Вверх Вниз
Это, чёрт возьми, так неправильно. Почему она такая, продолжает жить, будто нет границ, придумали тут глупые люди какие-то правила...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » big brother is watching you


big brother is watching you

Сообщений 1 страница 17 из 17

1

2007 год, Бостон
если вдруг случится так, что аарона не усыновят, если вдруг случится так, что джеку после возвращения из армии стукнет в голову идея забрать его и позаботиться о младшем брате, если вдруг из этого даже что-то получится. если - это хорошее слово.
http://funkyimg.com/i/2a7iL.jpg

[NIC]Aaron O'Reilly[/NIC][STA]потому что иди нахуй, вот почему[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2a7ja.jpg[/AVA]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2a7iH.jpg[/SGN]
[LZ1]ААРОН О'РЕЙЛИ, 12 y.o.
profession: приютский ублюдок
[/LZ1]

+2

2

Ты просыпаешься резко - какая-то скотина с размаха бьёт ногой по твоей кровати, сдёргивает одеяло на пол, и ты, сонный и растрёпанный, ещё мало что соображающий, но уже злой на всех окружающих, ругаешься сквозь зубы, неохотно поднимаясь на ноги. Семь утра, приют оживает, в Бостон приходит новый день - ещё один блядский день здесь, ничем не отличающийся от вчерашнего, позавчерашнего и даже от дня, который был месяц назад. Или нет, тогда кажется ты как раз разнообразил привычный распорядок с помощью обычного баллончика краски и пары часов украденного у сна времени; ты до сих пор гордишься двухметровым рисунком члена в очках, подозрительно напоминающих директорские. Ты гордился им даже когда возился с тряпками и мутной мыльной водой, отмывая собственные художества - яркая краска размывалась неохотно, ты почти аккуратно шёл по контуру, пытаясь не задевать чистые участки, так что даже после всех твоих усилий рисунок оставался вполне себе узнаваемым, пусть и не таким чётким как первоначальная версия. Надо будет как-нибудь повторить - у тебя даже есть кое-какие идеи, ты заправляешь постель выверенными жестами, лениво обдумывая мысль о граффити прямо в кабинете директора, там только нужно взять ещё кого-то, чтобы постоял на стрёме, ну и придётся вскрывать замок, но он там плёвый, ты успел его изучить за те десятки, если не сотни, раз, когда тебя вызывали и пытались отчитывать, наказывать, направлять на путь истинный и всякое бла-бла-бла. Как будто вы в долбаном диснеевском фильме, где всё так охренительно радостно, в приёмных семьях царит атмосфера добра и дружелюбия, а приюты служат только перевалочным пунктом - там озлобленных детей с чарльзтаунских улиц превращают в чистеньких мальчиков и девочек, говорящих "добрый день" или "извините", или "прошу прощения". Пиздецовый конвеер, тебе двенадцать и ты вырос здесь, тебе двенадцать и ты точно знаешь, что нихуя это не может быть реальностью - детей усыновляют чтобы заполучить деньги, безропотную рабочую силу, а некоторые и чтобы было на ком выместить свою злость, ненависть или что там годами накапливают люди, вынужденные горбатиться за копейки и выслушивать упрёки от заебавшего их начальства. Детей усыновляют по многим причинам - но только не из-за того, что хотят действительно заботиться, любить и всякую прочую  вроде как семейную чушь, которой вас пичкают с экранов телевизоров, со страниц книг, потрёпанных журналов и жёлтых газет. Хуйня это всё, кто вообще на это ведётся? У тебя нет семьи, никогда не было и никогда не будет - ты, как и многие в системе, не знаешь своих родителей, не знаешь точно кем они были и как ты впервые попал в приют, ты не знаешь даже живы они или сдохли, тебе плевать, от этого ничего не изменится. Как не меняется уже одиннадцать лет - с того момента, как ты оказался здесь.

В толкотне перед умывальниками ты отвоёвываешь себе место перед надтреснутым зеркалом - трещина пересекает его практически пополам, от левого нижнего угла к правому верхнему. Из-за этого твоё лицо оказывается перечёркнуто, разделено на две неравные части - ярко-голубые глаза, тёмные кудри волос, нахмуренные брови; разбитая во вчерашней драке губа всё ещё болит и ты чувствуешь солёный привкус, когда касаешься ранки кончиком языка. Сплюнутая в раковину слюна и зубная паста перемешиваются с каплями крови, ты быстро умываешься, не зависая больше на собственном отражении, встряхиваешь головой, мелкие капли воды оседают на старом зеркале. Когда ты отходишь, пропуская других, тебя толкают плечом - ты машинально вскидываешься, сжимаешь кулаки, готовый ответить, но поток уже уносит тебя обратно в комнату; ты одеваешься, приглаживаешь торчащие волосы, опять неосознанно касаешься разбитой губы - ты не отличаешься от любого другого приютского ребёнка, такой же настороженный и злой взгляд, такая же поношенная, но всё ещё относительно приличная одежда, такие же следы ссор и драк, ты думаешь, что у Финнигана наверняка если не сломан нос, то фингалы под обеими глазами точно должны быть.

Ты убеждаешься в этом на завтраке - победно ухмыляешься ему с другого конца стола, ты уже не помнишь, что именно вы с ним не поделили, это было так давно, в каком-то из вчерашних одинаковых мгновений; на деле прошло едва ли двенадцать часов с момента, как вас разняли. Но ни тебя, ни кого-то ещё из окружающих не заботит причина, ты привык, ты знаешь, что нет правых и виноватых, есть только победители и проигравшие, жизнь так устроена, мир так устроен - все миры бостонских приютов уж точно. Ты покидал их всего несколько раз, ты точно не помнишь, сколько вроде как семей соглашалось принять тебя к себе - три или четыре, наверное. Совсем раннее детство полно белых пятен, изъедено кривыми, извилистыми ходами как огромный муравейник. Ходы перебрасывают тебя во времени, воспоминания перемешиваются и уже не отличить, где кончается одно и начинается другое. Вот ты смотришь снизу вверх на худощавую женщину со строгим лицом, она наклоняется к тебе, спрашивает твоё имя и сколько тебе лет, спрашивает, хочешь ли ты пойти с ней; ты теряешься, не знаешь, что ты можешь знать, ты не знаешь куда это - с ней. Та, первая твоя приёмная семья, была самой нормальной - а может просто ты был младше и всё казалось лучше, чем было на самом деле. Ты помнишь только ощущение - тепло, ты помнишь только вкус - какао, наверное, ты помнишь - и тебя рывком выдёргивает в следующее воспоминание, а затем ещё и ещё, подробности ускользают, ты забываешь лица, имена, предметы, у тебя никогда ничего не остаётся для того чтобы ты мог действительно запомнить.

В перерыве между занятиями ты выбираешься из здания на пахнущую преющими листьями улицу, сворачиваешь за угол - щёлкает зажигалка, ты вытягиваешь помятую сигарету из кармана рваных джинсов. Тебе на самом деле не хочется и не нравится курить, но у тебя есть зажигалка - поцарапанная, с ирландским флагом, ей может быть столько же лет, сколько и тебе, она попала к тебе уже старой. Тебе удалось заправить её только в прошлом году, тогда же ты выменял труп галки на пачку сигарет; зажигалка без огня была мёртвой, а огонь без сигарет казался ненужным, хотя вот Лиззи Диккенс нравился огонь. Она чуть не сожгла к ебеням спортивный зал пару месяцев назад - теперь её пичкают какими-то таблетками из-за которых она выглядит ещё больше похожей на замороженную рыбину чем обычно. Ты не настолько идиот чтобы не понимать, что не нужно ничего жечь ради своего удовольствия - но тебе не нравилось, что единственная вещь, связывающая тебя с подобием прошлого, лежит без дела, а курить было вроде как круто. Ты помнишь, что он курил тогда, ну или хотел закурить, матерился, щёлкая вот этой зажигалкой, пытаясь добиться искры, но очевидно ирландский флаг на боку делал её такой же упрямой, как земля зелёного острова. Если бы в ней тогда не закончился бензин, если бы он вдруг не решил отдать ненужную уже вещь, если бы - и у тебя бы ничего не осталась, единственная встреча стёрлась бы из памяти, ты даже сейчас сомневаешься, что тебе это всё не приснилось. Металл зажигалки в твоей ладони успокаивает, ты прикрываешь глаза, прислоняясь к нагретому кирпичу.

- Орли! Орли! Да проснись ты! - звонкий голос раздаётся из окна прямо над тобой, беспощадно издеваясь над твоей фамилией, ты запрокидываешь голову, щуришься против солнца, пытаясь разглядеть говорившего - хотя этот жуткий выговор сложно с кем-то спутать.
- О'Рейли, мать твою! Сколько можно повторять, Леруа! Что? - ты материшься, сплёвываешь в сторону горькую слюну и крошки табака, прилипшие к языку.
- Тебя к директору опять, - и рыжая макушка исчезает в окне, ему похуй на то, послушаешься ты или нет, ему сказали передать, он передал, не вникая в подробности. И в принципе ты мог бы никуда не ходить, ты вроде ничего такого не натворил, чтобы тебя прямо срочно стали искать, но тебе скучно и ты отбрасываешь тлеющую ещё сигарету в сухую траву, к директору так к директору, хоть какое-то развлечение.

Секретарша неодобрительно смотрит на тебя из-под длинной чёлки, прикрывающей левый глаз - лицо кажется неправильным, перекошенным, ты фыркаешь в ответ на этот взгляд, но она тебя не задерживает, пропуская дальше. Она работает до пяти, уходит в шесть, на час позже окончания рабочего дня - ты знаешь это и тебе пригодится эта информация, если ты всё ещё хочешь раскрасить стены унылого директорского кабинета. Своей серостью он навевает на тебя смертельную скуку - и кабинет, и человек, в нём заседающий, но сегодня кроме него тебя встречает яркое пятно, ты с интересом рассматриваешь его и память неуловимо скребётся где-то под солнечным сплетением.

[NIC]Aaron O'Reilly[/NIC][STA]потому что иди нахуй, вот почему[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2a7ja.jpg[/AVA]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2a7iH.jpg[/SGN]
[LZ1]ААРОН О'РЕЙЛИ, 12 y.o.
profession: приютский ублюдок
[/LZ1]

+4

3

Последнему, кто попытался сказать тебе, что идея откровенно так себе, ты без предупреждения сломал нос. Просто потому что это твое дело, просто потому что заебали, просто потому что был не в настроении. Просто потому что. Просто потому что ты решил, что хочешь именно этого, и поэтому готов посылать в пешее путешествие до ближайшего хуя каждого, кто посчитает своим долгом высказаться не в твою поддержку. Серьезно, хули прикопались вообще? Твоя жизнь, твой дом. Твой брат. Твои деньги, которых как раз стало хватать на приличное существование, так почему бы не позволить себе сделать условно доброе дело?

