Эпирская, после смерти родителей, отошедшая в правление ненавистного дядюшки была вынуждена подчиняться тому, кто ненавидел ее больше всех на свете. Унижал, все время пытался указать ей на свое место, которое далеко не было приятно самой Олимпиаде. Дядька всеми силами пытался унизить свою племянницу, пытался наказать и отодвинуть еще дальше, сделав чуть ли не рабыней. Девочка не понимала, почему такое отношение заслужила она, но ей ничего не оставалось делать, как подчиняться. Олимпиада помнила, как дядя отдал ее на служение в Храм Диониса, где обряды проводили жрецы. Много времени с тех пор прошло, но юное девичье сознание помнило все до мельчайших подробностей. Помнила Олимпиада и ту встречу, которая полностью изменила ее жизнь. Встречу с будущим правителем  - с Филиппом. Мужчина не смог устоять перед красотой невинной девушки и возжелал ее себе в жены. В третий раз получил добро Филипп, дабы взять девушку в жены. И сами Боги подарили им сына. Олимпиада снова улыбается, чуть опуская голову, касаясь губами невероятно мягких волос Александра. Дыхание его ровное, словно ничего не заботит этого мужчину, который вырос на руках своей матери. Вскормленный ее грудью, к которой он до сих пор с жадностью младенца прижимается губами и лицом, словно это может защитить его от тех интриг, которые плетут за его спиной ненавистники. Она многое совершила ради своего сына, ради спасения  своего мальчика, которого яростно и безжалостно защищала и сейчас. Оберегала и оплетала своими узами, дабы никто не смог поселиться в его сердце, дабы никто не смог управлять им и направить на путь неправильный. Она была его женщиной и его матерью. Она была готова сделать все что угодно.
Защитить от всех, даже от собственного отца. Любила ли она Филиппа? Любила. Но ее любовь навсегда превратилась в ненависть, когда отвернулся от нее ее супруг, когда взор его стал обращаться на молодых девушек, множество девушек, которые были подле него. Не верила и не понимала Олимпия, почему супруг больше не приходит к ней, не понимала, почему ночи он делил с другими. Олимпиада стала ненавистна всем, ее боялись, о ней шептались. А она отдавала свою любовь сыну и своим любимицам - огромным змеям, которые были в точности похожи на нее саму.  Она ночевала с ними, ласкала ладонями их холодную кожу и получала чуть ли не экстаз от близости этих пресмыкающихся. Испугался Филипп своей жены, однажды зайдя к ней в покои,  и завидев,  как его обнаженная супруга лежит в своей кровати. А рядом покоилась огромная змея, чья голова лежала на ее полной молока груди. Не дала любимица Олимпиады подойти близко супругу,  зашипела, ползла к нему, грозясь задушить ненавистного соперника. Ужаснулся Филипп, покинул покои жены и больше не возвращался.
А через какое-то время известие пронеслось над Империей – правитель берет в жены молодую девицу, которая была готова родить ему наследника. Лютая ненависть и ревность затмило сердце Олимпиады, потух тот нежный и страстный огонь, в ее сердце, заменяя его ядовитым огнем ненависти и страха за себя и за того, кого она любила больше жизни – Александра.  Долго металась Олимпиада в поисках выхода, и нашла. Безжалостно отдала приказ на одном из пиршеств перерезать всех родственников ненавистной соперницы. Филиппа убили там же, зарезали новорождённую дочь и его молодую жену. Пешку, которую Олимпиада выбрала для исполнения приказа,  тут же поймали, и приказали казнить. Великая мать и воительница выиграла и этот бой, своими руками посадив Александра на трон, который долго не думая, принял из упавших рук своего отца власть, и с радостью принял ее.
Олимпиада слепо любила своего сына, которому изо дня в ней твердила о том, что он сын не простого смертного, что он сын великого Бога Зевса, который снизошел к ней на землю и овладел ею на холодном полу храма, пустив  в нее свое семя. Мать Александра и сама вскоре стала верить в легенду о божественном происхождении своего сына, а что говорить о мальчике, на которого она имела огромное влияние. Слухи поползли по Империи, люди восхищались, поклонялись и боялись нового Бога, нового правителя и покровителя. А Олимпиада не отходила от своего сына ни на шаг, восхищалась им, управляла и наставляла на тот путь, которым считала верным.
Но не всегда Александр слепо следовал за матерью. Сопротивлялся величественный правитель ее влиянию, кажется, любил так же страстно, как и ненавидел. Старался избегать ее общества, ее теплых и страстных объятий, ускользал на поле битвы вместе со своими войсками. Но и там царица следила за каждым его шагом, неустанно узнавая через письма и гонцов что происходит. А по возвращению сына домой, оплетала снова его своими чарами, и Александр  не мог сопротивляться ей.
Шипят ее любимицы, Олимпиада даже не слышит, а чувствую это шипение, и оно зарождает панику  и тревогу в сердце матери. Опасность надвигается, и она сама чувствует это. Где-то там, на ложе корчится уже, сколько времени в родильных муках жена Александра, молодая царица, которую она сама привела сюда. Олимпиада сделала неверный шаг, первую ошибку, за которою воевала и по сей день. Царица не препятствовала любовным утехам своего сына, спокойно она относилась и к тому, что его ложе разделают не только женщины, но узнав о том, что сердце Александра тронула опасная привязанность к Гефестиону, она поклялась избавить сына от этой обузы. Сама привела в дом множество девушек, которые должны были стать женами сына, сама выбрала именно ту, что сейчас возомнила себя правительницей, возомнила то, что сможет отодвинуть мать от собственного сына. Ухмыляется Олимпиада, лаская пальцами своего сына. Никто никогда не отнимет у ее самое родное. Не для этого она корячилась в муках, дабы дать ему жизнь, не для этого она вскармливала его грудью. Не для его прижимала к груди, не спав ночами, не для этого уничтожала всех, кто близко подбирался к нему и кто мог стать опасностью для него. И сейчас, когда на свет должен был появиться наследник, он был с ней, и это была ее маленькая, но победа, которая предшествовала более могущественной и сильной. Улыбается Олимпиада улыбкой, большей похоже на оскал и сжимает плечи своего сына. Не отдаст она его никому и никогда.

внешний вид

http://i80.fastpic.ru/big/2016/0412/4e/4bd8fb315c15c1aed4221f6ffe703e4e.jpg

Звуки пира, что был устроен во дворце,  доносились и до покоев Олимпиады. Она стояла у окна и смотрела вдаль, прищурившись и обдумывая каждый свой шаг. Она не могла позволить, что какая-то девица может занять ее место. Она всегда и во всем должна быть рядом с Александром, и даже Боги этого не смогут изменить. На руках ее покоится ее любимица, шипит и ластится к ее губам, скользит по щеке своей чешуей, словно самый нежный любовник ласкает ее тело. Оплетает руки, пальцы, но не сжимает и не кусает. Она приручила своих змей, ей был не страшен яд, она слишком хорошо в нем разбиралась еще с тех времён, как служила в храме у Диониса и научилась варить зелья и яды. Постепенно она сцеживала яд со своих змей и употребляла его по несколько капель, приучая организм к смертельному напитку. И теперь не страшны Олимпиаде их яд, да и змеи, словно чувствуя в ней мать, не кусают ее, а лишь ласкают своим тонким и прохладным телом. Так же как и кожа Олимпиады – вечно бледной и холодной, даже несмотря на пылающее солнце. Укладывает в корзину она змею, словно самого любимого младенца, касаясь напоследок ее кожи.
Браслеты, что украшают ее запястья и руки в форме ее любимиц, переливаются золотым светом.  Диадема, что она водрузила на голову, держат тяжелые и густые каштановые волосы, которые оставшимися локонами спадают ей на плечи и ниже по тонкому и кажется не тронутому временем стану. Облачается Олимпиада в чёрную тунику, расшитую золотыми нитками, вдевает в уши тяжёлые золотые сережки, что касаются ее кожи и плеч. Довольна тем, как выглядит она. Довольна тем, какое впечатление она производит на окружающий – ужас и трепет перед царицей, которая держит в своих руках самого Бога. Мягко спускается вниз по лестнице Олимпиада, не присутствовала она с самого начала на пиру, но сейчас она осматривает все внимательным взглядом, дабы понять известия о рождении сына или дочери. Но пока все тихо, веселятся люди и известия о том, что царица родила не приходило. Олимпиада застыла на нижней ступени лестницы, касаясь пальцами мраморного парапета, улавливая движение поодаль от себя. Гефестион тоже здесь, но он не празднует, внимательно смотрит на него царица, внимательно смотрит туда, откуда должны принести известия. Олимпия улыбается, чуть прищурив глаза. Знает мать правителя, как больно сейчас его любовнику, и этого она и добивалась. Никто не смеет быть ближе нее. Никто.
Ах, если бы могла она родить ему наследника, ах, если бы могло его семя прорости в ее чреве. Она бы навсегда избавила себя и его от постоянной угрозы со стороны. Она бы подарила ему здорового мальчика, и их род никто бы не смог испоганить не чистой кровью. Но не давали Боги им детей, бесплодна была Олимпиада, словно сам Зевс ревновал прекрасную женщину к своему сыну, не даря ей больше детей.
Когда раздался первый отчаянный крик, то Олимпиада дернулась, поворачивая голову в ту сторону, где располагались покои, где рожала Апполония. Женщина подумала. Что кричит она. Но когда зал наполнили новые истошные крики, она повернула голову туда, где происходило настоящее кровавое поедание девушек, которые плескались, не так давно беззаботно в фонтане. Олимпиада даже ни одним мускулом не дрогнула,  смотря на эту страшную картину. Люди бросились помогать девушкам, сами боясь за свою жизнь. Гости повскакивали со своих мест, пытаясь понять, что происходит,  и страшными взглядами смотрели на Александра, который встал со своего ложа, облаченный в персидские одеяния. Он любил так одеваться после похода на Персию, и Олимпия отмечала про себя, что именно в нем он великолепен.  В суете тех, кто пытался спасти девушек, она была как статуя, неподвижна и без эмоций на лице, и именно таким поймал ее взгляд Александр, замечая, что мать спустилась на их пиршество.

+2

5

ЗАДАНИЯ
Время тянется как мед, перебродивший в бочке, ставший патокой, кислой, вонючей и сводившей желудок в приступах животной боли. Каждый с трепетом и страхом ждал вестей. Но простое ожидание нарушено.
Гефестион….. узнаете прочитав повествование, а вот Александр смеясь, присаживается возле бассейна, беря с тарелки финик, Олимпиада же пышет гневом, готовая ударить сына. Что остановит ее руку? Александр Молосский получает поднос с виноградом, часть из которого слегка прокисший. Что это: издевка или благодарность?


Каждый уже ненавидел этого младенца, как и любил его как кровь и плоть Александра. Каждый надеялся быть ближе, быть на расстоянии вытянутой руки, чтобы схватит угрозу, которой считал младенца, и держать, управляя государством. Гефестион понимал, что с такой жизнью как у Александра, вечные войны, не приведут к доброй старости, спокойной и умиротворяющей. Каждый поход мог обернуться для царя Македонии последним. Но военачальник слишком сильно любил его, чтобы дать коснуться тела Александра даже стрелой чужеземной, не говоря о приближении к нему на расстояние менее двухсот шагов. Он перевел взгляд на брата Олимпиады. Что таилось в этом задумчивом взгляде? Что скрывал он в своем ожидании вестей по ту сторону занавеса. Олимпиада. Едва он подумал о матери Александра, как ее тень качнулась в отблесках горящих факелов, и женщина словно выплыла из тени балдахина. Гефестион боялся ее, и преклонялся перед ее мудростью. Ненавидел за ту власть, которой она обладала над сыном, что порой ему не удавалось убедить Македонского в неправильности его мыслей. И понимал, что это напето матерью.
Легкий смех рабынь, тихий всплеск воды под тонкими руками красавиц, все это лишь мешало Гефестиону думать. А было над чем. Если Аполлония останется жить, то ему будет очень трудно справиться с натиском женщин, так прочно держащих Александра в своих руках. Но если жену царя ненавидели уже двое, то Олимпиаду ненавидел лишь он. Сколько раз в рисуемом мире он смыкал свои пальцы на е горле, целуя смыкающиеся веки, шептал прощальные слова слащавым голосом, смотря как пальцы судорожно сжимающие постель, ослабевали, оставляя последний штрих на вмятинах ложа, как трепетавшие веки замирают навсегда. В эти минуты переполняла Гефестиона такая эйфория, что возвращаться в суровый мир настоящего, солдату не хотелось.
Взяв кубок с подноса, что стоял подле его ног, Гефестион провел пальцем по краю позолоченной чаши. Пальцы слегка защипало. Значит, это было предназначено ему? Но кто? Кто посмел приправить предназначенное ему вино змеиным ядом, который так неаккуратно плеснули в вино. Он не заметил, кто принес ему такой «подарок», пребывая в мыслях о судьбе всех свершений. Он мрачно посмотрел на Александра, встречаясь с его взглядом. Сегодня они не останутся одни, и завтра тоже. Если судьба подарит ему наследника, то пиршество затянется на несколько дней.
Кто? Он видел взглядом, нарочно обходя стороной Олимпиаду. Она умела общаться с этими тварями, набираясь от них ядовитому искусству отравлять все вокруг, что могло помешать ее власти над сыном. Казалось бы, больше ничего ее не интересовало.
Истошный крик заставил Гефестиона вздрогнуть. В проходе между залами никого не было. Военачальник не сразу понял, откуда эти крики, пока не вышел из-за колонны, так удачно скрывающей его от глаз тех, кто ожидал вестей в столь «теплой» компании.
Бассейн больше был наполнен прозрачной водой, в которой были видны тела рабынь. Он помутнел от разливающейся крови, от бесконечных мельтешений рук казалось бы, вода взбурлила, прекрасные лица девушек исказила боль и страх. Каждая пыталась избавиться от мурен, что атаковали их, пытаясь выбраться из воды, но безжалостно настигаемая тварью, впивающуюся той в ногу или спину, опрокидывалась назад, потонув в кровавой воде. Гефестион отринул от себя кубок, ударяя тот в стену, зло посмотрел на мать и сына. Конечно! Кто еще мог так «позабавиться» и убить время ожидания, как не Александр, прирученный к змеям, находивший в них, как и мать нечто прекрасное.
Схватив стоящий неподалеку от ложа царя щит, Гефестион приставил тот к полу, и не давая выползающим гадам себя укусить, резко приподнимал защиту и тут же опускал на просунувшуюся голову змеи, отрубая. Девушки слабели, источаемые ядом, погружались в кровавую «ванну».
Гефестион брезгливо посмотрел на последнюю, которая пыталась дотянуться до Александра, с мольбой прося спасти ее, увидел, как в комнату вползла любимица Олимпиады. Не долго думая, он схватил меч, и скользя по окровавленному мраморному полу, в мгновение оказался возле гадины, красивой змеи, отливающей изумрудным цветом кожи. Прошептал, занося меч:
- Жаль не могу это сделать с твоей хозяйкой, - опускает остро заточенное лезвие на тело змеи, отрубая той голову. Он понимал, что сделал. Но сейчас нет времени чинить суды, и Гефестион пользовался минутами. Подтолкнув мечом тело змеи, сложил его на внутренней стороне щита, преподнёс «подарок» к ногам стоящей Олимпиады, пристально смотря в ее глаза.