Про доброе дело – вообще не твои слова. Это тебе задвигала та бюрократическая крыса, к которой ты пришел по совету человека из Семьи и с его же рекомендациями. И с настоятельной просьбой оказать тебе всяческое содействие, вот она и оказала, попутно городя какую-то невнятную чушь про «ребенок должен жить в семье» и «воспитать настоящего патриота своей страны». Не материться и не плеваться сквозь зубы в ответ на эту пропагандистскую поебень позволила только выработанная сдержанность, в которую вряд ли поверил бы тот уебок из бара, которому ты разукрасил лицо вечером раньше. Но тут тебе было полезно смотреться хоть немного прилично – и ты поддерживал легенду, сумрачно глядя на крысу исподлобья и гоняя во рту потерявшую мятный вкус жвачку. Туда-сюда, туда-сюда – и вроде как курить хотелось меньше, и вроде как можно было потерпеть, пока она накопирует целую хуеву тучу бумаг, сбегает за какими-то справками, соберет документы….

Потом ты выкурил три сигареты подряд, созвонился со своим адвокатом, как бы блять странно это ни звучало, завез ему весь этот ворох макулатуры, проторчал в офисе с полтора часа, играя в дартс и заигрывая с секретаршей, и только в конце всего блядского дня получил окончательное подтверждение, что к этой горе ненужных бумажек невозможно доебаться. Все сделано чисто, практически идеально, как будто тебя действительно кто-то наградил «безупречной репутацией», которая даже звучит как грязное ругательство, если речь идет про Город. Но – бумаги в порядке, какие-то ебаные выписки, печати, подписи, справки, с которыми, к счастью, пришлось ебаться не тебе. Кто бы сказал лет десять назад, что у тебя будут «отличные рекомендации» - ты бы заржал и подавился пивом, но вот же удивительно, как сильно армия меняет человека в глазах белых воротничков. Вот так легко, как будто по щелчку пальцев, ты превратился из ободранной чарльзтаунской шпаны в «офицера и ветерана», и ладно, пускай все эти грязь, кровь, боль, искореженные тела и собственные многочисленные ранения действительно неслабо проехались по твоей психике, ты бы ни за что не поверил, что это все может идти в плюс чем-то, кроме опыта убийства. Опыта, который отлично котируется в том мире, в котором ты существуешь с рождения и о котором не могут даже подозревать проклятые яппи, теперь снующие вокруг тебя на цыпочках. Армия сделала из тебя убийцу – спасибо ей за это.
Но на тебя смотрят, как на героя.
Пиздец с этой гражданкой.

Между оформившейся желанием мыслью и дверями приюта – четверо суток, тринадцать часов, семнадцать минут и двадцать пять секунд. Может быть, тебе стоило нацепить блядскую форму морпеха, Джонни затирал что-то на этот счет, но ты послал его нахуй, скривившись так, как будто его дорогой коньяк, который вы бухали прямо в офисе адвокатской конторы прошлым вечером, оказался гнилой сивухой. На хую ты вертел эту форму, морскую пехоту, «элитность» своего звания и всю армию Соединенных Штатов, вместе с флагом, долбоебом-президентом и идеалами демократии. Хотя вроде как тебе положена какая-то там пенсия по ранению, и за мелкого, когда тебе его отдадут, тоже что-то заплатят – ты не очень-то слушал, что тебе затирал старый друг, но общий смысл уловил и без финансовой шелухи. Мелкого отдадут. Обязаны по закону, и заминка может возникнуть только со скоростью процедур, но с этим ты как-нибудь разберешься и сам. Подкуп, угрозы, шантаж, да мало ли вариантов при должном уровне умения? Бостон – твой город, всегда был твоим и всегда останется, и ты найдешь способы оперативного ускорения, если понадобится – то прямо в кабинете директора этого ебаного приюта, от которого тебя отделяют несколько ступеней и до омерзительного мертвый холл казенного учреждения. Блядская система. Оказавшись с ней лицом к лицу в очередной раз, жалеешь, что позволил себя отговорить десять лет назад и не спалил здание своего интерната к херам, как того отчаянно просило переменчивое «хочу».

Может быть, поэтому теперь стремишься выдернуть своего младшего брата из зубцов огромных шестеренок государства. Может потому, что помнишь, как это было у тебя, с тобой, и помнишь, что даже быть беспризорником на улицах Города казалось лучшей долей, чем оказаться запертым в клетке четырех стен, выкрашенных дешевой бледно-зеленой краской. Возможно, твой младший считает иначе. Возможно, тебе не насрать.

Разберешься на месте. Пока ты медленно докуриваешь, удобно устроив новую пластиковую папку с документами прямо в заборе, и наблюдаешь за снующими по улице людьми сквозь стекла очков. Выглядишь, между прочим, охуенно прилично, не то чтобы специально по случаю, но все равно значительно культурнее, чем тогда, в девяносто… какой это был год? Когда тебе точно так же, как сейчас, стукнуло в голову найти своего братца, а потом и поболтать с ним, тем более что для своих лет он был довольно взрослым, чтобы не испугаться. В отличие от своих нянек, которые выперли тебя с детской площадки с криками и угрозами вызвать копов. Суки ебливые. Им очень сильно не повезет встать у тебя на пути снова, и ты очень надеешься, что этого не произойдет. Небольшой, почти сошедший след на костяшках правой руки, яркое пламя по запястьям, негромко бряцающий на шее армейский жетон и старое кладдахское кольцо на пальце – ты производишь неуловимое, но очень четкое впечатление человека, с которым лучше не спорить. От тебя пахнет табаком, терпким одеколоном, мятой и немного – чужой кровью и смертью. Но очки, конечно, меняют дело, очки идут бонусом, и вроде как все становится не настолько агрессивно.
Ты ж блять элита нации.

Кабинет директора приюта встречает тебя страшненькой секретаршей и дешевой вылизанностью бюрократической машины. Растягиваешь губы в улыбке на несколько секунд и называешь имя. Да, им должны были звонить. Да, конечно, директор уже ожидает, что вы будете, мистер О’Рейли, чай, может кофе? Просишь кофе, лишь бы она отъебалась и заткнулась наконец, и через секунду уже жмешь руку здешнему главе. Забавно, а у вас была женщина, но может это и к лучшему, хватит тебе одной страшной бабы на несколько квадратных метров.

Папка с документами приземляется на стол с небрежным хлопком, ты сцепляешь пальцы в замок и пристально следишь за каждым движением глаз. Кофе, наверное, очень херовый, но все равно делаешь глоток, чтобы хоть чем-то себя занять, и продолжаешь наблюдать, нарушая тишину только одной скупой фразой, когда директор поднимает на тебя взгляд.
- Я собираюсь забрать его сегодня.

И кривишь губы, когда в ответ начинают сыпаться сотни разных «но», среди которых и стресс для ребенка, и сложности с бумагами, и «вы же понимаете, ему нужно привыкнуть», и «у него непростой характер», и «знаете, было четыре семьи, которые…». Каким-то чудом в этой пулеметной очереди слов успеваешь выхватить просьбу позвать твоего брата, и хмыкаешь, удовлетворенно откидываясь на спинку жесткого кресла. Сойдет.

Дверь открывается с легким скрипом – ты готов поклясться, что помнишь этот звук, хотя три года своей юности провел совсем в другом приюте, но, быть может, все двери таких заведений скрипят одинаково? Дверь открывается, впуская в холодную серость кабинета тощего, темноволосого и дико растрепанного паренька; ты поворачиваешься к нему и слегка склоняешь голову набок. Он не похож на тебя, но в то же время похож, но в то же время кого это вообще ебет – по документам вы братья и по этим же документам он имеет право жить с тобой, а не в этой ебаной дыре.

Мужик за столом, мистер-как-блять-его-там, ты не запомнил фамилии, начинает с возвышенной осторожностью втирать что-то, что можно свести к короткому «это твой брат, Аарон», а вы смотрите друг на друга. Пока тебе, наконец, не надоедает этот пустой пиздеж, оправдывающий причины сокрытия от пацана охуенно важной информации, и ты не поднимаешься на ноги.
- Здорово, - ухмыляешься и протягиваешь руку; наверное в такой ситуации принято наклониться, чтобы глаза были на одном уровне с глазами ребенка и блаблабла, но насрать, как и на директора с его объяснениями, который никак не хочет заткнуться, - Я Джек. Помнишь меня?[AVA]http://funkyimg.com/i/2a7iK.jpg[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/2a7iG.jpg[/SGN]

+4

4

Ты помнишь, что вот так же стучало сердце, когда вы с пацанами в сумерках пробирались по территории заброшенного автомобильного завода, вот точно такие же неровные, быстрые удары о грудную клетку, заглушающие сейчас фоновый шум улицы и гудящих где-то вдалеке машин, и спешащих куда-то людей. Выброс адреналина в кровь, натянутая непрочными звенящими канатами паутина нервов, сигнализирующая о любом, даже самом незначительном движении. Ты облизываешь губы, закусываешь нижнюю, чувствуя едва уловимый привкус железа, недоверчиво смотришь исподлобья, хмуришь брови; твоя собственная истончившаяся память разворачивается перед тобой гигантским стрит-артом, виски сдавливает тянущая головная боль. Соберись, Аарон, соберись. Ты стоишь чуть сгорбившись, перекатываешься с носка на пятку, прячешь руки в карманы не по размеру больших джинсов, машинально сжимаешь тёплую зажигалку, ощупываешь текстуру нарисованного флага огрубевшими подушечками пальцев. Ты знаешь каждую царапину, каждый скол потрескавшейся краски, цвета - оранжевый, белый, зелёный - уже едва угадываются и ты каждый раз собираешься их обновить, но каждый раз забываешь, это всё ненужное, наносное, ты ценишь эту зажигалку не за её внешний вид или какие-то там другие достоинства. Ты никогда не стремился узнать подробности - о себе, о своих родителях, о своей семье; тебе хватало своего имени и фамилии, и знания, что ты ирландец из грёбаного прогнившего Чарльзтауна. Ты был там один раз, сбежал тогда из-под охуительного надзора очередной приёмной мамаши, вылез через окно второго этажа, спустился по дико удобно растущему плющу; когда ты пробирался мимо окон гостиной, видел, как она валяется на диване перед теликом с бутылкой дешёвого пива в потной руке. Синее мерцание телевизора придавало её коже мертвецкий оттенок, делало её похожей на зомби из старых ужастиков, бессознательные движения, которыми она подносила бутылку ко рту, не несли в себе ни единого оттенка мысли. Ей было плевать на тебя, это не самый плохой вариант - ещё она жила на окраине Сомервиля, совсем рядом с рекой, от которой несло холодом и тиной, и сыростью. Спустя двадцать минут быстрого шага твои грязные кеды уже топтали пыльные улицы Города; ты вернулся перед рассветом, солнце вставало над Бостоном, быстрыми мазками раскрашивая серую картину - ты увидел всё, что хотел, большего тебе не было нужно.