[NIC]Гефестион[/NIC]
[STA]Соратник Бога[/STA]
[AVA]http://sg.uploads.ru/d/cpJu9.jpg[/AVA]
[SGN]"В тот миг, когда я, попрощавшись с тобой, поворачиваюсь к тебе спиной, я начинаю скучать и ждать следующей встречи"[/SGN]

Отредактировано Sheyena Montanelli (2016-05-09 03:20:36)

+3

6

[NIC]Александр Македонский[/NIC][AVA]http://s9.uploads.ru/600Ys.jpg[/AVA]Возглас Александра потонул во всеобщем шуме, потерявшись среди десятков встревоженных, испуганных голосов. Мужчины, а их в зале присутствовало большинство, не решались подойти слишком близко к водоему с муренами и лишь издали наблюдали, как свирепые твари ожесточенно рвут девичьи тела. Распахнув полы многослойного одеяния, великий царь, затеявший эту жестокую забаву, шатаясь, сошел с возвышения, на котором стояло пиршественное ложе и, верно, кинулся бы сам спасать гибнущих женщин, если бы рабы не схватили его под руки и, пав на колени, не стали умолять остановиться и не рисковать понапрасну жизнью.
Александр молча смотрел, как девушки, еще несколько мгновений назад дразнившие его своей красотой, резвившиеся в воде, словно рыбы, теперь тщетно стараются выбраться из нее и стряхнуть с себя кошмарных чудовищ, остервенело выдирающих из их тел куски мяса. Царь беспомощно огляделся; перед глазами всё плыло и заволакивалось кроваво-красной пеленой, в ней тонули и вещи, и люди. Лица тех, кто окружал его, постепенно теряли прежние, знакомые черты, одни вытягивались, другие же сплющивались, превращаясь в уродливые жуткие маски. И у всех были разинуты в немом крике рты. Александр поднял дрожащие руки и прижал их к ушам, надеясь заглушить страшный крик, стоявший у него в голове. Лицо его посерело и покрылось испариной, он дико поводил окрест себя налитыми кровью глазами и сильнее зажимал ладонями уши.
Наконец стало тихо. Опасаясь обмана, царь медленно отнял руки от головы и прислушался. Мурены по-прежнему бесновались в бассейне, вспенивая воду и разрывая добычу на куски. Одна или две танцовщицы сумели выбраться на пол, но мурена, разинув зубастую пасть, рванулась за ними и вцепилась ближайшей к Александру девушке в спину. Она дико закричала, запрокинув кверху голову и бессильно колотя окровавленными руками по каменному полу. 
Кто-то незнакомый оттолкнул Александра, держа в одной руке щит, а в другой - меч, и шагнул вперед, отсекая голову бьющейся на полу мурене.
Рабы подхватили падающего царя, усадили на позолоченный табурет. Откуда-то вынырнул евнух – один их тех, кого Александр вывез из Персии и, упав на колени возле ног царя, взял его руки в свои и принялся растирать запястья. На то, что творилось возле бассейна, раб умышленно не смотрел. Александр же, напротив, не мог смотреть никуда, кроме как на Гефестиона. А тот без отдыха рубил мечом, словно его противником были не мурены, а сама Лернейская гидра.
Отпихнув ногой раба, царь с трудом встал. На одной из нижних ступеней лестницы, ведущей в пиршественный зал, стояла его мать. Издалека Олимпиада походила на мраморную статую, если бы не её глаза, в которых бушевали отблески внутреннего огня. Царица неподвижно застыла, глядя на полный бассейн крови с плавающими в нем изуродованными безжизненными телами. Но Александр не испытывал ни страха, ни раскаяния, ни стыда за совершенный нынче поступок. Люди, столпившиеся вокруг водоема, почтительно склонились перед царицей. Лишь Гефестион не спешил выразить ей свою преданность и почтение. Взгляд македонца был прикован к полу, а в следующее мгновение он вновь взмахнул мечом, но на этот раз головы лишилась не свирепая мурена, а проскользнувшая в зал смертельно ядовитая змея из свиты Олимпиады. Александр в оцепенении смотрел, как бьется её мощное длинное тело в предсмертных судорогах, а плоская голова катится по полу, отброшенная ударом невероятной силы. Эту змею мать звала Анаис и получила её в дар от верховной жрицы богини Геры. Жрица предупредила, что эта тварь чрезвычайно опасна и ядовита и лишь Олимпиада достойна того, чтобы ею владеть.
Александр ненавидел и боялся Анаис больше, чем всех прочих любимиц своей матери. А та частенько ласкала змею, клала на грудь и о чем-то шепталась с ней, поглаживая унизанными кольцами пальцами сплющенную треугольную морду.
Сорвав с шеи платок, он нагнулся, поднял мертвую змеиную голову и заглянул в остановившиеся навеки глаза. В горле заклокотал смех, и Александр без раздумий швырнул голову в жаровню. Запахло жареным мясом.
Царь захохотал и, продолжая смеяться, опустился на заляпанный кровью высокий бортик бассейна. Он не видел, как по лицу его дяди, стоявшего в тени колонны у него за спиной, пробежала короткая судорога, которая, впрочем, могла быть лживой игрой света и тени, не больше.
- Что ты глядишь на меня, выкатив глаза, Птолемей? – спросил Александр, взяв финик с блюда, которое подал ему раб. – Разве не ты говорил, что мне следует чаще молиться богам и почтить их небывалой жертвой, если я хочу получить от Аполлонии сына? Разве не эти слова передал ты мне, посетив храм Амона, ответь?
- Так всё и было, мой царь, - пробормотал Птолемей, выступая вперед и боясь смотреть на царя. - Волю бога я узнал от жреца.
Александр всё смеялся, глядя на приближающуюся к нему мать. Гефестион стоял в двух шагах, ожидая, как примет царица его сегодняшний дар.
- Я отдал богам этих женщин, а Гефестион пожертвовал им змею. Не смотри так сердито, царица… Ты сама должна была отсечь головы всем своим тварям, чтобы помочь Аполлонии разродиться.
Он снова вскочил, лицо его потемнело.
- Что вы смотрите на меня, словно я не ваш царь? Подайте вина…

Отредактировано Jared Gale (2016-05-05 17:17:54)

+3

7

[NIC]ОЛИМПИАДА[/NIC]
[AVA]http://i77.fastpic.ru/big/2016/0505/d0/e5a5bd590f405e694071dadbc9c4a7d0.jpg[/AVA]

Все что сейчас происходило перед глазами царицы, вызывало у нее тошнотворную судорогу внутри живота, которая поднималась к горлу, но она ни на мгновение не дернулась, не опустила взгляд, даже не вздохнула, дабы не нарушать свою величественную осанку, осматривая вокруг себя всех, кто собрался на этом пиршестве. Она, кажется,  даже не слышала крики девушек, которые еще были живы, которые ещё надеялись выбраться из этой западни. Но Олимпиада знала, эти мурены сожрут каждого, до кого смогут добраться. Обглодают до костей и не оставят право на жизнь. Эти твари были созданиями Богов, ужасные и страшные. И мать Александра знала, кто способен на такою жестокость. Кто способен наслаждаться сим зрелищем, не отрывая взгляда. Ее сын.
Женщина давно стала замечать странное поведение своего обожаемого сына, она никогда не показывала этого, но состояние Александра ее волновало больше всего. Какой бы каменной и бездушной не была эта женщина, больше всего на свете она боготворила и обожала своего сына, своего любовника, правителя этого мира. Она знала и верила, что очень скоро Александр завоюет весь мир, и всякий склонит перед ним голову. Так оно и будет, ведь путь ему не смогли преградить даже персы. Александр не был человеком, в его жилах текла кровь Бога, самого величественного и могущественного. Она знала это и верила в это так же отчетливо, как и верила в то, что присутствие рядом с ним Гефестиона и его новой жены губит его, убивает. Она практически была уверена, что ее сын мучается, сходит с ума из-за этих людей, которые пытались вырвать его из ее рук. Олимпиада никому никогда не позволит сделать это. Никогда.
Эта женщина славилась жестокостью, хладнокровием перед теми, кто стоял у нее на пути. Она приказала убить собственного супруга, которого раньше любила, с которым делила ложе, которого ждала с походов. Ее рука не дрогнула, что бы отдать приказ перерезать горло юной девушке и совсем маленькому ребенку. Который только-только начал познавать мир. Олимпиаду боялись все.  Боялись так же сильно, как боятся и ее змей, ее детей.  И эти опасения и страх был оправдан в равной степени, как и ненависть, которую к ней испытывали.
Олимпиада на мгновение оторвала взгляд от происходящего в середине зала, сцепив руки в замок на уровне живота. Ее хитрые и узкие глаза внимательно следили за каждым, хотя могло показаться, что она особо не задерживает внимание ни на ком. Создавалось впечатление, что ее совершенно не интересует тот факт, что там, за дверьми корячится в муках супруга Александра, но она внимательно пыталась расслышать через крики умирающих громкий крики новорождённого младенца. Той опасности, которая нависла над ней сильнее, чем любовь ее ненаглядного сына к  этому солдату.  И пусть Гефестион доставлял неудобство Олимпиаде, она понимала, что он не опасен ровно до тех пор, пока не встал у нее на пути. Александр горяч и юн, ему хочется приключений, ему хочется пробовать что-то новое. Олимпиаду это не касалось, пока не затрагивались интересы ее и ее сына. Реакция Гефестиона не заставила себя долго ждать. Олимпиада увидела, как он метнулся защищать своего царя от тех, кто пытался выползти из бассейна, что бы добраться до еще одной добычи. Словно чувствуя новую и новую добычу. Олимпиада и здесь не дернулась, зная, что ее любимый сын сейчас под пристальной защитой. Как бы то ни было, чувства, которые испытывали друг к другу эти юноши,  приносили и пользу. Гефестион стоял стеной перед опасностью, заслоняя собой Александра, и в бою спасал жизнь ее сыну. Нет, она не была ему благодарна. Она ненавидела его так же горячо, как и всех, кто смел приблизиться к царю слишком близко, ближе, чем она. Но она не могла не отметить, что этот мужчина готов отдать жизнь за Александра.
Что же, однажды у тебя будет такая возможность, Гефестион.
Олимпиада улыбнулась, спиной чувствуя легкое шевеление,  и повернула голову, увидев,  как мимо нее скользит Анаис. Огромная и толстая змея, которая была самой ядовитой среди ее детей. Она была настолько прекрасна, что женщина не могла выразить перед этим созданием своего восхищения. Она не отрывая глаз, смотрела, как в лучах заходящего солнца медью переливается ее чешуя. Как каждая чешуйка скользит по ее телу от движения. Это было настолько завораживающее и прекрасно, что царица на мгновение позабыла, что происходит в зале. Она уже хотела протянуть руку к своей любимице, опуститься на колени и дать Анаис забраться на ее шею и руки. Но первым оказался Гефестион.
Октавия застонала в голос, впервые за долгое время почти сгибаясь пополам, когда острый меч опустился на голову змеи,  и ее тело начало биться в предсмертных судорогах. Что заставило женщину не закричать в голос, она не знала, крик просто застыл немой болью и ужасом в глотке, не давая продохнуть. Перед глазами поплыло от необузданной ярости и ненависти. Олимпиада с силой сжала платье на груди, словно желая вырвать сердце. Она могла равнодушно смотреть на то, как пожирают людей, но она не могла бы передать боль, которую испытывала, когда ее змеи умирали.
Тем более так.
Гефестион словно в насмешку и брезгливо перекинул тело, прекрасно даже после смерти, на щит и почти кинул его к ногам своей царицы. Олимпиада окончательно выпрямилась, излучая полнейшее спокойствие, но лишь смотрящий в глаза мог почувствовать и увидеть то, что испытывала Олимпиада. Энергетика этой женщины была настолько сильна, что говорить ей было не нужно. Но губы царицы сами по себе разомкнулись в яростном оскале. Этот юноша был слишком смел, или слишком глуп, что бы так нагло и открыто смотреть царице в глаза. Олимпиада не на мгновение не отвела от него взгляда.
- В следующий раз на этом щите будет твоя голова, Гефестион, и мне будет все равно, сколько ночей ты провел рядом с моим сыном. – Олимпиада говорила тихо и вкрадчиво. Она не стремилась, что бы ее слышали все. Самый главный слушатель был совсем рядом, стоит только нагнуть голову, что она и делает, сгибая ровно спину, опуская голову к правому уху мужчины. – Ты можешь убить всех моих змей, ты можешь отнять у меня всех моих детей, но запомни…Александр вскормлен моим молоком и воспитан моей рукой. И тебе его у меня не отнять.  – Олимпиада резко выпрямилась и развернулась к сыну, слыша,  как смеется Александр. В этом смехе не было ничего осознанного и человеческого. На какое-то мгновение по телу Олимпиады побежали мурашки. Ее сын сходит с ума, теряет рассудок. Смех отзывался в ее ушах оглушительным ревом, который мешал ей дышать и думать. Запах жаренного мяса пробирался в ее ноздри, вызывая новый приступ тошноты. Это пора было прекращать. И лишь она могла окончить это кровавое пиршество. Несколько коротких, но сильных шагов, которые отзывались в наступившей тишине,  и Олимпиада оказалась рядом с сыном. Он смеялся и смотрел на него совершенно сумасшедшими глазами. Все приближенные царя отдалились от него как могли, словно понимая, что с Александром происходит неладное, может,  он болен? Лишь послушный и верный защитник как всегда был рядом с ним, успел вернуться к нему, пока Олимпиада шла к сыну. Олимпиада не на мгновение не задумывалась, ее рука взмыла вверх и резким ударом опустилась на лицо Александра, заставляя весь зал охнуть и замереть, в немом ужасе. Кажется, даже змеи в бассейне замолчали, лишь только стон еще живых раздавался, смешивая с криками корчившейся в родах Аполлонии.
- Я была должна? Неужели, сын мой? Твоей жене ни один Бог не сможет помочь, если она настолько слаба, что уже которые сутки не может вытолкать из своего тела твоего наследника. Так скажи мне, ради чего, мне жертвовать ради нее своими детьми?  - Олимпиада поймала взгляд Александра и держала до тех пор, пока его глаза более менее прояснились и он стал дышать тяжелее от гнева, но мать видела, что судорожное состояние дикой эйфории проходит, по крайней мере, на время. Олимпиада знала власть свою над сыном, ей было позволено многое, но тем не менее она прекрасно понимала, что ее сын царь, а он и без того слишком страшным образом показал себя придворным.   Олимпиада вскинула руку, но уже только для того что бы коснуться нежным касанием щеки любимого сына, смягчаясь в лице и гладя его гладкую коже пальцами.  Но глаза по-прежнему пылали ледяным огнем. – Ты царь, сын мой. Так веди себя ка царь, а не как разыгравшийся десятилетний мальчишка. – Она прошипела это так тихо, не отводя от него глаза, но ее сын слышал мать, и она это знала. Одернув руку, словно от ожога, она развернулась  рабам. – Уберите это все, и подайте всем вина. – Сама она схватила пальцами  золотой бокал и развернулась в сторону кровавого бассейна, куда впрочем, даже не посмотрела. – Так поднимем же бокалы за великого царя и моего сына. За сына Зевса. За  бесстрашного льва и воителя! И да пошлют ему Боги крепкого здоровьем наследника.  – Олимпиада вскинула бокал, и люди не смели противиться ее зову, вскинули руки кверху, восхваляя своего правителя. Прижавшись губами к бокалу, она сделала глоток. Она не боялась пить вино, яды не были ей страшны. Из–за чаши бокала, она скользнула взглядом по сыну и впилась черными зрачками в Гефестиона.
Я терпелива. Придет время,  и ты заплатишь за то, что посмел отнять у нее жизнь, что посмел решать, кто будет жить, а кто умирать.
Это моя привилегия, солдат.