Количество тех, кто верит, что их настоящие родители не просто мрази, избавившиеся от ответственности, сбежав на край света или под землю, или в огонь крематория, а честные и благородные люди, которые непременно заберут их отсюда как только появится мифическая возможность, стремительно падает от приюта к приюту - вы все взрослеете здесь, среди одинаковых и одинаково чужих лиц. Когда-то ты знал, что это чувство называлось надеждой, теперь ты знаешь, что от него полагается избавляться сразу же, потому что ничего хорошего оно не принесёт и принести не может - всё будет идти своим чередом, уже через пару-тройку лет даже патронатные семьи перестанут соглашаться забрать тебя, не говоря уж о полноценном усыновлении, а значит ты обречён до своего совершеннолетия толкаться перед умывальниками и просыпаться от удара по кровати. С этим тоже полагается смириться как можно быстрее - и считать дни до того момента, как ты сможешь наконец съебаться отсюда и никогда больше не появляться в этом мать его воспитательном заведении. Пять лет, два месяца и четырнадцать дней. Ты считаешь.

Вызов в кабинет директора, переданный вместе с Леруа, этим херовым французским иммигрантом, так и не запомнившим как звучит твоя фамилия хотя как-то ты даже разбил ему нос, пытаясь заставить произнести её правильно, равно как и вызов, переданный с любым другим приютским ребёнком, не несёт характера обязательности - ты это знаешь, знает и директор, и даже похожая на выдру секретарша. Ты пришёл по чистой случайности - и обнаружил того, кто в принципе может быть единственным по-настоящему важным для тебя; ты мог всё проебать, но тебе повезло, наверное, тебе повезло. Мистер Робинсон всё ещё в своей обычной манере путается в словах, пытаясь то ли объяснить, то ли наоборот сделать так, чтобы никто никогда не понял смысла его речи, ты не слушаешь его, ты привык, что ничего нового он тебе не скажет - вместо этого ты смотришь на сидящего в кресле человека. Человек смотрит на тебя. По его предплечьям ползут языки огня, на пальце ты видишь кладдахское кольцо, а на шее кажется военный жетон, хотя меньше всего сейчас он похож на солдата; за прозрачными стёклами очков темнеют внимательные глаза без зрачков. Твой ноготь проезжается по металлу зажигалки с противным скрипом, ты вспоминаешь медленно, медленно вырываешь воспоминания - он сам помогает тебе, прекращая бестолковый трёп директора.

- Аарон, - ты киваешь, зачем-то называешь своё имя - он наверное и так в курсе, иначе не пришёл бы, но вроде бы так принято, пожимаешь протянутую ладонь с уверенной серьёзностью, привычно с силой сжимаешь пальцы, провоцируя на ответный жест. Да, ага, ты помнишь его, реальность бьёт под дых, отличается от покорёженных от времени воспоминаний, но да, ты помнишь - и его, и татуировки, и как он пытался закурить, и как упрямилась зажигалка, и как его потом прогоняли с детской площадки, а он не обещал тебе вернуться, просто свалил, ты помнишь, что слышал его смех в удаляющейся от приюта толпе. Чарльзтаунская шпана - твои корни. Нахуй он пришёл?

[NIC]Aaron O'Reilly[/NIC][STA]потому что иди нахуй, вот почему[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2a7ja.jpg[/AVA]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2a7iH.jpg[/SGN]
[LZ1]ААРОН О'РЕЙЛИ, 12 y.o.
profession: приютский ублюдок
[/LZ1]

+3

5

Он смотрит на тебя, разглядывает, изучает, цепляется взглядом за детали. Ты смотришь на него в упор – ты смотришь на него и тебе кажется, что это практически зеркало, очень кривое, очень неправильное зеркало, разбитое кем-то пару десятков раз, но все еще позволяющее заглянуть куда-то сквозь время и охренеть от того, каким ты сам был когда-то. Ты, не он, вы пиздец как похожи и даже совершенно разные черты лица, даже разные глаза не меняют дела. Вы смотрите одинаково, вы злитесь одинаково, и даже не привыкший к осмыслению высоких материй рассудок Городского ублюдка не позволяет упустить очевидное. Твоему брату сколько, двенадцать? Скоро стукнет тринадцать, цифры смутными пятнами проплывают перед уже оправившимся от вчерашнего алкоголя, но все равно нечетким внутренним зрением. Твоему брату двенадцать, в этом возрасте ты еще был свободен и предоставлен самому себе, ты выживал на улицах Города и был счастлив этим, несмотря на пиздецовые по меркам сопливых яппи условия, голод, холод и ночевки возле теплотрассы или под трибунами старого катка. Несмотря на бесконечных бухих и обдолбанных клиентов твоей (вашей) покойной ныне мамаши, да и вообще несмотря ни на что – ты не знал другой жизни и не верил, что она вообще существует. Доверять киношной показухе типа рекламы хлопьев не собирался, потому что уже тогда точно знал, что это полная херня, а настоящее удовольствие, настоящее счастье от жизни можно словить только здесь, на грязных улицах Чарльзтауна. Ты был уверен в этом – а потом тебя загребли социальные работники и заперли в обшарпанных стенах прогнившего от подвалов до потолочных балок старого бостонского интерната. И даже одного дня там хватило по самые гланды, чтобы понять: ты ни на секунду не заблуждался прежде.
Все херня. Есть только Город.

Ты смотришь на братца, на эту одежду не по размеру – точь-в-точь как у тебя, на растрепанные черные волосы – точь-в-точь как у тебя, на разбитую губу – точь-в-точь как у тебя, только ты редко ограничивался губой, особенно в первые годы в приюте. Воспоминания рваными клочьями, ошметками пепла кружатся по рассудку, от них практически ничего не осталось за эти годы, почти десять лет прошло. Десять ебаных лет, неполные семь из которых ты отдал морской пехоте, а остальные вгонял в организм ударными дозами дешевого бухла и наркоты. Неудивительно, что на смену одним воспоминаниям пришли другие – более яркие, тяжелые, кровавые; странно, что война оставила тебе что-то из прошлого. Что-то из детства, которого у тебя никогда и не было. И у мелкого, видимо, тоже, иначе бы он не смотрел так тяжело и зло – точь-в-точь как ты.

Если бы ты как-то готовился к вашей встрече, ты бы, возможно, предугадал такой вариант – или нет, и был бы сейчас охренеть как удивлен и растерян. Но ты не думал, поэтому каждая секунда остается простой данностью, сухим фактом, записанным в подкорку.
Ты смотришь на него – Аарон смотрит на тебя.
Директор замолкает на несколько секунд, а потом продолжает пиздеть без перерыва о какой-то непонятной хуйне вроде «такова политика нашего приюта и всей системы в целом…»

Блаблабла блять. Знаешь ты их политику, проходил, и даже если она успела как-то охуительно измениться с тех пор, как ты официально откинулся, вряд ли это реально имеет вес. Твой мелкий – тому подтверждение, живое ебучее доказательство, что все по-прежнему хуево. И заодно – что ты действительно типа делаешь доброе дело, собираясь забрать его отсюда, но на степень доброты и жертвенности откровенно насрать. Есть только желание, а раз оно до сих пор не уменьшилось, не схлопнулось в нихуя алкогольным угаром, то с ним стоит разобраться. И разбирательство должно идти в плюс.

Ты усмехаешься, чувствуя, как крепко ладонь пацана перехватывает твою собственную, шершавую, сухую и горячую, с почти затянувшейся царапиной вдоль большого пальца. Где ты в очередной раз умудрился содрать кожу? Не имеет значения, да ты и не вспомнишь, и нахуй оно, в общем, не сдалось. Многочисленные дежурные повреждения идут естественным жизненным фоном, сегодня – как и пятнадцать лет назад.

Директор продолжает говорить, и от его сбивчивого голоса постепенно начинает болезненно ныть затылок. Последствия контузии или просто охуительно неприятный тон – разницы никакой, просто если он не заткнется сам, то ты заткнешь его лично, и не факт, что это будет вежливо. Ты стараешься сохранять лицо, ты стараешься быть хотя бы немного соответствующим каким-то там блядским рекомендациям, но в основном для этого достаточно оставаться спокойным. Очки все делают за тебя, очки – и пузатая папка макулатуры, содержимое которой практически орет о том, какой ты весь из себя охуенный старший брат. Старший брат, брат – наконец это слово проскальзывает невнятным жужжанием директорского голоса мимо твоего уха, но ты не обращаешь особенного внимания; рукопожатие заканчивается, зрительный контакт сохраняется, и к нему добавляется отрывистый кивок. Усмешка – пытаться изобразить улыбку не хочется, пусть лыбятся приходящие сюда «любящие семьи», которым вдруг срочно вперлось заиметь в качестве игрушки одного из затравленных приютских зверенышей. Пусть улыбаются, корчат из себя святош и стараются понравиться, пусть трясутся и подбирают слова – тебе что-то говорили на этот счет, говорили, что так надо, но ты предпочел забить болт.

Это твой брат – схуяли вам тут танцевать друг перед другом?
Даже если с последней встречи прошло слишком много времени.

- Круто, - он помнит – ты киваешь, хмыкая, и жалеешь, что нельзя закурить прямо сейчас, потому что никотиновая ломка подступает особенно быстро, когда вокруг сужаются рамки государственной системы, - Короче, я… Бл, погоди, - трескотня директора фоном наконец начинает мешать думать, и ты разворачиваешься к столу быстрым движением, отчего жетон на шее коротко звякает и выбивается из-под воротника сквозь небрежно расстегнутые пуговицы, - Дико извиняюсь, но заткнись на секунду, а?

Звучит почти как просьба, почти вежливо, еще бы интонация не была такой, еще бы ты не улыбался так, но должный эффект это производит и мужик захлопывает рот с практически звонким шлепком. Заебись.

- Слушай. Я вернулся в Бостон и хочу забрать тебя из этой… гребаной дыры, - взгляд глаза в глаза, даже сверху вниз, получается неожиданно цепким и прямым; тебе это нравится, тебе нравится, что мелкий не боится, - Там, - вытягиваешь руку в направлении заваленного бумагами стола, - Все доки, которые могут им понадобиться, поэтому если хочешь – собирайся и поехали.

Наверное, надо было медленней. Наверное, надо было осторожно, не так прямо, постепенно, аккуратно – но ты не привык ходить вокруг и около, ты не умеешь общаться с детьми, но ты сам был таким же тощим подростком, и тебя до зубовного скрежета бесили попытки нянчиться. Бесят и сейчас, поэтому ты делаешь то, что делаешь, и досадливо морщишь лоб, когда директор, оправившись от первого шока, вдруг принимается снова кудахтать на повышенных тонах. О том, что у пацана сложный характер, что его возвращали обратно несколько «опытных семей» - ты даже немного поворачиваешься на звук, заинтересовавшись в край ебанутым термином, - а директор говорит, что это все не по правилам, что Аарон должен привыкнуть, что сначала положены короткие встречи, что ты, конечно, очень положительный, но есть же установленный порядок, что недавно мелкий устроил несколько драк и вообще он очень, очень трудный ребенок…

Нахуй. В этом нет ничего интересного – ты поворачиваешься обратно к брату и выжидающе склоняешь голову набок.[AVA]http://funkyimg.com/i/2a7iK.jpg[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/2a7iG.jpg[/SGN]

+2

6

Слишком многие стремятся понравиться, вчерашняя гопота, распивающая пиво на ступеньках приюта, превращается в до скрипа приличных пай-мальчиков с тщательно приглаженными волосами и тщательно выверенными интонациями и движениями - не сплёвывать сквозь зубы, не скалиться, не материться, не смотреть злым, настороженным взглядом подрастающего хищника. Не, не, не, этих "не" так дохуя, что человек, настоящий человек исчезает под их напором - может это и к лучшему, ты не знаешь, тебе просто не нравится неприкрытый пиздёж прямо в глаза, тебе просто не нравится, что для того чтобы обрести какое-то невнятное подобие счастья за 9.99 баксов в волмарте необходимо врать и притворяться лучше, чем ты есть на самом деле. Какими бы вы ни были, жестокими, нецивилизованными, агрессивными, недоверчивыми и не умеющими есть с помощью ножа и вилки, вы всё равно оставались собой - живыми личностями со своим характером. Как только вы начинали притворяться, каждый из вас становился просто картонкой, гипсовым слепком, кривым наброском на полях школьных тетрадей - карикатурно-неправильным, ненастоящим, насмешкой над кем-то, кто действительно является нормальным. Осознание, что это ни к чему не приведёт, приходит обычно лет в десять - после одной-двух семей, которые нихуя не стремятся подарить вам то самое счастье и вроде как любовь и надежду, и возможность будущего лучшего, чем ждущее вчерашних беспризорников на грязных улицах Бостона.

Кем ты хочешь стать, когда вырастешь, Аарон? Какие у тебя цели, мечты, желания? Веришь ли ты в то, что кому-то на них не насрать? Последний вопрос когда-то повис в воздухе между тобой и этим херовым психологом, пытающимся делать вид, что вот ей-то не похуй, не она каждый день видит десятки, сотни одинаковых детей без прошлого и с размытым будущим. Государство, эта сраная страна изо всех сил изображает из себя заботливого дядю Сэма, на словах всё звучит охуенно, нет, правда, ты читал брошюрки, отпечатанные в хорошей типографии - с картинками даже, показывающими, как тут всё у вас заебись и как вы все счастливы вертеться в этой блядской системе усыновления, приютов и приёмных семей. Блядство. Тогда ты ничего не ответил - единственное твоё искреннее и всеобъемлющее желание состояло и состоит в том, чтобы свалить нахуй как можно дальше от этих серых казённых стен, от воображаемых решёток и тюремных надзирателей. Ты не думаешь, что будешь делать потом, без профессии, без нормального образования, без денег и только с поддержкой того самого государства - до драгоценной, долгожданной свободы нужно ещё дожить, дотерпеть и не загреметь в детскую колонию или в психушку, или не нарваться на чей-нибудь запрещённый здесь нож. У тебя вроде как есть план, как и у всех вас, вот эти сменяющие друг друга дни, которые ты пытаешься разнообразить всякой мелкой и почти не наказуемой хернёй - граффити на чистеньких стенах, драками без повода или с поводом вроде "какого хуя ты на меня так смотришь", ночными вылазками за покорёженный забор, в котором есть сотня лазеек, но который удерживает вас всех здесь не просто железными прутьями. Вас связывает это вот всё - наваливающаяся безысходность, когда знаешь, что ничего другого тебя не ждёт и тебе, ребёнку, там, на воле, не будет лучше, да, ты читал о свободе и о путешествиях этого дурацкого Гекльберри Финна, но ты не веришь в детские сказки. Ты знаешь, что тебя поймают даже если ты решишься, а если не поймают, то ты сдохнешь там - и всё равно ты не мог не попробовать, хотя знал и тогда, просто вот та самая надежда ещё жила, ещё не превратилась в сигаретный пепел.

Тебе наверное впервые хочется курить, скулы сводит от этого нервного, навязчивого желания, ты плотно сжимаешь зубы, пытаясь сосредоточиться хотя бы на нём, на Джеке - первая буква его имени вырезана, выцарапана на уже твоей зажигалке; ты бездумно вытаскиваешь её из кармана, щёлкаешь, добиваясь искры. Директор возмущённо смотрит на тебя, но ты почему-то чувствуешь, что вот конкретно сегодня можно - может быть потому что кажется у тебя появился вроде как... кто-то. Ты не знаешь, как это назвать, но кто-то, из-за кого ты перестаёшь быть всего лишь одним из толпы приютских детей, за которых некому ответить и некому вступиться, кто-то, из-за кого ты можешь казаться даже практически нормальным, не обрывком невнятной картины, не сухим деревом без корней.

И вот сейчас тебе бы улыбнуться ему, отряхнуть джинсы, поправить вытертую на рукавах кофту, сделать вид, что ты охуеть какой крутой и было бы охуеть как круто, если бы... Было бы охуеть как круто, если бы он блять пришёл раньше, когда ты ещё мог вроде как доверять кому-то просто потому что он твой брат - сейчас нет, не получается, просто вот схуяли? То, что в ваших венах течёт одна и та же кровь, ещё нихуя не значит, он может оказаться кем угодно, насильником, убийцей или даже обычной офисной крысой, которой не хватает каких-то там добрых дел для той самой галочки, которая является пропуском на херовы небеса. Может быть, он просто пришёл навестить тебя, вроде как так делают, ты знаешь, что к мелкому Джонни раз в два-три месяца приходит бабка - от неё пахнет ладаном и спиртовой настойкой, ей не доверяют ребёнка, но не могут лишить права видеть его. После этих встреч Джонни ноет полночи, мешает спать пока кто-нибудь не ёбнет его подушкой, никому нет дела до его блять душевных переживаний, зато каждый хочет попытаться отдохнуть - съебаться в мир снов, в котором нет безвкусной каши, нет уборщиков с сальными глазами, нет визгливых воспитательниц, а есть только покой. Никто не хочет его лишаться, тем более по вине одного долбоёба. По ночам тебе снится Ирландия - почему-то ты всегда знаешь, что это она, хотя никогда там не был, только читал старые пожелтевшие от времени книги, пробираясь по зелёным лугам своей родины. Она пахнет свободой - свежей травой и океаном, и... Воздух в Бостоне провонял тиной и городской пылью, и выхлопными газами тысяч машин. 

Если бы он сейчас хотя бы попытался сделать вид, что он один из рафинированных мудаков из рекламы зубной пасты или молока, или хуй знает чего ещё, если бы - и ты бы просто послал его нахуй, у вас тут всё добровольно-принудительное, но судя по всему директору не очень-то нравится происходящее, а значит тебе бы никто не стал мешать. Но ни ты, ни твой появившийся из ниоткуда брат не хотят играть в эти долбоебические игры для малолеток - он смотрит на тебя практически как на равного, он смотрит как будто действительно понимает, а не просто притворяется понимающим, он затыкает мистера Робинсона и вот в этот момент ты пожалуй готов поверить, что он служил. Готов поверить, что образ обычного бостонского сброда, который ты запомнил, смог перерасти вот в этого уверенного мужика в очках, которые ему нахуй не нужны, но которые он зачем-то нацепил - из-за них он выглядит странно, но положительно, во всяком случае мистер Робинсон не находит реальных причин послать его нахуй.

- Лады, - просто киваешь ты и пожимаешь плечами, директор опять несёт всякую хуйню про твой характер, драки, скандалы и бла-бла, про то, что так не положено, что есть правила - ты согласился бы пойти с Джеком хотя бы для того, чтобы они все, весь этот блядский приют и все его обитатели, подавились своими блядскими правилами. Даже если он вышвырнет тебя на улицу через пару месяцев или через год-два, даже если тебе опять придётся сюда вернуться, даже если он вдруг тоже поймёт, что родная кровь нихуя не значит и у него нет адекватных причин с тобой нянчиться - всё равно ты согласен свалить отсюда прямо сейчас, он выглядит настоящим и кажется тебе живым, - Пошли, нахуй эти сборы.