Отредактировано Terra Gale (2016-05-05 18:32:53)

+3

8

ЗАДАНИЯ
События этой ночи войдут в анналы истории жизни Царя, но сейчас это всего лишь события одной ночи.
Рабыня роняет поднос, когда видит, как из бассейна достают тело ее сестры, истерзанное, с выеденными боками, из которых…. Она в порыве и слезах, поскальзывается на кровавой луже, пачкая подол платья Олимпиады.
Звук ударившегося о пол серебряного подноса вызывает у Александра приступ гнева.


Анаис, как много ты могла бы рассказать, но не сможешь. Ты ведь всего на всего убитая змея. Гефестион смотрел на Олимпиаду, а пальцами ощущал скользкую кожу сползшей туши гада, что так почитала царица. С преклоненным коленом, держа щит, полководец испытывающе смотрел на царицу, которая не смогла скрыть своих чувств, чем порадовала молодого юношу. Доставить такое удовольствие ей он мечтал. И ее сын сам дал ему эту возможность. Руки ее были связаны, рот был запечатан происходящими событиями во дворце, и приказы застыли на устах Олимпиады. Но так явно читались в ее миндалевидных глазах. Он дразнил ее, как укротитель змей играл со своими шипящими детьми.
Да, тебе все равно, только отчего то голос плохо скрывает истину твоих слов. Ты шипишь, тихо, едва тебя слышно. Но мы понимаем друг друга, словно вокруг исчезла вакханалия смерти, что устроил твой безумный сын, словно растворились стены дворца, и мы остались в ночной мгле, одни. Твои слова предназначены мне, и я их слышу. Упивайся гневом, испей до конца саму себя.
- Нежели ее с моих плеч сорвет ваша рука, моя царица? – вкрадчиво ответил Гефестион, ощущая, как аромат ее тела обволакивает его, как ноздри щекочет запах розмарина и еще какого-то цветка, приятно отзываясь внутри пропущенными ударами молодого сердца. – Порой это больше, чем твое ложе приветствовало его.
Военачальник знал, что эпохальность мыслей Александра о завоеваниях передалась от амбиций его матери, впитанная с молоком из ее груди, и Олимпиада связана этим, чтобы так просто уничтожить любовника ее сына.
- Без Анаис твои дети мертвы. Она их мать, а что такое ребенок без матери? – Казалось бы, что Гефестион потерял рассудок, напрямую угрожая той, которая могла лишить его жизни, как своей рукой, так и рукой Бога, правильно направив мысли того. Но не все замыслы воплощены в жизнь ее сыном, и грешная мысль, не раз мелькавшая в голове Гефестиона, вновь возродилась – без советов друга Александр мог остаться без того, что сейчас есть в его руках. Твое молок иссякло, остался только яд, которым ты почиваешь каждого, кто неугоден твоей милости. – Ваша грудь пуста, ваша рука дрожит, ваша власть колеблется под натиском вашего сына.
Смех Александра, безумный, разрывающий сердце любовнику, понимающему, что Македонский сходит с ума, и он не в силах сейчас его привести в чувства, увести и предаться любви, которая порой возвращала Бога к людям. Гефестион обернулся, смотря вслед царице. Он переводит взгляд на чашу, в которой горела голова Анаис, и ноздри стал раздирать запах паленой плоти, плавящейся в языках пламени, легким треском раскраивая череп змеи. Он подошел к чаше, как звонкая пощечина заставила его вздрогнуть. Эта пощечина отозвалась на его щеке огненной волной, что невольно Гефестион коснулся ее пальцами. Все, кто был сейчас в зале, замерли в ожидании событий. Девушки погибшие, то тут то там всплывали в кровавом море, стеклянными глазами, с застывшим ужасом в них, смотрели в потолок каменного свода, мурены появлялись, медленно проплывая меж телами – сытые и довольные. А за порогом этой комнаты, кричала еще одна женщина, в муках рожая на свет будущего царя.
Появление на свет сына Бога будет омыто кровью десяти рабынь, смертью Анаис и пощечиной Александра. По истине лучший дар, что мог отец дать сыну – молодую кровь, избавление от «меча» матери и воспитание, что он еще в чреве чувствует, причиняя матери нестерпимую боль. Он невольно посмотрел на бассейн. Приказ убрать все был более чем тошнотворным. Смотреть на то, как рабы, трясясь от страха, будут вытаскивать наполовину съеденных девушек, страшась, что мурены не до конца отобедали, и стараться не до конца залить пол кровью. Гефестион вновь скрылся в тени колонны, прислоняясь к той плечом, становясь невидимым для царя и его матери. Его обуревали мысли, противоречивые и пахнущие смертью. Убить Олимпиаду он не мог. Тем самым своей трусостью позволяя любовнику оставаться в капкане ее чувств и власти.
Поднос ему поднесла рабыня, которую трясло как на вулкане, что вино расплескивалось по серебру, расплываясь под кубком. Он провел пальцем, кожу не щипало. Он поднял бокал.
- За Александра!
Пригубливая вино, Гефестион смотрел на свою царицу. Ты будешь еще плакать кровавыми слезами. Ты увидишь свет в зареве заходящего солнца, а твои руки будут отдирать от горла того, кто осмелиться прикоснуться  к тебе. Может быть….

[NIC]Гефестион[/NIC]
[STA]Соратник Бога[/STA]
[AVA]http://sg.uploads.ru/d/cpJu9.jpg[/AVA]
[SGN]"В тот миг, когда я, попрощавшись с тобой, поворачиваюсь к тебе спиной, я начинаю скучать и ждать следующей встречи"[/SGN]

Отредактировано Sheyena Montanelli (2016-05-09 03:20:59)

+2

9

[NIC]Александр Македонский[/NIC][AVA]http://s9.uploads.ru/600Ys.jpg[/AVA]Лишь один человек в мире говорил Александру Великому правду в лицо, не боясь вызвать бешеный гнев Македонца и через то лишиться головы. Военачальник Гефестион, правая рука царя, о котором говорили, что поначалу он был дорог Александру юношеской своей красотой, а потом заслугами и советами. Будучи посвящен во многие тайны и страхи своего царя, выросший вместе с ним и с юных лет деливший с Александром не только ложе, но и мечты и победы, Гефестион более остальных имел право советовать ему, но делал это так, будто и здесь следовал воле царя, а не своим желаниям.
Александр настолько привык во всем полагаться на друга, что не мыслил без него жизни, и самая короткая разлука становилась для обоих мучительным испытанием. Гефестион не слал ему писем, не желая уподобляться в том влюбленной тоскующей женщине. Он знал, разумеется, о привычке Олимпиады ежедневно писать Александру, прятавшей за естественным беспокойством матери о здоровье и благополучии сына страх утратить власть над его мыслями и решениями. Олимпиада неотступно преследовала царя, обкладывала, как зверя во время охоты и, чувствуя себя опутанным материнской любовью и заботой, получая от нее сотни разнообразных наставлений, советов и требований, он тщился вырваться на волю, и в этом находил поддержку у любимого друга. Гефестион всячески поддерживал стремление любовника освободиться от власти Олимпиады и сбросить со своей шеи возложенное ею позолоченное ярмо. Находясь вдали от матери, Александр охотнее слушал его, оставляя послания царицы без ответа, а возвратившись обратно, скоро вновь попадал под влияние матери. Он метался между Олимпиадой и Гефестионом, страстно желая, чтобы воцарились между ними мир и согласие, но те и не думали опускать оружие. Напротив, их сражения становились из раза в раз всё ожесточеннее и обещали завершиться лишь с гибелью одного из соперников. Это многолетнее противостояние двух самых дорогих и любимых людей измучило Александра, вытянуло из него силы и опустошило душу. Сердце его было мертво, его не трогали ни жалобы матери, ни упреки возлюбленного, какими бы справедливыми и разумными они ни были. С недавних пор Александр безучастно взирал на их ссоры, отворачивался, когда они пытались сделать его судьей меж собою, уходил и утапливал тоску и горечь в вине. Он много пил, редко спал и подолгу предавался удовольствиям с рабынями. В Персии он увидел множество прекрасных женщин, которые жили в царском дворце и имели там собственные покои. Это место называлось гаремом, а женщины являлись наложницами и женами  Дария. Он раздал женщин персидского царя своим военачальникам и солдатам, которые особенно отличились во время похода, а вернувшись с богатой добычей в родную Македонию, велел матери выделить покои для приехавших с ним наложниц. Всего их оказалось около тридцати, и даже женившись по совету матери на Аполлонии, Александр не оставил новых привычек и по-прежнему устраивал оргии в личных покоях, приглашая для участия ближайших друзей: Гефестиона, Птолемея, Пердикку и Неарха.
Ненависть Гефестиона к царице, ответные выпады Олимпиады, никогда не заставлявшие себя ждать, угрозы, которыми они обменивались в присутствии их общего любовника, лишали Александра остатков терпения. Ему хотелось схватить обоих и с такой силой ударить друг о друга головами, чтобы те раскололись, забрызгав всё вокруг кровью и содержимым черепов. Иногда он представлял себе, как станет душить мать, предварительно совокупившись с нею, душить медленно, вдавливая пальцы в тонкую белую шею, которую, бывало, с упоением целовал, опьянев от вожделения. Глаза его в эти мгновения подергивались пеленой, как у слепого, в животе возникало и росло сладострастное чувство, оно становилось тем сильнее, чем явственнее он представлял лицо умирающей матери – багровеющее, с разинутым ртом и выпученными глазами, слышал булькающие хрипы, когда душа покидает тело.
В мыслях Александр не единожды предавал Гефестиона мучительной смерти, сотни раз казнил его сам, пронзив мечом, перерезав горло, или приказывал остальным разорвать его на куски и сложить бесформенной окровавленной кучей к его ногам. Эти безумные фантазии приводили его в исступление, пробуждали в нем животную похоть, которую не могли удовлетворить и самые умелые и выносливые из его наложниц.
Он страстно желал одного: заставить замолчать мать и любовника, даже если для этого придется вырвать обоим их ядовитые языки и обмотать вокруг шеи как драгоценное ожерелье.
Эти двое измучили его; не сговариваясь и, верно, даже не зная о том, что творят, довели Александра до сумасшествия, отняв у него то единственное, чего он искал и не находил ни у кого из них – покой. Как бы желал он провести несколько часов в спокойствии и умиротворении, отдохнуть от вечных забот и тревог, склонив голову на материнскую грудь или на крепкое плечо любимого друга. Но нет, боги, нет! Они рвали его, как кусок свежего мяса, голодные, нетерпеливые, озверевшие от ярости, набрасывались на него и тащили всяк в свою сторону.
Александр задыхался от ненависти, от детской обиды на тех, кого и вправду любил и кто лишал его даже слабой надежды на покой и счастье. И эта ненависть вырвалась наружу, когда Гефестион казнил любимицу матери Анаис – жалкая, убогая месть, но глядя на исказившееся мучительной гримасой лицо матери, Александр Великий испытал злорадное удовлетворение. Оно возникло всего на пару мгновений и исчезло, когда тяжелая рука Олимпиада хлестнула его по лицу.
Александр замер, ошеломленный, смех застрял у него в горле. С минуту он неверяще глядел на мать, в её бездонные, обуглившиеся глаза, которые прожигали его насквозь, заставляя жалко корчиться под презрительным, уничтожающим взглядом. Слова, которые она произнесла после этого, прозвучали как еще одна пощечина.
Великий царь в смущении опустил глаза.
Олимпиада и теперь повела себя как хозяйка и царица, приказав рабам выловить тела из бассейна, вытереть кровавые лужи на полу и подать всем собравшимся в зале еще вина. Когда она произносила здравицу в честь своего сына, голос её не дрожал и следом за ней, подняв зажатые в руках кубки, воины принялись повторять имя царя. К нестройному хору голосов присоединился еще один – Гефестион, вновь скрывшись в тени мраморной колонны, смотрел оттуда на Александра, высоко подняв чашу с вином.
Служанки, которых кликнула Олимпиада, сновали между пирующими, стараясь не наступить ненароком в кровавые лужи. Рабы из числа наиболее крепких и небрезгливых, крюками вылавливали плавающие на поверхности воды обглоданные трупы и отгоняли от них мурен. Жуткие твари, насытившись, скользили в воде, радуя глаз гибкими и сильными, лишенными чешуи телами, они свивались в тугие клубки и, будто играя, старались ухватить железные крючья зубастой пастью.
Одна из служанок, пробегая по залу, не удержалась и оглянулась на ужасный водоем; рядом на полу на куске белой ткани лежало несколько истерзанных тел. В это время из воды вынули еще один труп – молодой девушки, которой едва ли исполнилось пятнадцать, в короткой тунике, превратившейся в лохмотья, с длинными русыми волосами, облепившими её словно выгоревшие на солнце водоросли. Мурена вырвала у нее целые куски мяса из обоих боков, обнажив внутренности, и они тянулись за ней, перламутрово блестя в сиянии свечей. Это зрелище до такой степени потрясло бедняжку, что она выронила заставленный чашами поднос из рук. Посуда с грохотом покатилась по каменному полу, а рабыня, испугавшись того, что сделала, метнулась вон из зала, но по пути налетела на кого-то из пирующих, едва не упала и поскользнулась в луже крови, забрызгав подол одеяния стоявшей рядом царицы Олимпиады. 
- Госпожа моя, госпожа… - в ужасе забормотала рабыня, падая ниц и подползая к Олимпиаде, чтобы обнять её ноги и уткнуться лицом в сандалии.
Неожиданный грохот заставил Македонца вздрогнуть и затравленно оглянуться. Оттолкнув мать, он подбежал к бассейну и, расшвыряв столпившихся возле бортиков рабов, перегнулся к воде. Там, в мутной глубине, извивались гигантские мурены, поблескивая мертвенными глазками на царя. Одна из рыбин метнулась наверх и замерла, приблизив вытянутую морду к самому его лицу. Несколько мгновений они смотрели друг на друга – человек и порождение мрака, затем мурена медленно раскрыла пасть, обнажив частокол зубов… Между ними еще торчали куски человеческой плоти, а из глубин тела вырывался такой чудовищный смрад, что внутренности Александра судорожно сжались, грозя исторгнуть из себя съеденное и выпитое.
- Мой царь, осторожнее! – вскрикнул Птолемей, схватил царя за плечо и рванул на себя.
Александр смотрел на него безумными глазами и не узнавал.
- Ты мне солгал… - прошептал он наконец, с трудом разжав спекшиеся губы. – Солгал
- Нет, Александр, слышишь, нет, ни за что! – закричал тот, крепко взяв его за плечи, и сильно встряхнул.
- Ты сказал, что подаришь мне сына, Амон! Ты просил у меня жертвы, но взамен не дал ничего… ты солгал! – заорал Александр, стряхивая с себя Птолемея, как котенка и потянулся к мечу.
Отброшенный ударом невероятной силы, диадох Лагид упал навзничь и начал отползать от впавшего в ярость царя. А тот наступал на него, уперев острие меча ему в грудь.
- Сын Громовержца, разве я мог? – забормотал Птолемей, шаря окрест себя глазами в надежде на спасение.
- Слышишь, как мучается в родильном покое моя возлюбленная царица? – спросил Александр, вскинув голову, и тоже прислушался. Все вокруг молчали, внимая диким крикам и проклятиям, долетавшим из комнат, где страдала роженица.
- Разве моя жертва не должна была облегчить её муки и даровать нам сына?
- Я молюсь об этом вместе с тобой, мой возлюбленный царь!
- Громче молись или следующей жертвой станешь ты сам! – рявкнул тот и, забыв о перепуганном диадохе, повернулся к матери.
Он схватил валявшуюся у нее в ногах девушку, намотал её волосы на руку и поднял рывком, тут же приставив к горлу меч.

Отредактировано Jared Gale (2016-05-11 09:35:09)

+3

10

Он устал. Он смертельно устал от нескончаемых криков царицы, которую боги обделили счастьем скорого разрешения от бремени. Устал от частой перемены блюд, от здравниц, следующих одна за другой на протяжении нескольких часов подряд, и от вина, что разливалось по кубкам проворными слугами, едва чаши успевали опустеть. Он устал от давящей, гнетущей атмосферы ожидания, держащей нервы в постоянном напряжении, и от того не позволяющей насладиться радостями жизни, которые, как всегда, в изобилии водились при македонском дворе.
Он помнил тот день, когда впервые ступил под своды этого дворца совсем мальчишкой, приехавшим вслед за сестрой. Здесь он впервые познал вкус вина и ласки женщин, здесь учился военному искусству и здесь обрел старшего брата в лице царя македонского - Филиппа. Супруг Олимпиады и младший брат её, несмотря на разницу в возрасте, быстро нашли общий язык. Царь Македонии знал, что делает, когда позволял любопытному мальчишке всюду следовать за собой. Филипп знал, что пройдет совсем немного лет, и из мальчика, воспитанного при македонском дворе, впитавшего страсти его и обычаи, вырастет верный союзник. И когда пришло время, именно Филипп помог возмужавшему юноше занять трон, принадлежащий ему по праву рождения.
Александр, царь Эпира, дядя правителя Македонии и брат царицы Олипиады, искусно скрывая раздражение и усталость, поднял в очередной раз свой кубок за здравие племянника и залпом осушил его, не почувствовав вкуса вина. Еда, напитки, окружение, богатое убранство дворца – всё опостылело ему. И даже виноград, поданный ему на роскошном блюде, казался прокисшим. Лишь прекрасные юные создания, окружающие ложе молодого царя, снующие меж гостями с подносами и весело плескающиеся в водоеме в центре зала радовали глаз утомленного владыки Эпира. Впрочем, и эту радость сумел омрачить ещё не рожденный наследник. Ведь по его вине царица Апполония корчилась сейчас в муках и сводила с ума своим криком Александра – царя македонского, изнывающего в ожидании и снедаемого страхом неоправданных ожиданий.
Царь Эпира заметил, как племянник отдал распоряжение рабу, а через несколько минут в центре зала, где услаждали взор гостей своей красотой прекрасные рабыни, разыгралось кровавое представление. Александр слышал повеление царя македонского, но не сдвинулся с места, лишь отвел глаза, дабы не портить себе ещё больше настроение неприглядным зрелищем. Он видел кровь, увечья и раны и в мирной жизни, и на полях сражений. Он видел их так часто, что научился с равнодушием взирать на безобразие смерти. Но Александр никогда не мог понять, почему в угоду своим желаниям стоит приносить в жертву красивых, молодых женщин, когда им можно найти куда более приятное применение.
Впрочем, поведение такое было не свойственно царю Македонии, но выгодно царю Эпира. Бледный, тяжело осевший на позолоченный табурет, не имеющий сил отвести взгляда от устроенного им самим кровавого пира морских чудовищ, Александр Македонский выглядел безумцем. Своим поведением, внушающим ужас собравшимся, он готовил благодатную почву для сомнений, что царь эпирский желал посеять в души поданных и соратников племянника своего.
В юные годы, обретя в Македонии брата, Александр Молосский обрел и то, что свойственно всем младшим. Вскормленный нравами македонского двора и амбициями Филиппа, он страстно желал завладеть тем, что принадлежало старшему товарищу. Александр давно желал заполучить царство, доставшееся племяннику, но лишь недавно увидел возможность претворить желание в жизнь. Потому царь Эпира не вмешивался, когда прозрачные воды бассейна стали алыми от крови. Не вмешивался когда отважный и безрассудный Гефестион расправился с любимицей Олимпиады. Остался в стороне он и тогда, когда двое самых близких Македонскому людей вновь вступили в спор о том, кому же из них безраздельно владеть Александром. Но когда разгневанный племянник приготовился вновь сеять смерть на празднике во славу новой жизни, царь Эпира  решил, что время его пришло.
Схватив со стола свой кубок, он нетвердой походкой направился к Александру. Не дойдя нескольких шагов, мужчина остановился чуть поодаль от своей сестры и произнес:
- Довольно на сегодня жертв, мой дорогой племянник! – Александр перевел взгляд на дядю, и царь Эпира подумал вдруг, а действительно ли кислый вкус винограда лишь показался ему? Не было ли это посланием, которое он не смог разгадать? Но не время сейчас. Глаза правителя Македонии горели гневом, и огонь этот грозил спалить любого, вставшего у него на пути. – Пролив столько крови на празднике жизни ты рискуешь навлечь гнев Богов. Послушай! Слышишь, как кричит твоя царица? Сама Рея терпела родовые муки, давая жизнь отцу твоему, великому Зевсу. Так чего ты хочешь от смертной? Настанет час, и сын твой известит нас о своем появлении громким плачем. И близок час тот! Так давай вновь поднимем кубки за здоровье наследника твоего!
[NIC]Александр Молосский[/NIC]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2bQB4.jpg[/AVA]

+3

11

[NIC]ОЛИМПИАДА[/NIC]
[AVA]http://i77.fastpic.ru/big/2016/0505/d0/e5a5bd590f405e694071dadbc9c4a7d0.jpg[/AVA]

Олимпиада стояла ровно, прямо смотря в лицо своему сыну, стараясь понять, почему он так себя ведет. Что случилось с ним, что творится в его голове, что становится ясно – он словно сходит с ума, словно голоса разрывают его голову на части, и чтобы не слышать их он глушит это яростью, ненавистью, кровью. Олимпиаде было совершенно не жаль всех тех, кто сегодня пал жертвами этого страшного обряда, она видела слишком много крови, она собственными руками убила многих, что бы жалеть рабынь. Единственное, что ее волновало – это ее сын. Она смотрела в безумные глаза, не находя в нем того мальчика, которого безумно любила. Она погружалась в них все сильнее и сильнее, отыскивая того властного и сильного царя, которого она воспитала, вскормила собственной грудью. И наконец-то смогла найти. Он сжимался в углу, прятался, словно пытаясь уйти от кого, словно ему все было страшно и непонятно. Она дернула головой, словно заставляя посмотреть на себя, придти в себя и стать тем, кем он являлся, а не безумным сумасшедшим, который убивал направо и налево. Она втянула носом воздух, замечая, как Александр дернул головой следом,  и глаза его на мгновение прояснились, и под взглядом матери он низко опустил голову.
Ей не нужно было слов, ей было достаточно этого взгляда. Она была полноправной хозяйкой Александра, она была его матерью, и никто никогда не посмеет оспорить ее влияние, а посмеет, познает ее гнев, и оказаться в бассейне с муренами тому покажется настоящим раем. Она громко произносит восхваление своему сыну, сыну Зевса, великого Бога, который создал этот мир, обводит глазами зал, внимательно следя за тем, что бы все до единого подняли бокалы и вторили ей. А кто не посмеет, тот отправится следом за этими рабынями. Все послушались царицу,  и зал наполнился гулкими голосами. Олимпиада сделала еще глоток, отходя чуть в сторону, стараясь не обращать внимание на тошнотворное зрелище того, как рабы вылавливали тела и тащили их прочь из зала, а молоденькие рабыни с тряпками старались подтереть полы от крови. В одно мгновение ей захотелось оказаться в своих покоях, на белоснежных и свежих простынях, обнаженной, наслаждаясь компанией своих змей, своих детей. Чувствовать, как они оплетают ее стан, словно лаская, чувствуя,  как шипят ее детища, признаваясь в любви своей матери. Больно кольнуло в области грудины, когда она вспомнила отрубленную голову своей любимицы, и пальцы сами сжались на бокале, но взгляд оставался таким же холодным.
Она перевела его в сторону бассейна, там плавали зажравшиеся мурены, которые сейчас выныривали только для того, что бы поиграть с такими же блестящими крюками, словно доказывая, что и их они не боятся. Порождения Ада, служители Аида, сегодня им было принесено в жертву столько жизней, а молодая царица по сейчас  час мучается в родовых судорогах, не в силах вытолкнуть из себя наследника.  Слабая сука, которая даже этого не может сделать. Быть честной, то Олимпиаде было на руку, если эта тварь не сможет разродиться и сдохнет с отпрыском в своем животе. Она с удовольствием бросит ее на растерзание собакам. Но тогда беды не миновать, и у нее едва хватит сил угомонить и без того сошедшего сума от ожидания сына. Женщина скользнула взглядом по залу и наткнулась на своего брата. Дядя Александра сидел в самом конце стола, стараясь не смотреть на то, что происходило до этого. Он пригубил вино и оставил бокал в сторону.  Брат прибыл сюда вслед за сестрой и стал служить Филиппу, а после смерти того, стал верным советником Александра. Но Олимпиада знала истинные помыслы Александра Малосского, и не подпускала близко дядю к своему сыну. Он, как и многие здесь, стремился освободить трон и занять его место.
Не бывать этому, никогда. Только мой сын истинный правитель.
Олимпиада дрогнула, когда пробегавшая мимо девушка, поскользнулась на луже крови и рухнула на пол, опрыскивая алой кровью подол белоснежного платья Олимпиады. Женщина зарычала, стискивая пальцы в кулаки, наблюдая за тем, как рабыня пала низ и приняла извиняться и целовать ее босые ноги. Олимпиада поморщилась от отвращения, и уже было хотела оттолкнуть девушку, как снова услышала крик Александра. На мгновение перед глазами застыла картина. Ее сын напротив огромной твари, которая высунулась из воды и оголила кровавые клыки. Ей было все равно, кто перед ней, ей хотелось мяса. Аид, нет! Олимпиада уже хотела дернуться в сторону сына, но заметила как мужчина оттолкнул Александра от бассейна, что бы мурена не успела схватить его своими клыками. Она вновь услышала крики Александра, которые сами на себя не похожи, они врезались в уши царицы, заставляя морщиться и содрогаться, словно от приступов рвоты. Краем глаза она увидела, как начали шептаться гости, и как улыбается Александр Малосский и с силой сжала пальцы в кулаки.
Безумец, что ты творишь, неужели ты не видишь,  как сам губишь себя?
В тишине раздались крики царицы, которая мучилась родами, и Олимпиада дернула ногой, отталкивая все-таки от себя рабыню, как щенка. И в этот самый момент Александр оказался подле своей матери, вздергивая рабыню, как куклу и подставляя под горло меч. Олимпиада вскинула взгляд на сына, даже не обратив внимание на полный ужаса взгляд девушки, которой была уготовлена смерть. Олимпиада не будет упрашивать оставить ее в живых, для чего? Она внимательно смотрит на то, как от напряжения дрожат губы ее сына, а в глазах снова ни проблеска разума. Чего ты хочешь, Александр? Ты пытаешься доказать мне, что ты царь? Но это не нужно, я и без того знаю это. Ты пытаешься показать мне какой ты самостоятелен и волен сам принимать решения? Что же, дерзай. Она чуть наклонила голову в сторону, по-прежнему не замечая бьющееся в руках его тело девушки.
- Что ты хочешь доказать этим, Александр? – Голос ее тих и спокоен, но в нем нотка напряжения и раздражения. Ей надоело успокаивать его, надоело усмирять пыл безумного сына. Впервые за долго время она злится на него, злится, чуть ли не шипя как ее змеи. – Хочешь принести еще одну жертву и порезать ей глотку? Режь, мне плевать на ее судьбу. Но вот о твоей судьбе думаю только я, покуда ты сам не соображаешь, что творишь. Посмотри на них, Александр, они собрались здесь, видя, что ты творишь, а завтра они выйдут на улицы города, распространяя весь о том, что мой сын болен, безумен. – Она втянула носом воздух, боясь признаться в этом самой себе. – Или ты пожелаешь вырвать языки всем жителям этого города? Как думаешь, что сделают твои верные люди, когда узнают, что их царь больше не способен управлять им? Бунт, Александр, и тогда даже твой верный слуга тебя не спасет. – Олимпиада поморщилась от боли и горечи только мысли того, что ее сына могут убить. Она хотела обнять его, спрятать ото всех, баюкать на своей груди и убивать каждого, кто приблизится к нему. Но мальчик вырос и все что она может, это лишь держать его взглядом и говорить. Но и слова однажды заканчиваются, как и терпение. Она нежила его, ласкала своим телом, принимала как своего любовника, отдаваясь с такой страстью, что ни одна рабыня не отдается своему повелителю. Но сегодня она отступает, давая такую долгожданную и желаемую волю.
Краем глаза замечая, что к ним подходит ее брат. Что ж, твое слово, Александр.
Олимпиада разворачивается к сыну спиной и уходит в сторону коридора и огромного балкона, ее шаги в тишине уверенные и громкие, никто не смеет что-то вымолвить ей вслед. Она подходит к перилам и перегибается через них, закрывая глаза и с силой стискивая поручень. Безумный мальчишка, ты погубишь себя, всех нас. Она тихо рычит и открывает глаза. Внизу, под ногами торчат огромные острые валуны, которые словно скала стоят у подножья дворца. Олимпиада поднимает руку, что бы убрать локон с мокрого лба и на мгновение замирает.
В тишине раздается оглушительный крик.
Крик родившегося младенца.