[NIC]Aaron O'Reilly[/NIC][STA]потому что иди нахуй, вот почему[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2a7ja.jpg[/AVA]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2a7iH.jpg[/SGN]
[LZ1]ААРОН О'РЕЙЛИ, 12 y.o.
profession: приютский ублюдок
[/LZ1]

+3

7

Пацан бездумно сует руку в карман и машинальным движением достает маленькую железную коробочку. Слегка щуришь глаза, хотя в этом нет нужды, со зрением у тебя полный порядок – ты же блядский снайпер и ты бы увидел, что у него в руках, еще до того, как на волю вырвалась первая искра, чиркнув по сухому пространству скрипящим звуком. Старая, потертая временем металлическая зажигалка фирмы Zippo, она принадлежала твоему отцу много лет назад, так давно, что едва ли получится вспомнить, если хорошенько не закопаться в эту мерзкую кашу мыслей, чувств и коротких, рваных кадров старой кинопленки, составляющих твой еще не окончательно поврежденный алкоголем, наркотой и чужой смертью разум. Старая зажигалка цветов ирландского флага, отец купил ее незадолго до смерти, а может выиграл в карты, а может спер у кого-то – у тебя не было тогда ни времени, ни желания это выяснять, ты просто взял ее со стола в день похорон и сунул в карман не по размеру больших джинсов. Это было двадцать лет назад, охренительно давно, и вот теперь твое маленькое, искаженное отражение, проведенная сквозь призму времени голубоглазая злая копия, достает ту же самую зажигалку из таких же джинсов и точно так же чиркает ей, добиваясь всполоха огня.

Если бы в тебе было чуть больше тонкости восприятия, ты бы передернулся ебаными мурашками от таких параллелей, но вместо этого просто ухмыляешься. Довольно кривишь губы, на секунду мажешь по нижней острой кромкой зубов, как будто неосознанно повторяешь движение своего младшего братца.
Удивительно, как вы похожи – сказал бы кто-то.
Ну охуеть – удовлетворенно думаешь ты.

Ты отдал ему эту зажигалку хуй знает когда, в том махровом девяносто-каком-то; Афганистан и Ирак сделали эту точку вашей первой сознательной встречи необъяснимо далекой от реальности, но все-таки ты помнишь, как вложил в ладошку мелкого пацаненка теплую металлическую коробочку, неспособную больше исторгать пламя. Ее можно было заправить или починить, ты делал это несколько раз, но в ту секунду почему-то захотелось поступить так – и ты вручил Аарону свою зажигалку, с которой не расставался на протяжении десяти с лишним лет, несмотря на приют и всю поебень, которая творилась в твоей жизни. Вот так просто, потому что потому – а он, оказывается, ее хранил и хранит до сих пор. Охуеть можно, да, Джеки? И ты бы, может, удивился, а где-то в глубине души, если бы вдруг там нашлось что-то живое, даже растрогался. Но ты понимаешь причины, ты осознаешь, что поступил бы, наверное, так же. Мелкому не повезло провести в приюте всю его недолгую жизнь – ты знаешь, можешь представить, каково ему на самом деле.

Внутри что-то неуловимо дергается, словно память, встрепенувшись, пробуждается от сна, как неряшливая, ощипанная птица. В голову вдруг резко ударяет полузабытый запах крови и вони приютских туалетов, и ты почти чувствуешь, как ноют ребра, ноет сломанный тогда в очередной раз и многократно после нос. На секунду глаза сужаются до двух черных, злых щелей, и ты бросаешь косой, не сулящий ничего хорошего взгляд на директора. Да поможет ему бог, которого блять нет, если твоего брата хоть кто-то посмел обидеть в стенах этого ебаного учреждения. Или не этого, или другого, или в патро… короче в семьях, куда его засовывала система, или хоть кто-нибудь, где-нибудь, когда-нибудь. Ты уверен, что мелкий не дает себя в обиду – из тебя хуевый психолог, но кое-что в людях понимаешь, и Аарон не из тех, кто будет сидеть по углам, скуля от несправедливости ебучего мира. Его злость и смелость нравятся тебе, потому что так похожи на твои собственные, в край ебанутые привычки, но если кто-нибудь только…

Это не тянет на защиту слабых – ты не считаешь его слабым, он же блять твой брат; это не тянет на защиту условного потомства – срать ты хотел на эти все сопли; это не тянет вообще ни на что, кроме переноса собственных воспоминаний и мгновенного осознания, что с ним, с твоим младшим братом, могли обходиться так же, как с тобой. Если бы вы оба росли вместе на улицах Чарльзтауна, не ты ли проломил бы череп любому, кто попытается причинить мелкому действительный вред? Единственный существующий у тебя инстинкт выработан и многократно закреплен законами Города: за каждого из своих можно даже убить.

Но вспышка отложенной в памяти злости быстро затухает, ты отправляешь ее в долгий ящик дел, с которыми можно будет разобраться потом, а сейчас у вас тут без умолку пиздящий мужик за столом, ты и твой брат. И один из фигурантов явно лишний.
Выпадает блять по признаку фамилии, но что делать, когда тебе вроде бы нужно от него какое-то там согласие, подпись и всякая хуйня, о которой говорил Джонни, а ты слушал краем уха, гоняя по стакану дорогой коньяк. Наверное, стоило быть внимательнее, но всегда хватало уверенности, наглости и общей ебанутости, чтобы решать такого рода проблемы, так почему сейчас должно быть иначе?

Ты игнорируешь бесконечный словесный понос, должный, видимо, запугать и морально подготовить к тому, какой ужасный твой мелкий, но даже прислушайся ты – не услышал бы ничего, чего не делал сам, и то на твоем счету до восемнадцати лет накопилось условных грехов побольше и потяжелее, чем рисунок хуя в очках. Это даже забавно, достаточно для того, чтобы издать короткий, одобрительный смешок. А почему нарисовал не прямо здесь, в этом ебучем и скучном до зубовного скрежета вылизанном кабинете? Так даже круче, тебе нравится все, чем этот самый очкастый хуй, только в человеческом эквиваленте, пытается тебя образумить. Если бы Аарон оказался забитым сопливым дебилом, из тех, кто подмазываются к надзирателям (воспитателям) и съедают всю кашу за завтраком, ты бы огорчился.

А он совсем другой, он соглашается, так легко и похуистично, что ты бы поставил очередной плюс, если бы занимался подобной хуйней. А так просто довольно кривишь губы в улыбке, киваешь, поворачиваешься к директорскому столу и вдруг громко хлопаешь по нему ладонями, заставляя мужика почти подпрыгнуть в кресле и в очередной раз замолчать. Вот как оно работает, оказывается.

- Он согласен, так что мы уходим, - уведомляешь почти добродушным тоном, но смотришь прямо в глаза, и твои совсем не улыбаются, - Бумаги потом пришлете юристу, там где-то есть адрес, - тычешь сбитой костяшкой в папку с документами, - Мне типа надо что-то подписать еще?

Но вместо того, чтобы ответить на твой, между прочим, очень вежливо заданный вопрос, мужик снова заводит прежнюю пластинку про правила, документы, сложный характер, распорядок и всю прочую поебень. Ты на секунду закрываешь глаза, выдыхаешь, потому что нельзя же бить директора приюта об стол головой, когда у вас тут вроде как разговор о будущем твоего младшего брата. Нельзя же?
Впрочем похуй.

Быстрым движением сгребаешь мужика за грудки и притягиваешь к себе ближе, так, чтобы между твоими и его очками осталось дюйма полтора. Происходящее начинает раздражать все сильнее, и дико хочется курить, а он еще и выебывается, пидарас блять. Плохая тактика поведения.

- Я сказал, мы уходим, - медленно, с нажимом повторяешь, ловя каждое изменение, ползущее рябью по потному лицу, и больше не улыбаясь, - Мне нужно еще что-то подписать? Нет? Ну и заебись.
Выпускаешь воротник, позволяя директору осесть обратно в кресле, трешь занывшую шею, прищелкиваешь языком и поворачиваешься к брату.
- Шмоток нет? Ну пошли тогда. Мое почтение, - последняя фраза обращена к мужику, даже слегка наклоняешь голову, усмехаешься и открываешь дверь перед мелким, - Пока, милая, - бросаешь секретарше дежурное ласковое слово сквозь зубы, на секунду растягивая губы в точно такой же улыбке, как и полчаса назад, и наконец покидаешь здание ебаного приюта, полностью удовлетворенный собой.

Улица встречает вас далеким гулом машин, запахом прелой октябрьской листвы и шуршащей по асфальту пылью. Останавливаешь Аарона движением руки и лезешь в карман, доставая сигарету и свою собственную, скупо-металлическую зажигалку.
- Ща, погоди, я покурю. Ебучая система, а. Бесит блять, что тогда бесила – что сейчас, - ворчишь под нос, вдыхая первое облако горького дыма и запрокидывая голову навстречу лучам еще теплого осеннего солнца.[AVA]http://funkyimg.com/i/2a7iK.jpg[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/2a7iG.jpg[/SGN]

+3

8

У тебя здесь нет ничего своего - в тумбочке возле кровати, которую ты считаешь вроде как своей, но которая на деле нихуя тебе не принадлежит, останутся ждать очередной уборки парочка спизженных, начинающих подгнивать яблок, сникерс и запасная пачка дешёвых сигарет. Слух о том, что ты сваливаешь из этого грёбаного подобия тюрьмы для начинающих преступников, разнесётся быстро, быстрее, чем уборщик доковыляет из своей тесной каморки до ваших спален - к этому времени пацаны обшарят каждый угол, каждый ящик, перетрясут даже застиранное постельное бельё в поисках чего-нибудь поинтереснее. В последний раз забирали Брауна - уводили со скованными за спиной запястьями, а он безропотно шёл, победно ухмыляясь, этому здоровенному прыщавому лбу казалось, что даже в колонии будет лучше, чем здесь, поэтому он сначала разбил головой Бобби зеркало, то самое, в которое ты смотрел ещё несколько часов назад, а затем этой же головой со всей дури двинул по умывальнику. Умывальник раскололся, голова тоже, неотмытая до конца кровь выцветала намного дольше, чем память о её обладателе; Бобби было одиннадцать. Вас ни тогда, ни сейчас не заботила его судьба, куда важнее было успеть быстрее других - Браун приторговывал из-под полы грязными, залапанными журнальчиками с голыми тёлками на обложках. Свою долю ты выменял на горстку мятых купюр и несколько десятков звенящих центов, и на бензин для своей, нет, вашей общей с Джеком зажигалки, а это значит, что падальщикам сейчас нечем будет поживиться, от этой мысли ты чувствуешь странное удовлетворение. Ты не завёл здесь друзей и в целом не слишком понимаешь само понятие дружбы - у тебя есть приятели, с которыми можно ночью забраться в столовую и совершить набег на запертые холодильники, у тебя есть шестёрки из младших групп, которых можно без зазрения совести припахать постирать носки или притащить что-нибудь из общей комнаты. Тебе не с кем прощаться, нечего забирать с собой, ты не дорожишь ни единым человеком, ни единой вещью, ни единым мгновением здесь - и если уж предоставилась возможность съебаться, ты предпочитаешь сделать это как можно быстрее.