+3

12

ЗАДАНИЯ
Вино кончается, рабы напуганы, мурены сыты, а собравшиеся в зале люди устали от ожидания. Да именно от ожидания. Никто не смеет покинуть Царя, не смеют оставить его одного в мире безумия, который сейчас в нем правит бал.
Олимпиада выходи из зала, но звук стали ее останавливает, что она выхватывает меч из ножен стражника. Задохнись мгновением страха.
Александр… Ты полностью зависишь сейчас от меня, - шепчу тебе на ухо.
Александр Молосский роняет бокал в неожиданности, который катится и скрывается под толщей кровавого бассейна. Твой путь преградили рабы с телом вытащенной девушки. Не успеешь.

Безумие это тот мир, который сладок, который манит радужностью красок, мягкостью постели, что не замечаешь одиночества, что оставляешь всех, кого любишь, в иной жизни. Безумие Александра шло из детства. Слишком рано понявший свое превосходство над всем народом, обласканный Богами, защищенный матерью, порой Македонский не мог видеть всего, что творилось вокруг. Мальчик рано познал силу меча, а тот испить крови, едва рука хозяина смогла сомкнуть на рукояти пальцы. Взращённый на боях, что после каждой смерти его вопрошали о даровании жизни или смерти проигравшему, Александр величественно понимал себя и видел лишь, когда высоко поднимал голову. Едва он мог осознавать свою силу, свою власть над народом, будучи еще мальчиком. Гефестион был рядом с другом, сколько себя помнил. Но не разделял его излишней жестокости, той радости от отданного приказа, что приводил к если не смерти человека, то увечьям. Сказать, что это не мудро, значило тогда лишиться головы. И Гефестион молчал. Он виноват в том, что задурманенный кровью разум любовника, не давал тому размышлять, как подобает мудрому Царю. Пример тому, бассейн с муренами.
Тонкий букет молодого вина приятно разливался во рту, язык окрасил им губы военачальника, придавая им еще более аловатый цвет, а едва заметное пощипывание приятно наполняло болью рот. Оказывается, Гефестион прокусил нижнюю губу. Он не успел поднять взор, как почувствовал беду. Александр, склонившийся над бассейном, рассматривал себя в отражении кровавой оды, как к его лицу приблизилась вынырнувшая мурена. Гефестион сжал рукоять висевшего на поясе меча. Не всем позволено носить оружие будучи в окружении царя. А уж тем более, когда вино опьянеет головы всех, кто был сейчас здесь. Шумно вздохнув с неким облегчением, Гефестион вновь вернулся к столбу, в молчании созерцая очередную волну злости в своем любовнике. Олимпиада мешала увести его. Как бы военачальник не ненавидел в открытую мать Бога, он не поспел бы решиться на то, чтобы оттолкнуть ее и выдернуть Александра из мыслей, уводя с собой.
Гефестион вышел из тени, направляясь навстречу ползущему Птолемею, не сводя взора с Македонского, с его безумного, подернутого обманом, взора. Бросив взгляд на отползающего дальше Птолемея, молодой соратник Македонского замер. Теперь жертвой безумия стала рабыня, неповинная, просто оказавшаяся в ненужное время в доступности руки царя. Чтобы скрыть от всех потерю рассудка у Александра под действием творящегося, любовник хотел остановить мужчин, но Олимпиада не выдержав первой творящегося умопомрачения у сына, неспешно, подобная богине, оказалась рядом. Гефестион вынужден был остановиться. Ну что ты ему скажешь сейчас? Какими словами отравишь его воспалённый разум? Он молча вопрошал мать Александра. Ему показалось, что женщина услышала его мысли, или она умела это делать всегда? Ты н дашь людской молве поносить имя своего сына! Бунта не будет, сама подавишь его еще в зародыше, в мыслях тех, кто начнет или надумает судить решения Бога. Так зачем ты сейчас обрекаешь нас всех на гнев Александра своими словами?!
- Не до тостов сейчас, - прошептал Гефестион тихо, медленно подходя к любовнику со спины. Его нужно отрезвить! Но все лишь дальше преподносят словами дар богини Лиссы, отемнение разума, что эта богиня с полоумной улыбкой на губах раздает всем, кто хоть как-то становится слаб перед ней, позволяя захватить себя в ее власть. – Заставь себя очнуться, мой Царь…
Гефестион выхватывает меч, точным движением руки, протискивает его между рукой македонского, что сжимает волосы рабыни, приставляя холодный клинок к горлу любовника.
- Гефестион… - послышался шепот. Его поступок был не менее безрассуден, чем вся творившаяся вокруг вакханалия. Но иного выхода он не видел. И если ему суждено потерять голову сегодня, то пусть это будет во благо народа и самого Александра. Он склонился к его уху, не отпуская взором тех, кто стал приближаться к ним, зашептал: как не прискорбно мне признать, но Олимпиада права. Приди в себя! Узри то, что ты натворил. Твой сын родится вот-вот, негоже так его встречать. Ты весь в крови, твои сандалии пропитались алой «жизнью».
Воин присел рядом с Царем, обхватывая того за плечи, опуская меч на колени любовника, показывая тем самым, что не было у него помыслов убивать того, кого сердце любит больше жизни. И раздался плач младенца. Все посмотрели на проход, где должна появиться главная рабыня, что приставлена к молодой царице.
- Родился. Твой сын кричит, ты же слышишь? – щека к щеке, крепкая рука обнимает того, кто застыл камнем, но грудь вздымалась сильными толчками, удары сердца отливали ритм в ладонь Гефестиона.
[NIC]Гефестион[/NIC]
[AVA]http://cdn-nus-1.pinme.ru/tumb/600/photo/6f/67/6f676acfcf88a3b98b331c26d8e3ad1c.jpg[/AVA]

Отредактировано Sheyena Montanelli (2016-11-13 01:28:46)

+2

13

[NIC]Александр Македонский[/NIC][AVA]http://s9.uploads.ru/600Ys.jpg[/AVA]Я, Александр, сын Филиппа Одноглазого и эпирской царевны Олимпиады. Александр, ведущий свой род от Геракла, появившийся на свет в ту кошмарную ночь, когда безумец Герострат поджег храм Артемиды Эфесской. Сын двух отцов и одной змеи, принявшей облик смертной женщины.
Полубог, получеловек. Рассеченный надвое еще до рождения, лишенный цельности, обреченный на вечные скитания по миру в поисках второй половины.
Не отвергающий ни женщин, ни мужчин, одинаково равнодушный и к тем, и к другим.
Проклинаемый и восхваляемый с первых дней жизни.
Не бог и не человек.

Александр смотрит, как мать приближается к нему, и инстинктивно отшатывается при  виде её искаженного яростью лица. Царица не скрывает, что разгневана поведением сына. Её голос хлещет, словно кнут, и великий воин и царь вздрагивает под его ударами, пятится и отступает, давая Олимпиаде дорогу. Рабыня, ставшая жертвой царского гнева, обмякла и повисла, как тряпичная кукла, на могучей руке Македонца – от страха неминуемой гибели девушка давно лишилась чувств.
После ухода Олимпиады Александр в растерянности повел вокруг себя глазами. Соратники и приближенные спешили опустить головы, избегая открыто встречаться взглядом с царем. Никто  из них не осмелился бы покинуть пиршество без его дозволения, но каждый мечтал поскорее выбраться отсюда и избежать опасности пасть жертвой  потерявшего рассудок царя.
Кто бы рискнул приблизиться теперь к Александру, успокоить его  и заставить опустить меч? Брат царицы Олимпиады, тоже Александр из Молосса, подносит племяннику им самим наполненный кубок, напоминая о поводе к пиршеству. Македонец молчит, не сводит с родственника тяжелого отупевшего взгляда. Шум в ушах и багровый туман, заволокший глаза, мешают ему вникнуть в суть речей, к нему обращенных. Ему думается: дядя шутит над ним и смеется, и затянувшиеся роды нисколько его не тревожат, ведь коль скоро племянник остается бездетным, его трон по праву наследования перейдет ближайшему родичу. Александру Молосскому, верно, горек сей праздник, а вино по вкусу не слаще ослиной мочи. Будто молния озаряет мрак, окутавший разум молодого царя, и в этот миг он ясно видит перед собой предателя и лжеца, скрывающегося под маской верного друга.
- Мой сын не торопится появиться на свет, - с трудом разлепив спекшиеся губы, выдавил Александр. – И я не видел, чтобы ты молился богам, дядя. Или ты просил их о другом?
Обвинение, грозящее смертью любому, кто навлек на себя подозрение в предательстве и измене. Шепот множества голосов проносится по залу, подобно порыву леденящего ветра. Но не слова, брошенные царем своему дяде, стали тому причиной, а отчаянный поступок любимца Александра, военачальника Гефестиона. Презрев опасность и страх, он возник у царя за спиной и приставляет меч к его горлу. Мгновение – и глаза властелина полумира расширяются, а верхняя губа начинает мелко подрагивать.
Солдаты, явившиеся на крик, окружают их плотным кольцом, не решаясь, однако, подойти ближе. Ибо кто же решится напасть на Гефестиона, зная, как сильна любовь Александра к другу своей юности? Ни многочисленные подруги Македонца, ни его жены, ни даже царица Олимпиада не смогли  разрушить их единство. Коснуться Гефестиона мечом означало верную гибель, но как быть теперь, когда военачальник посягал на жизнь самого царя?
Крик новорожденного, раздавшийся в напряженной, оглушающей тишине, заставил Александра очнуться, а Гефестиона – опустить руку, сжимавшую меч. Объятие любимого друга было красноречивей любых слов, какие тот мог сказать в свое оправдание. Дерзость и решительность сыграли воину на руку; испытав сильнейшее потрясение, Александр Великий вновь обрел ясность рассудка. Оттолкнув от себя бесчувственную рабыню, он повернулся к любовнику и, взяв за плечи, прижал к груди.
- В тебе одном смысл моего существования, - проговорил он неслышно, целуя военачальника в лоб. – Никогда не сомневайся в моей любви, как я не сомневаюсь в твоей.
Взяв его руку, он прижал её к тому месту, где билось сердце.
- В этой груди твое сердце. Никто не коснется его.
Взглянув в ту сторону, куда были обращены взгляды большинства присутствующих, Александр потянул друга к дверям, ведущим из зала. Навстречу им бежала простоволосая рабыня, прислужница Аполлонии. Увидев царя, который по-прежнему крепко обнимал любовника за плечи и широко улыбался, она повалилась на колени и закрыла голову руками.
- Мой царь… боги, боги…
- Говори, кто родился? Жива ли моя царица? Ну же, отвечай! – потребовал Александр, но женщина в ответ разразилась такими отчаянными рыданиями,  что у многих похолодело в груди и от дурного предчувствия сжалось сердце.
- Помилуйте нас, боги, - торопливо зашептал Птолемей, выходя вперед и не решаясь приблизиться к царю.
Пока Гефестион рядом, он сумеет усмирить гнев Александра, если боги вновь нашлют на него помрачение ума. Но Лагид не желал совершенно уступать первенство Гефестиону, ревнуя к той близости, что была у него с царем.
- Осуши слёзы, женщина, - прикрикнул диадох на рабыню и пнул её ногой в бедро. – Отвечай поскорее, кто родился? Видишь, мы ждем! Это сын?
- С-сын… мальчик… - простонала та, и когда обрадованный царь устремился в покои роженицы, обернулась и крикнул ему вслед: - Их двое!
Рабыни при появлении Александра бросились врассыпную от ложа, оставив царицу одну. Она лежала бледная и едва живая от усталости, на полу лежало кучей окровавленное тряпье, которое не успели убрать. Рядом с ложем стояла позолоченная колыбель, над которой склонилась повитуха. Она была так же бледна, как и молодая мать. Когда повитуха подняла голову, губы у нее тряслись, а в глазах застыл ужас.
- Дайте мне сына… - запинаясь, потребовал молодой царь и, не обращая внимания на встревоженные лица служанок, попрятавшихся по углам комнаты, нагнулся над колыбелью.
Дикий рев, вырвавшийся у него, отразился от стен и заставил Аполлонию испуганно скорчиться на занавешенном ложе.
Бросив ребенка повитухе, он принялся срывать куски разноцветной ткани, свисающей с потолка, и расшвыривать их, пока не добрался до рыдающей Аполлонии и не схватил ту за горло, сдавив с такой силой, словно собирался сию минуту задушить..
- Что за чудовище выросло в твоей утробе?! Где мой сын, что ты сделала с ним, говори! Говори-и-и!!!
Рядом плакала старуха, прижав к себе странное существо, похожее на человеческого младенца с двумя сросшимися головами. Существо это было, по-видимому, живым, потому что оно шевелилось в пеленках и причмокивало, ища материнскую грудь.
Птолемей, остановившийся на пороге, в ужасе глядел на происходящее, не в силах ни двигаться, ни говорить и, борясь с тошнотой, беспомощно переводил взгляд с Гефестиона на Александра и обратно.