Ты не жалеешь о том, что согласился сразу же, ты сделал это не потому что он вроде как твой брат, тебе плевать, он мог быть кем угодно, лишь бы не притворялся добрым и заботливым, лишь бы согласился забрать тебя отсюда хотя бы на какое-то время. Ты не знаешь, как вы будете, может у него там жена и полный дом мелюзги, за которой нужен уход и ты как раз отлично подойдёшь на роль няньки, может у него там подпольная плантация травки - это кажется тебе больше похожим на правду, может у него там... Да что угодно может быть, это как лотерея, повезёт, не повезёт, узнать можно только на месте и то не сразу, мерзкие и неприятные подробности обычно вскрываются через несколько дней - но эти несколько дней, проведённых почти на воле, точно стоят того, стоили того даже в семьях, которым было похуй лично на тебя. Ему вот не похуй, судя по всему, и это как-то очень, до безумия странно, но вместе с тем приятно - тебе приятна даже не воображаемая забота, нет, тебе нравится сама возможность ощущать себя хоть кем-то, пусть и младшим братом полузнакомого мужика в ярких татуировках и с солдатским жетоном на шее. Ты не знаешь, нахуя ему взваливать на себя лишнюю ответственность, как не знаешь и насколько сильно он вбил себе эту мысль в голову, не знаешь, стал бы он пытаться уговаривать, если бы ты отказался или сказал бы что тебе нужно время подумать - и наверное тебе следовало проверить, выяснить, как многое ты можешь себе позволить, разобраться в расстановке сил; тебе не хватает хитрости, гибкости и желания. Ты слишком честный - и для этого приюта, и для этого мира в целом, ты слишком прямолинейный, слишком открытый, ты привык сразу вскрывать все карты, даже если они заранее сулят тебе проигрыш.

Зажигалка щёлкает ещё раз, второй, третий, в воздухе разливается запах нагревающегося, раскаляющегося железа, воздух горит - сжечь бы вместе с ним это проклятое многими поколениями беспризорников место; они сказали бы тебе спасибо, если бы выжили в жестоком пожаре. Если бы. Ты закрываешь крышку, огонь умирает в быстрой агонии, ты прячешь зажигалку обратно, к помятой, полупустой пачке сигарет и звенящей мелочи в кармане. Директор из своего кресла смотрит совсем уж неодобрительно, говорит совсем уж медленно и ты сдерживаешь порыв показать ему фак, потому что пошёл он нахуй, ты сваливаешь и если тебе повезёт, то никогда больше сюда не вернёшься, никогда больше не увидишь эти серые стены. Надежда поднимает голову, противным спрутом опутывает грудную клетку, добирается до сердца и крепко сдавливает, ты сжимаешь зубы, упрямо встряхивая кудрявыми волосами. От резкого хлопка по столу ты вздрагиваешь вместе с директором, почти подпрыгнувшим за столом, но всё равно от его реакции ты издаёшь тихий смешок - оказывается, на демонстрацию силы взрослые реагируют точно так же, как и твои ровесники. Жаль, что директор слишком быстро берёт себя в руки, собирается с мыслями и опять говорит-говорит-говорит, да когда же он заткнётся блять, сколько можно, ты делаешь глубокий вдох потому что уже даже тебя заебало перечисление всех твоих подвигов и каждого самого незначительного правила из устава этого приюта. Если Джек действительно твой брат, он...

Ты широко ухмыляешься, скалишь зубы, расправляешь плечи и выпрямляешься - на выходе из кабинета всё-таки не выдерживаешь, оборачиваешься и тычешь средний палец в лицо директору, тихо охуевающему от таких поворотов и ещё не отошедшему от показательного выступления твоего брата.

- Охуенно, - ты выдыхаешь себе под нос почти несмело, слово аккуратно пробирается сквозь запахи улицы, повисает в осеннем воздухе, ты принюхиваешься и кажется где-то что-то горит, может быть это горит твоя прошлая жизнь, может быть ты зря сжёг её и мосты, которые вас связывали, может быть - но нахуй, подумаешь об этом как-нибудь потом, когда всё опять покатится к ебеням. Пока ты позволяешь себе просто расслабиться, вдохнуть полной грудью, почувствовать вместе с ароматом жжённой листвы запах твоей вновь обретённой свободы, - Жалко только, ну, ночью собирался нарисовать у него там... А, ладно, - ты вздыхаешь, с завистью смотришь на сигарету, но сам решаешь всё-таки не вытаскивать пачку, вы и так устроили шухер, директор небось отпаивается трёхзвёздочными сердечными каплями, куда ему лишние потрясения. У Джека откуда-то есть положительные рекомендации или что за бумажки он там притащил, но если ты будешь курить в его присутствии на глазах органов опеки, вряд ли из этого получится что-то хорошее, да? Здравый смысл, привет, я Аарон, давно не виделись. Ты трёшь переносицу, запал проходит и ты как-то очень резко вдруг понимаешь, что а ведь всё, твоя жизнь круто куда-то повернула, а ты даже не в курсе, куда и зачем, и почему. Молодец какой, а. - Так... чо как вообще? Ты на машине? Где ты живёшь?
[NIC]Aaron O'Reilly[/NIC][STA]потому что иди нахуй, вот почему[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2a7ja.jpg[/AVA]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2a7iH.jpg[/SGN]
[LZ1]ААРОН О'РЕЙЛИ, 12 y.o.
profession: приютский ублюдок
[/LZ1]

+3

9

Маленький нахальный ублюдок. От него так и прет непокорностью, дурацкой подростковой гордыней, концентрированным протестом и чистой, юношеской злостью, от которой жирные благообразные тетушки должны возмущенно охать, закрывать ярко накрашенные губы пухлыми ладонями и качать головами, сетуя на отсутствие розог. Ведь сказано в Писании, блаблабла блять. Тебе доводилось это слышать когда-то очень давно – вместо ответа ограничился средним пальцем и сплюнутым сквозь зубы матом, и отчего-то ни секунды не сомневаешься, что Аарон, этот вот твой мелкий брат, поступил бы точно так же. Ты не психолог, но такие вещи угадываются слишком быстро и легко: смотришь на его позу, краем глаза ловишь взгляд и движение, следишь за мимикой. Ты смотришь на него и видишь себя, это пиздец как странно, но в то же время настолько естественно, как если бы мелкий был твоим сыном. К счастью, нихуя подобного, к счастью, он только брат, и тебя абсолютно не ебет, что, забирая его отсюда, ты вроде как официально подписываешься заменять ему отца. Что-то такое тебе объясняли, даже этот очкастый директор вроде втирал с настойчивостью китайского болванчика, но ты не слушал никого и слушать никого не собираешься. Что такое быть отцом? Да какая нахуй разница, все равно не умеешь и не научишься, потому что не хочешь учиться.
Зато ты умеешь быть братом.
Зато ты точно уверен в том, чего хочешь.

И в том, что можешь назвать Аарона маленьким нахальным ублюдком – тоже. И даже не за то, что он, в отличие от тебя, вроде как был рожден от непонятного хуя, польстившегося на вашу общую мамашу: эти значения в Городе стираются вместе с гранями, принятыми в «приличном обществе». Ты можешь назвать его ублюдком – и в этом будет больше одобрения, чем в тупых сюсюканьях. Ты можешь прямо спросить – и в этом будет больше внимания, чем в плясках с соской и погремушкой вокруг уже слишком взрослого, озлобленного пацана.

Ты можешь отвесить ему подзатыльник в ответ на фак в лицо директору – и ты делаешь это.

Несильно, но крепко и быстро припечатываешь ладонью по растрепанному затылку прямо на выходе из кабинета, но улыбаешься при этом, бросая короткий взгляд вниз. Ты доволен, ты даже горд им, мелкий молодец, потому что так и надо, только вот выбирать время и противника ему еще надо будет поучиться. Как тебе когда-то, но это придет постепенно, а пока ты можешь просто ободряюще хмыкнуть в противовес только что нанесенному удару. Именитые воспитатели бы в голос заорали, что так нельзя и что ты путаешь ребенка – и ты бы с удовольствием повторил его жест и в их адрес. Что поделать, если вот так тебе проще выразить смешанное одобрение и предостережение? Не говорить же об этом, присев на корточки на крыльце приюта, мол Аарон, так нельзя, нельзя так со взрослыми, нужно относиться ко всем с уважением. Но хуй там – можно, и со взрослыми, и с детьми, и со стариками, если они того заслуживают, так что какой смысл учить пацана тому, что ему не пригодится? И открыто пиздеть при этом.

Вы притретесь друг к другу со временем, ты не задумываешься об этом, как и о сотне других, важных вещей, но нутром чуешь, что так и произойдет. В тебе слишком много уверенности и желания вытащить брата из этой ебучей системы в настоящую жизнь, а когда ты чего-то по-настоящему хочешь, ты этого добиваешься. Любой ценой, и ебаный приют еще легко отделался. А пока ты стоишь, небрежно прислонившись к забору, как полчаса назад, и смолишь, подвергая ребенка пассивному курению, а он завистливо смотрит снизу вверх. Но не просит сигарету или не достает свои – заебись, быстро соображает, потому что едва ли дело в страхе перед тобой. Он тебя не боится, хотя ему, может, и стоило бы, но с этим вы тоже разберетесь как-нибудь потом, при случае. Пока ты куришь и чувствуешь странное умиротворение пополам с удовольствием. С момента твоего последнего заказа прошло пять дней, а сейчас перед глазами все еще стоит растерянное, испуганное лицо того очкастого хуя, и это тебя веселит.

Аарон что-то произносит, но недостаточно громко и достаточно ровно, чтобы можно было расценить как попытку к диалогу, поэтому просто бросаешь взгляд, хмыкаешь и делаешь еще одну затяжку. Он не выглядит как уязвленный, обиженный твоим рукоприкладством, и зашуганным не выглядит, разве что слегка растерянным, но это можно понять: если бы тебя тогда, много лет назад, вдруг выпустили на волю, ты бы тоже охуел от произошедшего. А потом бы оперативно съебался в Город, но братец все-таки не ты, он не рос на тех улицах и не воспитывался по тем законам, которые ты впитал быстрее, чем научился говорить. Но это все можно будет постепенно исправить, если ты, конечно, по-настоящему захочешь.