+2

14

[NIC]ОЛИМПИАДА[/NIC]
[AVA]http://i77.fastpic.ru/big/2016/0505/d0/e5a5bd590f405e694071dadbc9c4a7d0.jpg[/AVA]

Олимпиада стояла на небольшом балконе, стискивая перила тонкими бледными пальцами, наблюдая,  как они становятся белоснежными, и чувствуя как от них отхлынывает кровь. В ушах все еще стоял голос ее любимого сына, полностью лишенный разума и осознания того, что он творит. Женщина никогда не славилась добротой своего сердца, ее все боялись так, что никто не смел и произнести хоть слово ей в противовес, кроме ее собственного сына и этого наглого выскочки, который терся подле ее любимого сына. Олимпиада всегда несла на своих плечах дурную славу, после того, как жестоко расправилась с собственным мужем и его молодой женой, носившую в своем чреве ребенка. Тот кровавый пир помнили все, и слухи и мольбы доносились по сей день, хотя прошло уже много лет. Но Олимпиада никогда не убивала в свое удовольствие, она никогда не травила рабов ради развлечения, и даже если ее любимые детища требовали пропитания, она преподносила им животных, хотя могла позабавиться, смотря, как огромные существа убивают людей. Про рабов никто не вспомнит, но даже несмотря на жестокость женщины, у нее мороз шел по коже, стоило ей подумать об этом. А сейчас, сейчас она наблюдала жестокую картину того, как ее сын ради развлечения пустит в бассейн этих мурен. Да, он говорил, что это подношение Богам, но…Олимпиада тряхнула головой, старясь прогнать мерзопакостное ведение и вытравить из носа память о том, что чувствовала, когда кровь растекалась по полу.
Обвернувшись через плечо,  мать Александра увидела, как Гефестион был в непосредственной близости от мужчины, как заглядывал тому в глаза,  и казалось, что они прям здесь поддадутся порыву собственной страсти. Олимпиада глотнув горячий воздух через нос и снова отвернулась, буровя глазами горизонт, который был виден далеко от сюда. Она могла простить сыну все, она могла понять желания своего мальчика, но это. Она не могла поверить, что кто-то занял место в  сердце Александра. Кто-то кроме нее. Это было ужасно, мерзко, противно настолько, что только от одной мысли ее выворачивало наизнанку в приступах рвоты. Она безумно хотела сжать свои пальцы на горле этого подонка, который смел свысока смотреть на нее, который смел касаться тела ее сына и трогать его сердце. Который вызывал бурю эмоций в душе Александра. Сжимать пальцы и смотреть в глаза, видеть, как он задыхается, и наслаждаться этими мгновениями вечность. Это был единственный случай, когда Олимпиада лично наблюдала за тем, как он будет умирать, вернее она сама бы убила его. Своими руками.  Но с другой стороны…Женщина нагнула голову, и тронула тонкую цепочку, которая висела у нее на груди. Цепляя пальцами,  она вытащила на свет из-за округлых бугорков груди небольшой флакончик. Могло бы показаться, что это простое украшение, кулон, который она носила всегда с собой. Но только лишь она знала содержимое этого стеклянного сосуда. Смертоносный яд, который убивает через несколько суток. Медленные и не вызывающий никаких симптомов отравления. Он поражает организм медленно, ползет по венам до самого сердца, и бьет прямо в цель,  не давая надежды ни какое спасение. Она носила этот флакон всегда с собой. Носила и берегла, так же как и мысль о том, что время Гефестиона скоро истечет, и случится это очень скоро.
Но когда раздался крик родившегося ребенка, который смешался с моментальным криком людей вокруг, Олимпиада словно вынырнула из забытья, поднимая голову, смотря в сторону места, где корячилась роженица. От туда бежала служанка, спотыкалась, падала и чуть ли не на карачках ползла дальше, дабы принести повелителю весть. Но от зоркого взгляда царицы не укрылся ужас, который растекался на ее лице с каждым новым шагом, который она делал  к Александру.
Что-то случилось.
Олимпиада чутко чувствовала такие моменты. Она понимала, что такие долгие и мучительные роды не могут принести пользу ни матери, ни ребенку. Значит, с наследником что-то случилось. Почему-то губы Октавии скривились в радостной улыбке. Дадут Боги ей не придется ничего делать, что бы избавиться от этой шлюхи и ее выродка. Пусть сам Александр убьет ее своими руками, если она родила нездорового ребенка. Олимпиада знала характер своего сына, она знала, что Александр не способен испытывать всепоглощающую любовь к своей жене, это был не тот случай. Так же он ждал появление сына только как будущего наследника, свою гордость, которому сможет передать трон. Но если что-то пойдет не так, если бы родилась девочка, то он собственноручно убил бы ее прям там, или навсегда отправил из дворца, отдав рабам. Она не учила его любить кого-то еще кроме нее самой, она не вложила в его голову понятия любви к тем, кто рядом с ним. Только она. Только та, что воспитала его, что дала ему жизнь. Та, что обнимает его ночами, оплетая своими сетями. Но Александр преподнёс ей страшный подарок, воспылав страстью и любовью к мужчине, который сейчас был подле него,  не отходя ни на шаг. Олимпиада, вздохнула, сжала флакон и снова спрятала его в вороте своего платья и развернулась, дабы видеть своими глазами картину, которая разворачивалась в середине зала. Рабыни бормотала что-то и плакала, ее отчаянные всхлипы были слышны даже царице, и Олимпиада хмурилась все сильнее, пытаясь понять, что все-таки произошло.
Сын.
Олимпиада вскинула голову, прищуриваясь сильнее, завидев,  как Александр и его подданные метнулись в сторону покоев, где рожала женщина. Оттолкнувшись от небольшого заграждения, Олимпиада плавно поплыла в ту же сторону, никуда не торопясь и не привлекая к себе внимания. Она словно тень проскользнула между людьми и остановилась у входа покои. Да и ее мало кто сейчас замечал, все были  увлечены тем, что бы увидеть, кто родился у императора. И сам Александр, не отрываясь, смотрел на колыбель, в которой покоился его наследник.
Но отчаянный крик, даже скорее рев заставил Олимпиаду дернуться и вскинуть голову, переводя взгляд на то, что Александр судорожно бросил старухе, словно эта была ядовитая змея. Олимпиада не смогла сдержать протяжного стона, завидев то чудовище, что было на руках повитухи. Оно шевелилось и издавало какие-то звуки. К горлу подступила тошнота и ужас. Как? Как от ее сына мог родиться такой…такое убожество. Боги покарали его? Боги нанесли на него страшное проклятье? О, Зевс, за что ты так со своим сыном? Ком встал в горле, но Олимпиада, не отрываясь, смотрела на родившегося младенца, а в голове зарождалась настоящая буря, которая выплескивалась криками собственного сына. Александр словно снова сошел с ума, он срывал платки висящие на стенах, пробираясь в жене, и сейчас Олимпиада совершенно не хотела его останавливать.  Сильные пальцы царя схватили шею рыдающей женщины, и Олимпиада зашипела, чувствуя прилив какой-то злости и силы. Эта девка не смогла родить ее сыну наследника. Нормального ребенка. Ее чрево было отравлено, проклято. И единственная плата за такой грех была только смерть. А для самой Олимпиады будет только лучше, что бы Александр сам удушил супругу. А уж с этим выродком она справится.
Где-то в ногах причитала рабыня, сжимаясь в комок, бормоча что-то о том, что это проклятье божье, что на этот дом наложено проклятье. Олимпиада нагнулась и пнула рабыню, что бы та не плела лишнего. Но мысль об этом крепко зародилась в голове. Если слухи о том, что здесь родился урод,  расползутся по городу, то восстанию не миновать. Никто не простит рождения чудовища, проще оповестить всех о том, что ребенок родился мертвым. Или…Сделать так, что бы испуганная жена сама сбросилась на камни, держа в руках свое проклятье. Все будет просто. После родовых мук, у женщины помутился рассудок и она выбросилась с балкона. Олимпиада блаженно улыбнулась, прикрывая глаза, совершенно не замечая того ужаса, что творился вокруг.
Ты все равно будешь моим, мой сын. И ничьим больше, и я об этом позабочусь.

+3

15

Александр Молосский замер с протянутым кубком, когда послышался плач. Он все это время стоял и ждал, кто же осмелится тронуть Гефестиона, оттащить зарвавшегося юнца, так смело претендовавшего на место подле царя, не страшась ни мести царицы, ни охраны, которая уже приближалась осторожной поступью, боясь, что, спугнув военачальника, могут дать тому дернуться и наточенное лезвие меча коснется шеи Александра. Ему было на руку ссора всех троих, что могло привести к родственной резне. Тогда путь к трону был бы для него самого открыт.
- Заблуждение в твоем взоре я читаю, - спокойно отозвался Молосский, откинув кубок в сторону, но тот поймал находившийся рядом раб, лишь несколько капель расплескалось по мраморному полу, сливаясь с кровью, которая узорами расползалась под ногами. – Боги наградили тебя силой и умом, так посмотри на меня, узри то, что так тщательно пытаешься отринуть в мыслях, видя во мне того, кто первых рядах желал тебе несчастий.
И дав, Царю мгновения, чтобы тот смог отпустить дядю в мыслях, покрыв его образ тенью, забыв на время о нем, Александр отошел к ложу, на котором недавно возлежал его племянник. Молосский умел ждать, умел скрывать свои истинные намерения и чувства, убеждая всех вокруг в своей любви и заботе о Боге.
Все дальнейшие события стали развиваться столь стремительно, что ему оставалось лишь созерцать, а потом пройти в комнату, где лежала юная царица, избавившаяся от бремени, тихо рыдала, со страхом смотря на входящих. И когда его взор увидел порождения ее чрева, Молосский едва не воскликнул от мерзости, что копошилась в пеленках, кряхтя, сомкнув губы. Такого никто не ожидал. Его взгляд уловил движение Олимпиады…

Казалось, время застыло, как это бывало с ними, едва рука касалась тела Александра, и Гефестион лишь обнял его, прижимая к себе. Эти объятия, горячие и сильные, скрепляющие двух молодых людей, двух различных по происхождению, но любящих друг друга сильнее жизни. Гефестион мог в этом поклясться даже на костре, если Александр услышит свою мать и отправит любовника сгореть в пламени. Гулко ударился палаш о пол, когда жадные объятия сжали военачальника. Его взор пылал, и он готов был утонуть в очах Царя. Слова, эти слова слышали лишь они, Гефестион ловил каждый вздох, с которым Александр говорил, лаская слух любовника.
- Это дар небес любить тебя, мой друг, - прикрыв глаза, молодой мужчина слегка сжал плечи того, в ком был смысл его существования, кто дал ему в этом мире все, даровал самое ценное – себя.
Изумленный новостью, что наследников двое, увлекаемый Александром прочь от кровавой «лужи» и копошившихся возле нее рабов, Гефестион остановился, не смея войти в покои царицы. Эта новость не его, и мешать радоваться ей он не смел мешать. Он всегда помнил свое место, как трудно ему доставшееся, но так легко он мог его потерять. И согласен был лишь во имя жизни Македонского это потерпеть, ради его жизни, чтобы продлились года его жизни, но никак более. Оттого и Олимпиада была ему не страшна ни в своей любви, ни в своем гневе, так как они оба заботились об Александре, по-своему.
Но Боги ничего не дают просто так, их усмешка над молодым правителем была жестокой. Ему не надо было приближаться, чтобы увидеть чудовище на руках любимого. Теперь ему стало понятно странное, не радостное поведение рабыни, там, в зале, скованная страхом, она едва могла говорить. Его взгляд упал на Аполлонию, скорчившуюся на ложе, поджимая ноги к себе, пыталась из последних сил отползти от разгневанного Александра, не дать тому себя зацепить. Каждый в этой комнате понимал, чем грозило появление на свет такого урода. Гефестион посмотрел на Птолемея, понимая, что тому лучше было бы скрыться сейчас с глаз Царя, но того приковывал к месту животный страх. Не верил Военачальник в то, что тут не обошлось без молитв Богам в просьбах сгубить Александра.
Краем глаза он увидел, как один из рабов попятился спиной к двери, затравленно смотря по сторонам. Рука потянулась к поясу, но там болтались лишь пустые ножны. Молосского он тоже не видел, поэтому рассказать быстро не получится о своих подозрениях. Он резко потянул ремень, стаскивая ножны прочь, обмотав кулак кожей. Сейчас утешением он быть не мог, так как его сердце заполнило чувство гнева, необузданное, резкое и жаждущее быть утоленным. Гефестион выскочил в коридор, расталкивая столпившихся вельмож и рабов, стараясь не упустить юркнувшую в одну из дверей проходов тень. Его пытались остановить, спросить, но военачальник лишь рычал и распихивал всех в стороны, отвешивая удары. Он торопился, пока Александр не сошел с горя с ума и не начал крошить всех. Вбежав в длинный коридор, Гефестион услышал, как стукнуло что-то недалеко от него, и, стараясь не потерять места звука, пошел вперед, вслушиваясь в тишину. Едва он поравнялся с одним из проходов, как чье-то нервное дыхание буквально ударило в сознание. Медленно, будто сам предвкушал расправу, он вошел в комнату, которая оказалась опочивальней главной рабыни, которая прислуживала Олимпии.
- Анаис, выходи, - Гефестион осмотрелся, находя под упавшим тряпьем навершие рукояти меча. Рисунок был знаком ему. Здесь был страж храма богини Эриды. Но Эрида из зависти к красавице Афродиты, пожелала, чтобы ей служили мужчины, а для женщин отводила роль помощниц в поиске жертв. – Ты желаешь, чтобы я выволок тебя отсюда за волосы?
Гефестион скользил по полу комнаты, настороженно озираясь, не зная кто тут и откуда могли быть нанесены удар.