Если вы захотите – заставлять его не собираешься, да и хуевая это стратегия, знаешь по себе. Единственное, что ты мог вынести из своего собственного блять воспитания в отдельно взятой семье, это то, что вот так делать не надо. Потому что получается пиздец и ничего больше; твой давно нахуй сгнивший на Городском кладбище папаня не смог привить тебе ничего, кроме ненависти к нему и умения терпеть побои. Хуевый набор навыков, тебе не понравилось, и где-то в глубине нездорового подсознания очень четко осознаешь, что выступать с другой стороны не понравится тоже. Так что нахуй это дерьмо.

- Нормально, - выдыхаешь вместе с дымом, делаешь еще одну затяжку и сплевываешь в сторону, - На машине, там стоит, - машешь дымящей сигаретой куда-то вниз по улице, затягиваешься два раза подряд, выпускаешь дым сквозь ноздри и удивительно метким щелчком бросаешь окурок в урну, стоящую на расстоянии трех метров от вас. Снайпер, хули.

Вот теперь ты готов и поговорить, необходимая доза никотина усваивается быстро, и неплохо было бы выкурить еще сигарету-другую, но это можно сделать и по дороге. Вместо этого будет нелишним прояснить пару вопросов – поворачиваешься к брату, скребешь щеку пальцами и усмехаешься.
- Я в Чарльзтауне, ну знаешь, это ж блять теперь почти район домохозяек, - презрительно кривишь губы на последнем слове и морщишь длинный, неоднократно сломанный нос, - Там дом, ну типа наследство от матери осталось, так что это твой дом тоже.

Хлопаешь себя по карманам, достаешь пачку сигарет, машинально пересчитывая оставшиеся, материшься сквозь зубы и прячешь обратно. Кажется, в бардачке валяется еще одна, но все-таки придется заехать в магазин – ты не любишь оставаться без курева. И кстати…

- Тебе наверное надо будет типа одежду купить и всякую такую херню? Потому что у меня ничего нет, ну моя тебе явно не в размер будет, - оглядываешься, щуришься, замечая на очках жирное пятно, оставленное, видимо, директором приюта, но вместо того, чтобы протереть их, просто снимаешь и цепляешь за воротник – нахуй возиться, - Тогда смотаемся потом, но щас пошли пожуем чего, я с этими ебучими бумагами уже сутки пожрать нормально не могу. Во, пицца какая-то, сойдет? – вытягиваешь руку в направлении виднеющейся вдалеке вывески.
Вывески закусочной из серии тех, куда не водят девушку, потому что не даст, но ты не привередлив и тебе, в общем, похуй на обстановку – лишь бы еда была сносная. Да и твой младший брат не тянет на избалованного жизнью от слова "совсем".[AVA]http://funkyimg.com/i/2a7iK.jpg[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/2a7iG.jpg[/SGN]

+2

10

Ты не привык доверять вот чтобы сразу и безоговорочно, без всяких уточнений и прочих условностей, как не привык и трепаться просто так, тебя быстро приучили не задавать лишних вопросов, природное любопытство нахуй выветрилось вместе с первым же не-твоё-блять-дело ударом по почкам и с первой же сломанной костью. Ты морщишься от пахнущих молью воспоминаний, неизвестно как выуженных сейчас из памяти - и сразу ноет левое предплечье, и сразу в нос ударяет запах больницы, и сразу в ушах снова звучит противный, недовольный голос воспитательницы, считающей, что ты сам виноват и просто слишком неудачно упал. Ага, упал, конечно, а потом споткнулся и ещё раз упал, разбил скулу и счесал костяшки кулака о чьи-то зубы, то есть о стену, конечно, ты же блять так любишь драться со стенами, стены хотя бы не дают сдачи. Блядский замкнутый круг, ты практически постоянно огребал сам, когда был младше, потом ты вырос и стал точно так же вести себя с малышнёй, потом вырастет малышня и всё начнётся сначала, и уже никак не выбраться, тут слишком всё просто - или ты, или тебя, какие могут быть варианты. Право сильного, обязанности слабого, что тут ещё скажешь, ты смотрел как-то по дискавери, это вот всё совершенно нормально и объяснимо, и в чём-то даже разумно -  так ведут себя дикие звери , чем вы отличаетесь от них? Кажется, тебе ещё придётся осознать, что у тебя появилась стая, а заодно как-то перестать думать такими категориями, только пока наверное рано - Джек выглядит таким же, как вы все, только он уже дорос до вожака и ты в принципе готов признать это его право. Когда-нибудь.

Как вообще ведут себя братья? Что из его поведения выбивается из какой-то там правильной картины, которые обычно любят обрисовывать составители заблёванных радугой рекламных проспектов? Ты не знаешь - воспринимаешь как должное и его подзатыльник, который не смахивает на настоящий удар, и одобрительный смешок, и то, что он матерится и курит в твоём присутствии, подавая блять плохой пример, как будто кому-то здесь вообще нужны примеры, чтобы подхватить целый ворох дурных привычек. Лицемерные сволочи из руководства приюта делают вид, что не замечают ничего из того, что происходит в стенах этого мать его почти благотворительного заведения, им приятнее считать вас всех детьми - ангелами во плоти, чистыми и невинными душами, неспособными ни на какие грехи. Им всем проще закрывать глаза и проходить мимо, иногда останавливаясь и укоризненно грозя пальцем, они просто не понимают, не видят, не хотят видеть, что каждый здесь уже давно готов перегрызть глотку любому, кто рискнёт встать на пути. Может быть лучше бы ты рос на улицах - это было бы сложнее, но может быть как раз из-за этого там было бы какое-то подобие товарищества; в мире, где ты сможешь заполучить что угодно, если заложишь соседа, неоткуда взяться дружбе. Стукачей не любит никто, но беда в том, что им может оказаться каждый - вчерашний приятель, с которым вы распивали сладкое, приторное вино, спизженное из стола дёрганного психолога, сегодня может решить, что выгоднее тебя сдать. Выгоднее сделать это первым - потому что в любую минуту ты точно так же можешь сдать его. Блядский мир, а. Ты сплёвываешь сквозь сжатые зубы, тебе всё ещё хочется курить, ты вдыхаешь крепкий дым сигарет полной грудью, наполняешь лёгкие какими-то жалкими обрывками никотина и бензиновых паров проезжающих мимо машин - вся суть пассивного курения. Ты думал, что не подсел, а сигареты думали по-другому - поэтому теперь тебе до безумия хочется сделать хотя бы одну затяжку, сжать губами фильтр, пальцы почти машинально ищут пачку в кармане, но ты только опять вытаскиваешь зажигалку, вертишь её в руках, пытаясь отвлечься. Курение вызывает зависимость, чтоб его.

Зависимость вызывает и свобода, тебе хочется смыться отсюда как можно быстрее, убраться подальше от этого места, но Джек курит, а ты ждёшь, ковыряя носком кеда пыльный асфальт. Дождя не было уже две недели, но в воздухе всё равно пахнет сыростью - сказывается осень и близость реки, стены в подвалах приюта давно покрыты склизкой плесенью, а бюрократические крысы ещё только начали заботиться этим вопросом. Как хорошо, что тебе больше не нужно об этом думать, как хорошо, что теперь это не твоё дело, пусть думают те, кто там остаются, как им избавиться от оседающего на одежде грибка. Ты смотришь на тёмные окна приюта, в которых отражается не по времени яркое солнце, и кажется видишь, как Леруа выглядывает из спальни, машешь ему рукой, не приветствуя, не прощаясь, не насмехаясь, просто так - потому что ты теперь здесь, а он там. Вы больше не увидитесь, ты больше не сломаешь ему нос за это надоедливое "Орли", которое он произносит чисто чтобы тебя позлить, ты уверен, ты чувствуешь радость и только во рту скапливается давящая горечь, ты не жалеешь, но наверное тебе страшно менять всё вот так, но наверное ты боишься даже этого словосочетания - никогда больше. Ты слишком привык, слишком врос в эти стены, ты рвёшься на волю, но тебе приходится выдирать себя с мясом из этого места - ты прощаешься с ним сейчас, не зная, что тебя ждёт дальше.

Понять бы ещё, можно ли тебе задавать вопросы - их становится больше с каждой фразой Джека, с каждым жестом, он бросает фразу о ебучей системе, ты думаешь, сколько он провёл в приютах, он бросает окурок в стоящую в трёх метрах мусорку, ты думаешь, что ты бы обязательно промазал, как вот он так сделал. Но это всё потом, ты обязательно разберёшься, поймёшь негласные правила, которые есть везде - ты надеешься, что правила твоего брата тебя устроят.

Чарльзтаун? Всё-таки тебе не пиздели, ну надо же, хоть что-то.

- Ага, был там, - коротко шмыгаешь носом, вспоминая свою однократную прогулку по родному району, - В смысле, мне говорили, что я оттуда, ну всякое, чарльзтаунский ирландский ублюдок, - пожимаешь плечами и усмехаешься, - Наследство... Она умерла? - безразлично спрашиваешь, как будто говоришь о домашнем животном, а не о родной матери - ты её никогда не видел, в тебе нет ни какой-то там любви к ней, ни уважения к мёртвым. Тебе даже не слишком интересно узнать о её смерти, тебя куда больше интересует Джек, тебе жить с ним, а не со сгнившим трупом той, которая когда-то подарила тебе эту блядскую жизнь, как будто ты её о чём-то просил и теперь должен быть благодарен. Нихуя ты ей не должен - и она тебе тоже нихуя не должна, и Джек, и... - А нахуй тебе вообще это? Бумаги, возиться? Не, я не против, ты не подумай, - ты встряхиваешь головой, зарываешься пальцами в кудрявые волосы, дёргаешь за отросшие пряди, собираясь с мыслями.