[NIC]Гефестион[/NIC]
[AVA]http://cdn-nus-1.pinme.ru/tumb/600/photo/6f/67/6f676acfcf88a3b98b331c26d8e3ad1c.jpg[/AVA]

Отредактировано Sheyena Montanelli (2016-11-13 01:29:07)

+3

16

[NIC]Александр Македонский[/NIC][AVA]http://s9.uploads.ru/600Ys.jpg[/AVA]Отчаяние, безбрежное, как океан, захлестывало великого царя, в один миг осознавшего всю тщетность своих надежд, по воле жестокого рока превратившихся в пыль. Еще несколько мгновений назад Александр являлся центром этого мира и мнил себя превыше смертных, почитал ровней богам-олимпийцам, а сейчас он – презираемый всеми отец ужасного сына, чудовища, будто явившегося на свет из холодного сумрака Тартара.
Отвратительный монстр, прижатый к груди кормилицы, ворочался в пеленках, отыскивая сосок и, не найдя его, разразился голодным плачем. Грудастая молодайка, приведенная во дворец старшей рабыней, испуганно глядела на толпившихся в опочивальне мужчин. Одолеваемая сомнениями, она никак не могла решиться накормить ребёнка, опасаясь навлечь на себя гнев царя или великой царицы. Но Олимпиада молчала и не переставала следить за сыном. Александр бесновался, желая вытрясти из жены правду о том, как был зачат столь ужасный ребёнок.
Аполлония надрывно рыдала, тщетно стараясь оторвать от себя руки мужа, душившие её. Македонец хрипел, пена пузырилась в уголках перекошенного гримасой отчаяния рта, но никто не посмел оттащить его от преступной царицы. В том, что Аполлония была виновата, не усомнился никто, ибо откуда же было взяться чудовищному младенцу, как не от греховного союза с божеством из подземного мира? Кто из пресветлых богов, живущих на вершине Олимпа и пожелавших сойтись с женщиной смертной, наградил бы возлюбленную таким ужасным ребёнком? Лишь обитатели мрака, что входят тайно к спящим девушкам и честным жёнам и совокупляются с ними, когда их мужья находятся  вдали от дома, способны зачать подобного им самим монстра.
Мысли, подобные этой, промелькнули у многих из тех, кто явился следом за царем в родильный покой. Жалостью прониклись некоторые и самые жестокие сердца, но ни один из мужей, смелых в бою, не нашел в себе достаточно храбрости, чтобы встать между правителем полумира и его несчастной супругой. Все стояли поодаль и смотрели, как Александр кричит и душит жену, и отводили смущенно глаза.
Кое-кто втайне надеялся, что Олимпиада, устав лицезреть безумства великого сына, остановит его одним верным словом, но царица безмолвно взирала на расправу, которую Александр учинял над родившей уродца супругой.
Сопротивление Аполлонии становилось слабее с каждым уходящим мгновением; она задыхалась, но не желала закрывать глаза, царапая взглядом искаженное яростью и отвращением лицо любимого мужа. Что бы ни было между ними, сколько бы унижений она не терпела, молодая царица по-прежнему любила мужа, которого выбрали для неё отец и великая царица. Мать Македонца, чье имя вселяло трепет в сердца и самых прославленных воинов, накануне смотрин позвала царевну к себе и, кликнув рабынь, велела им раздеть молодую женщину донага. Восседая в золоченом кресле с огромной змеей на коленях, она глядела на Аполлонию не мигая, как та змея, что с тихим шипением ползла у нее по груди. Олимпиада ласкала змею узкой смуглой рукой, и перстни, которыми были унизаны её пальцы, хищно вспыхивали и переливались в свете факелов, развешанных по стенам. А жуткая тварь лизала ей шею раздвоенным языком, её голова мерно покачивалась напротив улыбающегося лица великой царицы, и Аполлония чувствовала, что вся покрывается липким потом.
Она надеялась, что Олимпиада останется довольна осмотром и расскажет о ней сыну. Два дня назад Аполлония тайком видела Александра и с тех пор не переставала молить богов о помощи. Пока остальные девушки разбирали привезенные наряды и украшения, царевна каждое утро бегала в храм Афродиты и оставляла на алтаре нехитрые свои подношения. Она надеялась, что богиня откликнется на её мольбу и поможет смягчить сердце Олимпиады и её единственного сына. Могла ли она тогда знать, что благосклонная улыбка Киприды обернется для неё смертельным оскалом, когда долгожданный плод их с Александром любви явит всем страшную истину – чрево Аполлонии проклято, она не смогла родить Македонцу наследника.
Что это - оплошность богов или издевка судьбы, сулившей так много юной царевне из Пидны, и не давшей ей ничего, кроме обманчивых обещаний да нескольких жарких ночей, наполненных мучительной страстью? За что наказывают её боги? Разве не была она верной и честной женой, не делила безропотно мужа не с женщиной даже, а с любимейшим, преданным другом? Не смиряла сердце и гордость настоящей царицы, когда приходила в покои к Александру и заставала там Гефестиона, возлежавшего вместе с царем на неубранном ложе? Не проглатывала молча обиду, когда возлюбленный супруг в её присутствии осыпал своего военачальника ласками и поцелуями и, не в силах сдерживать страсть, у неё на глазах предавался любви с Гефестионом? Тот, кого все в мире величали богом, возводили в его честь храмы и приносили богатые жертвы, не стыдясь ни богов, ни людей, оставлял жену, чтобы развратничать с родной матерью!
Но Аполлония всё сносила молча, ни разу с её уст не сорвалось и слова упрёка. Александр – её бог, владыка и царь, возлюбленный муж, хоть и неверный и лживый. С великим трудом исполнял он свой супружеский долг в те часы, когда заходил в её спальню. Аполлония видела, что муж не желает её, она была ему противна как женщина. Что стало тому причиной – давняя привязанность к Гефестиону или клевета матери, только молодая царица всё реже видела мужа и всё чаще оставалась одна, коротая дни и ночи на женской половине дворца. В гинекее царили одни женщины, ткали с рассвета и до заката, развлекали себя в бесконечные часы скучной работы песнями и разговорами. Да только и прежде, живя в родительском доме, Аполлония испытывала отвращение к ткацкому станку, за которым, бывало, сидели, сгорбившись, её мать и все десять тёток. Став женой Александра, она надеялась разделить с ним и ложе, и власть, мечтала, что её место будет всегда рядом с мужем. На пирах она станет возлежать подле царя, слушать хвалебные речи, воспевающие храбрость и военные подвиги божественного Македонца и немеркнущую красоту его любимой царицы.
Все надежды удержать рядом с собой Александра пошли прахом, едва миновал год после свадьбы. Сначала она потеряла мужчину, затем лишилась царя. Кто она теперь? Ненавидимая всеми царица, преступная жена, обуза, от которой впору избавиться, разбив её голову о каменные ступени?
Она зовет Александра, впивается острыми ногтями в запястья, но муж, потерявший надежду стать наконец-то отцом, не слышит её и лишь сильнее сдавливает пальцы.
Кровавая пелена застилает глаза, заволакивает мир багровым. Аполлония бессильно хрипит, цепляется немеющими пальцами за руки мужа – и падает, катится куда-то вниз, в темноту, кричит беззвучно и громко, пока хватает голоса и сил.
- Мой царь, молния ударила в крышу дворца, твой конь разбил стойло… конюхи в страхе разбежались, они говорят, Буцефал сейчас мечется по двору и ищет тебя, Александр!
Это Лагид, он бросается к Александру, хватает его за плечо и стаскивает с ложа, спасая жизнь Аполлонии. У царицы свет померк перед глазами, она едва дышит; рабыни рыдают, пытаются привести её в чувство, несут воду – смочить ей виски, и благовония, чтоб вернуть госпожу к жизни.
Александр в смятении, его Буцефал не знает страха, но молния, говорят, брошена рукой самого Зевса, дабы остановить смертоубийство.
Небо затянуто чёрными тучами, они с грохотом сталкиваются, и тогда непроглядную тьму освещают всполохи молний. Разгневан на сына Зевес, сурово сдвинул он брови, одну за другой мечет молнии, которые распарывают небеса, обещая пролиться неслыханным дождём.
Выскочив из дворца, царь бросается навстречу коню, и тот несется прямо на него всею мощью и силой. Черная громада надвигается на царя неумолимо и грозно, словно сам бог преисподней Аид незримо восседает на нём.
Птолемей кричит, бросается вслед за царем – лучше погибнуть сейчас, чем стоять в стороне и смотреть, как обезумевший конь растопчет Александра. Он готов закрыть владыку собой, самому пасть под копытами громадного жеребца, несшего царя македонцев к великим победам, но Александр стоит неподвижно, он рукой отстраняет Лагида, требуя, чтобы тот встал поодаль. Под копытами Буцефала сотрясается вся твердь земная, грохот и шум достигают, наверно, до мёртвого царства; молнии хлещут с небес одна за одной, мечутся и вопят люди, опасаясь пожара. Александр стоит как скала, о которую бьется бессильное море – могучий прилив не сдвинет скалу, не смутит ни бранью, ни яростным выпадом. Сколь ни старайся, камень стоит неподвижно веками, и волны уходят назад, в седой океан.
- Нет, мой царь, нет! – кричит Птолемей, а следом за ним и Неарх, и Пердикка.
Их голоса исчезают в шуме дождя, в вое налетевшего ветра. Вода струится потоком, словно данаиды наконец-то наполнили свою бочку, а после один из богов поднял её на Олимп, чтоб показать Зевсу, и тот, желая покарать обезумевших смертных, вышиб у нее дно, и вся вода хлынула на землю.
- Нет, мой царь… Александр, нет!
Тот самый миг, когда вся прежняя жизнь летит перед глазами: и Птолемей видит, как гигантский конь застывает перед фигурой царя, бьет копытами в воздухе, высекая из него искры. И медленно опускается на все четыре ноги, тянет мокрую шею навстречу могучей руке, и Лагид снова кричит – от радости, от облегчения. Они все бегут к Александру, глядя, как тот ласкает коня, гладит крепкую шею, целует жеребца в дрожащие ноздри и что-то шепчет ему. А Буцефал стоит недвижимо, всматриваясь крупными блестящими глазами в очи царя, фыркает тяжело и тычется мордой в широкую мозолистую ладонь.
Конюхи уводят жеребца в новое стойло, а Александр, окруженный соратниками и друзьями, возвращается во дворец. Никто здесь не празднует, гости и рабы попрятались по углам, ожидая повелений владыки. Но Александр отпускает их всех: довольно вина и веселья, довольно крови и жертв, с них всех сегодня довольно.
Он снова один, бредет в полумраке каменных коридоров и комнат, не замечая шарахающихся в стороны теней, не слыша шагов.
Кто-то спит, кто-то молится, плетет заговоры и строит козни, примеряет на себя царский венец, мечтает о троне, о женщинах, славе. Приносит жертвы богам за смерть царя Александра.
Кто-то другой, кому хочется править и жить. Тот, кто еще не утратил надежды. Тот, чье имя не Александр Македонский.

В его собственных покоях тоже темно. Рабы не успели зажечь огонь, разбежались в страхе, когда началась буря. Александр стягивает с себя напитавшиеся водой и кровью одежды и нагой садится на ложе.
Холодные узкие ладони ложатся ему на грудь, скользят по ней, лаская старые шрамы. На мгновение – очень долгое – он застывает, но потом одна рука опускается вниз, и Александр – весь – оживает. Закрывает глаза, тихо стонет, поддаваясь на умелую ласку. Поворачивается и, встретившись с матерью глазами, пригибает её голову к своему лицу. Первый поцелуй – как вспышка молнии, озаряет до самого нутра, высвечивает всю гниль и нарывы. Олимпиада целует, как её змеи – щекочет и лижет языком кожу, и порой Александру кажется, что язык у нее такой же раздвоенный.
Однажды в детстве мать заставила его раздеться и лечь к ней в постель, а когда он сделал это, достала одну из своих змей и положила на него сверху. Ему было ужасно страшно, когда змея, которая долгое время лежала не шевелясь, вдруг ожила и обвилась хвостом вокруг его правой ноги. Ему показалось, она обнюхивает его, тычется бесцельно своей тупой головой то в плечо, то в шею, но мать, сидевшая рядом, сказала, что Ариста чувствует его страх и её привлекает этот запах.
- Успокойся, Александр, и ничего не бойся, - шепнула царица и ласково поцеловал сына в висок. – Тогда Ариста тоже успокоится и позволит тебе коснуться её.
Когда Олимпиада снова взяла его к себе в постель, его отец, царь Македонии Филипп, пировал с соратниками, празднуя женитьбу на юной Эвридике. Мать, хотя и клялась, что давно разлюбила мужа, всё же ревновала его к другим женщинам. Оскорбленная выбором Филиппа, она среди ночи отправила рабыню за сыном.
В ту ночь Александр впервые познал женщину. Вместе с ними на царском ложе ползали её любимые змеи. Лежа между ног матери, Александр боялся, что одно из этих хладнокровных чудовищ сдавит его в своих смертельных объятиях, и они вдвоем войдут в тело Олимпиады, чтобы совокупиться с нею.
- Роди мне сына, мать, - пьяное бормотание срывалось с губ царя, пока он сам размеренно двигался в лоне великой царицы. – Зачни от меня, как зачала от моего отца, Зевса, и роди мне сына.
Олимпиада стонала под ним всё громче, сладострастная дрожь волнами проходила по её всё еще прекрасному, гибкому и смуглому телу, а ногами она оплела крепкие бедра властелина полумира, словно не желала расстаться с ним даже после того, как он выплеснет в неё свое драгоценное семя и всё завершится.
Финальный крик царицы отразился от стен опочивальни и потонул в шуме льющейся с крыши воды. Александр молча лежал рядом, его рука покоилась у матери на животе. Он спал.

В покоях Аполлонии всё стихло. Придя в себя, царица долго плакала, а успокоившись, позволила, чтобы её напоили тёплым вином, и легла спать. Пошушукавшись, служанки вышли в смежную комнату, оставив госпожу одну. Кормилица тоже ушла и забрала с собой ужасного ребёнка, порожденного чревом царицы. Шум и вой бури за стенами дворца странным образом успокаивали брошенную женщину. События минувшей ночи уже не казались ей такими страшными, и она не сомневалась, что сумеет вернуть благосклонность Александра. Царь был непостоянен в своих привязанностях, он легко выходил из себя, но так же быстро успокаивался. Его гнев был непродолжителен, хотя и страшен. Разъяренный, Александр был способен совершить чудовищные вещи, о которых потом искренне сожалел. Хорошо, если рядом оказывался Гефестион, ему одному удавалось усмирить буйного царя, когда тем завладевал гнев.
Она всё еще раздумывала о своем положении, когда близкий шорох заставил её привстать на руке и всмотреться в окружающий полумрак.
- Кто ты? – спросила она чуть слышно, нащупав под подушкой нож.
- Не бойся, моя царица, - раздался тихий ответ, и в свете гаснущего факела Аполлония увидела перед собой Птолемея Лагида.
Тени осуждающе раскачивались, сползая по толстым каменным стенам, сплетались в клубок и опять разлетались в разные стороны. Диадох Лагид сидел в изножье царской кровати и глядел в осунувшееся лицо молодой царицы. Жена Александра молчала и глядя вбок, глотая слёзы. Что она могла сказать, если Птолемей видел всё собственными глазами? Дитя, вылезшее из её утробы, было неопровержимым свидетельством совершенного ими греха.
- Что теперь будет со мной, Птолемей? – тихо шепчет она, обращая взор на диадоха.
Он молчит, ему нечем утешить её.
- Он велит меня убить? Что ты знаешь?
Поздний гость покачал головой. Дворец кишел слухами, но наверняка никто ничего не знал. Усмирив Буцефала, царь отправился почивать, Гефестион тоже куда-то пропал, и дядя царя распорядился убрать остатки пиршества и следы разыгравшейся здесь кровавой драмы. Никто не знает, что принесет с собой наступающий день. Может статься, Александр простит жену или прикажет бросить её муренам.
- Ты сказал, что боги открыли тебе истину, - продолжала меж тем Аполлония, и её голос, как и слова, заставили Птолемея поежиться. Он успел не раз пожалеть, что позволил втянуть себя в эту сомнительную и опасную авантюру, избрав своим орудием влюбленную и недалекую Аполлонию.
- Ты пришел ко мне и сказал, что мой муж тяжко болен, и боги не хотят, чтобы его семя дало всходы. Ты клялся, что тебе поведал об этом величайший бог! – она почти кричала, и чтобы заставить её замолчать, Птолемею пришлось закрыть ей ладонью рот и прижать к себе.
Аполлония опять зарыдала, спрятав лицо у него на плече. Утешить её было нельзя, да он и не желал этого. Но рука сама потянулась вверх, тяжелая ладонь опустилась на голову плачущей женщине и погладила по спутанным волосам. Даже сейчас Аполлония казалась ему прекрасной. Измученная и бледная, с опухшим от слёз лицом, пережившая кошмарные роды, она по-прежнему волновала Птолемея и возбуждала в нём желание обладать ею. Возможно, истина состояла в том, что эта женщина принадлежала Александру, а всё, чем владел его друг и царь, было желанно для Птолемея. В глубине души он не сомневался, что, пожелай Гефестион взять Аполлонию прямо в постели царя, Александр бы позволил ему это. Он бы позволил Гефестиону всё. А Птолемея казнил бы за одну только мысль, высказанную, словно в шутку.
- Ничего не будет. Ты его царица, он не откажется от тебя.
- Он же бог, Птолемей, он может всё!
Диадох промолчал, боясь высказать вслух кощунственную мысль, не дававшую ему покоя: Александр Македонский не бог, в нём нет ни капли божественной крови, он такой же человек, как и все. И этот человек уже много лет балансирует на краю бездны и вот-вот рухнет в пучину безумия, увлекая за собой тех, кто находится рядом. Болезнь Александра грозила гибелью им всем и могла разрушить то, что они так долго создавали вместе – величайшую империю в мире.
- Он не тронет тебя, - повторил диадох гораздо увереннее и взглянул в лицо Аполлонии. В её глазах он увидел мольбу и надежду, и с большим трудом заставил себя не отвести глаза.
- Ты в безопасности. А я всегда буду рядом с тобой. Не дам и волоску упасть с твоей головы, моя возлюбленная царица.
После этих слов лицо Аполлонии осветила улыбка, она взял Птолемея за руки и прижала их к щекам.
Покидая родильный покой незадолго до восхода солнца, диадох невольно взглянул на широкое ложе, на котором покоилась его царица. Лицо Аполлонии оставалось безмятежным, на нём не осталось и следа недавних слёз. Казалось, все печали и тревоги наконец-то покинули её…

Отредактировано Jared Gale (2016-11-05 15:14:27)

+3

17

[NIC]ОЛИМПИАДА[/NIC]
[AVA]http://i84.fastpic.ru/big/2016/1125/8c/e79cf9422c19bc689ba0c1b0b75f7d8c.jpg[/AVA]
[SGN]

http://i84.fastpic.ru/big/2016/1125/62/2b4b9185b94b81a8fc9e639cc4d62162.gif

http://i84.fastpic.ru/big/2016/1125/b3/698b50282645678952f32dff16bd32b3.gif

[/SGN]

Крики, стоны, вопли, плачь, что разносились по дворцу,  даже не касались слуха великой царицы, что стояла на парапете балкона, всматриваясь в темноту ночного города, всматриваясь в линию горизонта, которая постепенно стала прятаться за огромными тучами, что приближались к их дому. Люди кричали, она отчетливо слышала крики самой жены Александра, которая кричала и молила помощи. На губах Олимпиады играла улыбка, а глаза были пустыми, словно она сейчас была не здесь. Она воспоминаниями возвращалась  тот день, когда сама привела сюда юную красавицу. Она планировала сделать из нее крепкую союзницу, но эта сука решила обмануть ее, решила стать на ступеньку выше нее, надеясь, что Александр отвернется от собственной матери, в пользу новой царицы? Ах, как ты была не права Аполлония, никогда мой сын не отвернется от меня. Слишком сильна моя власть над ним, слишком сильны наши узы, слишком сильна та тягость, которой отяжелело его сердце. Мои тиски держат крепко его сердце и никогда не впустят, я скорее убью своего сына, чем дам кому-нибудь управлять им. Кроме самой себя. Он мой. Мой сын мой, и великого Бога Зевса. И никто из смертных не посмеет думать о том, что может им управлять. Тонкие, но сильные пальцы сцепились в парапет балкона, стоит только вспомнить лицо молодого военачальника, который никак не хотел смириться с тем, что Александр ее. Единственная веская опасность, которая могла послужить поводом для волнения Олимпиады. Сердце ее сына растаяло в объятиях этого мужчины, который знал, как подобрать ключики к его душе, который знал, как настроить ее сына против нее самой. Но пока победу снова и снова одолевала она. Он возвращался к ней всегда. Он принимал ее так же горячо, как и всегда, несмотря на то, что между ними не происходило. Всегда. И так будет. Аполлония, молодая наивная дура, которая решила, что сможет стать главной. О, надменность и желание быть выше царицы наказывается. Олимпиада подняла голову к нему, которое мгновенно почернело. О,  Зевс, любовь моя, ты защищаешь меня, наказывая тех, кто смеет считать себя выше царицы этого мира.
Но стоит только данной мысли промелькнуть в голове царицы, как мир разламывается пополам, сверкая молнией перед глазами, ослепляя яркой вспышкой, которая лишает зрения и слуха, оставляя лишь звон в ушах. Огромная молния бьет в крышу дворца, содрогая стены, словно криком самого Бога. Крик гнева и презрения, снова и снова опаляя землю яркими вспышками, словно чаша что вот-вот перельется через край и затопит этот мир, смывая за собой всех недостойных, всех тех кто смеет думать и делать не так ка велит сам Зевс.  Олимпиада замирает, прижимая ладони к собственному лицу, чувствуя, как по телу прокатывается волна зубренного трепета и страха. Она готова пасть на колени перед величественным Богом, которого посмела разгневать. Но до слуха долетают новые крики и что-то еще. Протяжный вой ветра, что срывает все со своих мест, налетает на нее, буквально желая сорвать с нее одежду, оголить ее прекрасное, но уже не молодое тело. Стук, удары, крики и лошадиный ржач, который проносится по двору дворца. Олимпиада вскидывает голову, всматриваясь в темноту двора, что освещается огненными вспышками молний.
Взгляд вырывает огромного коня, что несся вперед, не видя перед собой ничего. Буцефал! Могучий, сильный конь. Который был не просто животным, но и верным другом и защитником Александра. Черный как ночь, черный как крыло ворона, что служит самому Аиду. Животное которое не видит никого, топча под своими копытами. Что попадалось на пути. Удар, снова удар. Олимпиада переводит взгляд, чуть вперед замечая могущественную фигуру. Дыхание перехватывает, и на землю хлынул дождь, орошая своими кровавыми каплями землю. Туман тут же поднимается с земли, заволакивая все вокруг, но она, не отрываясь, смотрит на фигуру сына, что стоит напротив мчащегося на него коня, словно Зевс, сошедший с небес. Не дрогнула ни одна мышцы, ни дрогнул ни один мускул. Рядом с ним мечутся рабы и прислужники, как тараканы под ногами могущественного Бога. Сердце забилось в груди. Заставляя царицу чуть ли не перекинуться через парапет, затаив дыхание, впиваясь в его фигуру, впиваясь в величество своего сына, рожденного от Зевса. Вскинута рука, и мгновения замирают на вечность, когда Буцефал становится на задние ноги, грозясь вот-вот ударить мужчину передними копытами, орошая землю царской кровью. Удар, и все замирает вновь, заставляя Олимпиаду со стоном согнуться чуть не пополам, чувствуя как по венам растекается возбуждение, экстаз, восторг, благовение перед тем, что видит. Могущественный конь, животное, чей разум был застелен страхом, опустился перед своим царем на четыре ноги и стоял, прижимаясь к его широкой ладони, выдыхая судорожно-горячий дым из своих ноздрей. Они стояли друг против друга, человек и животное. Стихия и Бог, которую он смог укротить, которую в который раз он смог подчинить себе, успокоиться. Взять в руки и отвести в сторону, оберегая от опасности и смерти. Руки задрожали, и Олимпиада почувствовала безумное желание оказаться рядом с сыном, упасть перед ним на колени и целовать полы его плаща.
Мой Александр. Мой сын. Ты истинный царевич, ты истинный повелитель этого мира. Ты сын Бога. Ты Бог!
Олимпиада закрывает глаза, что бы несколько раз глотнуть воздуха. Все стало неважно. Все. Кроме одного. Оттолкнувшись от балкона, она быстрым шагом пошла в покои.
Дождь не переставая хлещет по крыша дворца, но Олимпиада не слышит его, мягкой поступью она идет в покои собственного сына, что бы подарить ему то самое главное, что у нее было – свою любовь. Рабы суетятся все убрать, угомонить остальных, все же это не касается женщину. Она ступает на порог его покоев, замечая,  как сын сидит на ложе, сгорбившись, обнажён, словно каменная статуя. Его руки покоятся на коленях, но вены все еще выступают на руках, от напряжения и отчаяния. Легкое движение плечами, и мягкая накидка спадает на пол, оголяя прекрасную царицу. Она тихо и осторожно касается его плеч, скользя холодными пальцами по горячим плечам, животу, чувствуя,  как мужчина напрягается, замирает, а потом с тихим стоном подается вперед, навстречу его руке, которая завладела самым слабым местом мужского тела. Пальцы мягко перебирают, ласкают, как струны, доставляя сладостное и долгожданное удовольствие. Так как она любила своего сына, никто не будет любить его. Все боятся царя, презирают и втайне желают его смерти, а Олимпиада была готова пожертвовать всем, что у нее есть и было ради его величества. Она готова поступиться гордостью, она готова положить голову на плаху, лишь бы доказать всему миру, что перед ними не просто царь, не просто человек. А Бог! Заглянуть ему в глаза, коснуться губами его губ, словно раскатом грома и утонуть в протяжном собственном стоне удовольствия прикосновений его тела.
Шепотом, его голос, его движения и прикосновения. Опоясывая царя своими длинными и стройными ногами, она подается навстречу, отдавая так горячо, как ни делала, ни единая женщина, отдавая ему в полную власть, обвивая его своими руками. Словно приманивая к свои сети. Окутывая и никуда не отпуская. Мгновенная вспышка молнии в протяжном шёпоте, мольбе, которая проникает в разум царицы, расплетаясь там ядовитым эхом, и мгновенная сладостная разрядка, что заставляет голос сорваться на громкий крик, что потонет в новом раскате грома гнева Зевса, что по-прежнему обрушивал свои молнии на этот мир, который посмел провиниться и ослушаться его.
Медленно и бесшумно выбравшись из кровати, оставляя сына одного в ложе, она мягко коснулась губами горячего лба Александра, оставляя на нем целомудренный поцелуй, Олимпиада накидывает на плечи накидку, так и не запахнувшись, возвращаясь в свои покои. Змеи встречают свою мать, шуршанием собственного клубка, в котором грелись. Олимпиада уставши оседает в большое ложе, больше похожее на  трон, открывая голову и одну руку запястьем вверх, вытягивая ее над полом, чуть шевельнув пальцами.
- Иди ко мне, дитя мое… - Едва различимый шепот, больше похожий на шипение змеи. Олимпиада даже не дрогнула,  когда ее пальцев коснулся холодный раздвоенный язык. Змея привстала, что бы облокотиться на руку царицы, плавно и медленно поднимаясь по тонкому запястью к плечу, опоясывая ее шею, ласково опускаясь на грудь хозяйки, заставляя ту выдохнуть от удовольствия. Звякнула цепочка на груди Олимпиады. – Она родила ему чудовище. Она не смогла родить моему сыну наследника. – Шипящий голос разносился по покоям, тихим эхом, но кажется, от гнева могут разверзнуться небеса. – Я подарю ему наследника. И он навечно станет моим. – Олимпиада открывает глаза и смотрит в немигающие глаза, которые словно гипнотизируют и заволакивают пеленой. – Ты поможешь мне в этом. – Тонкие пальцы сжимают голову змеи. Второй рукой подхватывает небольшой флакончик и одним движением срывает цепочку с шеи, поднося к морде змеи, нажимая той на верхнюю и нижнюю часть челюстей, что бы змея выпустила клыки и открыла пасть. – Поделись своим ядом, дитя мое, поделись своим самым главным богатством. – Существо обвивает руку царицы, сжимая запястье, но женщина не чувствует этого, надавливая сильнее, видя как по стенкам прозрачного сосуда стекает яд. Жадно втягивая в себя его запах, Олимпиада чувствует, как по венам растекается сладостное удовольствие, смешанное с яростным чувством превосходства. Еще несколько мгновений, и олимпиада отпускает змею, давая той мирно опуститься снова на ее обнаженную грудь. Внимательно смотрит на сосуд, а потом снова одевает цепочку, откидываясь на большую спинку ложа. – Приласкай меня, моя прекрасная. – И змея, словно по команде оживает, медленно спускаясь по обнаженному телу, животу и ногам, заставляя хозяйку сильнее развести ноги и утонуть в очередном удовольствии, слушая,  как барабанит по крыше капли дождя.

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Альтернативная реальность » Камни ведают все, но они лишь посмеются над горем