Пиццерия в конце улицы всегда казалась тебе насмешкой над вечно сидящими на вроде как полезной пищи приютскими детьми, вы ходили вокруг неё кругами, а официантки в затёртых фартуках и повара на кухне пытались вас прогнать нахуй, с вашими голодными взглядами и пустыми карманами. А теперь ты вроде как можешь туда просто зайти и спокойно пожрать, охуеть вообще, в животе довольно, предвкушающе урчит не удовлетворившееся завтраком чудовище - ты же блять растущий организм, вот той жидкой каши тебе явно было мало, - Пицца - это охуенно, - заключаешь ты, - Пошли, раз ты платишь.
[NIC]Aaron O'Reilly[/NIC][STA]потому что иди нахуй, вот почему[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2a7ja.jpg[/AVA]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2a7iH.jpg[/SGN]
[LZ1]ААРОН О'РЕЙЛИ, 12 y.o.
profession: приютский ублюдок
[/LZ1]

+2

11

Серое само по себе, серое изнутри, насквозь блеклое, обветшалое здание приюта упирается тебе в спину холодной сыростью казенных стен. На улице еще солнечно, вас разделяет забор и небольшой дворик, крыльцо, ебучие тяжелые двери, но ты все равно против воли чувствуешь, как оттуда тянет какой-то омерзительной тоской добровольно-принудительного задержания. Это как зона, только для детей и под прикрытием добрых намерений, это как стальные прутья на окнах, только вместо них тут, видимо, осознание безысходности. Тот интернат, в котором ты добивал свое паспортное детство, был совсем другим, куда более закрытым – решетками, воротами и замками; это было пиздец как давно и он, насколько знаешь, больше не функционирует, но на деле разницы никакой. Для ощущений и полустертой памяти, для поднимающегося изнутри раздражения, стягивающего мозг горячей сеткой тупой ненависти. Тебя бесят такие места, в них нет ни малейшего смысла и от них нет никакой пользы, и сейчас, как в твоем почти несуществующем прошлом, ваше дохуя демократическое и справедливое государство отказывается понимать простую истину. Приюты и прочая херня для сирот – это разновидность тюрьмы для несовершеннолетних, и дело даже не в том, что тебе, сыну воров, сыну Города, было невыносимо сидеть взаперти после свободной жизни на улицах Чарльзтауна. Аарон живой тому пример, у него же не было возможности почувствовать, каково это – быть Горожанином, бля, да ему ж даже года вроде как не было, когда вас забрали, ты сомневался тогда и сомневаешься до сих пор, что тот орущий вонючий сверток вообще способен был что-то воспринимать или хотя бы считаться полноценным человеком. Но вот он вырос в тощего, растрепанного пацана, вырос сам по себе, и этому пацану точно так же, как и тебе, дорога его свобода. И наверняка гораздо дороже и желанней условной защиты приютских стен.

Наверное, ему не терпится свалить – и ты это понимаешь тоже, понимаешь слишком хорошо, если не чувствуешь на уровне смутно понятных обывателям инстинктов. Не ты ли за те три года в интернате совершил, как пиздела директриса, больше побегов, чем любой другой из воспитанников за все время ее руководства? Не ты ли, по достижению совершеннолетия, свалил в закат, даже не сказав ей или кому-нибудь лицемерного «спасибо», да хотя бы пафосного «прощайте»? Нет, ты просто закинул за спину рюкзак, который притащил из Города в одну из своих самоволок, от души пнул ворота и пешком поперся почти через весь Бостон, чтобы больше никогда не возвращаться.

А надо было все-таки сжечь там все к хуям, чувствуешь некоторую незаконченность, и когда братец машет кому-то в окне, бросаешь косой взгляд на мелькнувшего там рыжего пацана. На долю секунды в голове спонтанным интересом вспыхивает вопрос: а может, Аарону тоже хочется бросить в тот чистенький директорский кабинет бутылку с зажигательной смесью? Так, чтобы стекла разлетелись брызгами во все стороны, и чтобы пламя вылизало хотя бы первый этаж до черноты стен, мягкого пепла под ногами и истерик какого-нибудь дохуя благотворительного фонда, который отмывает деньги через этот ебучий приют. Ты бы понял, ты и сейчас понимаешь, но, наверное, поощрять такие вещи не следует. Во всяком случае, пока мелкий – мелкий, может быть потом, когда он повзрослеет и желание сохранится, и тогда ты не станешь мешать. Знала бы та баба, подписавшая тебе кучу бумаг, кому дает свои «положительные рекомендации», но бля, это не твои проблемы. Да и вообще не проблемы, нормально же все, да?
Вообще заебись.

- Ага, мне тоже говорили, - отзываешься короткой усмешкой сквозь зубы и киваешь вперед, в сторону пешеходного перехода, а заодно и сам двигаешь в том же направлении, - Недолго правда. А мать да, где-то в двухтысячном подохла или около того. Не помню.

Ходишь ты быстро и не собираешься сбавлять темп ради ребенка, да что там – даже не думаешь о том, что такое, наверное, стоило бы предпринять. Он же уже взрослый, здоровый пацан, значит успеет, значит не твоя забота. Гораздо больше тебя волнуют херовые приютские аналогии, занимая мысли на несколько долгих секунд, пока вы шагаете мимо витрин и жилых первых этажей. То есть нахуй вот ему это знать, нахуй вообще это хоть кому-то рассказывать, ты не привык распространяться о своем прошлом перед левыми людьми и будучи настолько трезвым, как сейчас. Но Аарон что-то говорит – и ты отвечаешь ему, скупо, коротко, но отвечаешь. Как будто считаешь, что он имеет право знать, или что ты там вообще считаешь? Хуй разберешься в этом запутанном, как клубок пыльных проводов, непонятном комке твоих мыслей, а ты и не хочешь разбираться. Тебе нормально и так, тебе вообще отлично – иметь возможность идти на поводу у мимолетных, но достаточно сильных желаний, и не огребать за это последствий.

Вопрос кажется вполне закономерным, ты бы, наверное, тоже его задал, если бы тебя было кому забрать. Тогда, в середине девяностых, но с родственниками в Городе всегда была беда, в основном потому, что большая часть к тому времени уже или сдохла, или мотала срок, да и нахуй кому ты был нужен. А нахуй мелкий тебе – другое дело. Ты не знаешь, просто пожимаешь плечами и нервным движением киваешь за спину, туда, где остался приют. Он смотрит на вас стеклянными глазами пыльных окон, а вы удаляетесь все больше и больше, и постепенно липкое чувство сырого холода перестает пробираться сквозь позвоночник. Но хватает и воспоминаний, тебе всегда их хватало, как и общего порывистого сумасшествия.
- Там хуево, - сплевываешь, щуришься на осеннее солнце и жалеешь, что не взял с собой темных очков, потому что они бы были пиздец как кстати, - Нахуй такая жизнь.

В закусочной пахнет маслом, салями и какими-то специями, в которых ничего не понимаешь, но и не нужно. Наугад выбираешь столик, жестом подзываешь молоденькую, прыщавую, но тщательно запудренную официантку, забираешь у нее меню еще на подлете и плюхаешься на красный диванчик напротив брата.
- На, выбирай че хочешь, - протягиваешь ему раскрытую папку в потертой обложке, шаришь по карманам и достаешь мобильный телефон, на ходу выискивая в телефонной книге нужный номер и нажимая на «вызов», - Я звонок пока… Джонни, нихуя ты быстрый сегодня, с шестого гудка, - обращаешься уже к ожившей трубке и хрипло смеешься, слыша мат на том конце линии, - Да, нормально все, даже не сильно выебывались. Всю эту хуйню сказал тебе отправить, ты же разберешься? Будут возникать – шли их нахер, ну как ты умеешь, по закону. Ага. Да, заебись, подъеду на неделе. Да, ага. Бывай.

Прячешь аппарат обратно в карман, потягиваешься и довольно жмуришься. Ладно, сегодня определенно хороший день, пока никто не успел его испортить, а если кто-то решит попытаться, ты лично разъебешь ему голову об ближайший угол. Устраиваешь изукрашенные руки на видавшей виды столешнице и коротко постукиваешь по ней пальцами, выбивая неровный ритм потертым серебряным кольцом.
- Зако… юрист, помогал доки оформлять, - поясняешь, кивая на телефон, - Надо будет к нему потом смотаться, ну там же какие-то подписи-хуедписи нужны, твои, мои, хуя этого в очках, как там его… Да хер с ним, в общем.

Фамилию действительно не помнишь, но ассоциация, которую выбрал твой братец для изображения где-то там ай-яй-как-можно-блять, прочно въелась в подкорку и, в общем, кажется вполне себе подходящей. Аарон вообще, похоже, неглупый, не трусливый и не по возрасту борзый – тебе охуеть как нравится такой набор. Понятия не имеешь, что с этим делать, но даже минутное осознание того, что на тебе теперь лежат всякие обязательства типа той же оплаты ужина, не способно поколебать уверенности, что вот прямо сейчас все очень правильно. Что вот так оно и должно быть.

- Если ты че спросить хочешь – валяй, самое время, - разрушаешь короткое молчание, наблюдая за тем, как официантка, рисуясь перед тобой, снует возле кассового аппарата, - В смысле че, приперся какой-то хер с горы, права качает, - усмехаешься и коротко, каркающе смеешься, обнажая зубы и щуря черные глаза от назойливого октябрьского солнца.[AVA]http://funkyimg.com/i/2a7iK.jpg[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/2a7iG.jpg[/SGN]

+2

12

С каждым новым шагом ты всё больше удаляешься от этого блядского места, приют смотрит тебе в спину, щербато ухмыляется тёмными стёклами, в которых отражается осеннее солнце; тебе кажется, что он готов выстрелить, поймать беглеца таким вот незатейливым, но действенным способом, тебе кажется - но ты не оглядываешься. Нахуй всё это дерьмо, впереди тебя ждёт какое-то мифическое светлое будущее и большая пицца с оливками и анчоусами, пусть ты и понятия не имеешь, как должны выглядеть анчоусы - и заодно совершенно не в курсе, как должно выглядеть то самое светлое будущее. Иногда вы с пацанами сбивали тяжёлый навесной замок на двери, ведущей на пыльный чердак, где пахло почему-то солнцем и малознакомым вам всем ощущением детства - потом оставалось только выбраться на крышу, залитую горячим летом и вязким, плавящимся от жары гудроном. Там можно было просто валяться и мечтать о чём угодно, молча смотреть на проплывающие в ярко-синем небе облака и пить даже не херовое пиво, а обычную, сладкую до невозможного газировку; даже тогда ты не мог подумать, что однажды из ниоткуда вдруг появится старший брат и решит силой вытащить тебя в практически нормальную жизнь. Твои мечты были более простыми и менее наивными, ты мечтал о чём-то реальном - о той же пицце или о том, что Ребекка, костлявая еврейка на год старше, опять напьётся и будет разгуливать по приюту без футболки. Ты не мог и не хотел думать о том, что было бы если, вот Леруа... Леруа любил фантазировать, долбоёб французский, хотя ему-то точно было не на что надеяться, он попал в приют уже взрослым - ему было семь лет, когда умерла его мать, а отец проебался ещё до его рождения, как это обычно и бывает. Таких историй здесь дохуя и немного больше, но Леруа всё равно придумывал какие-то сказки, пускал вверх аккуратные кольца дыма дешёвых сигарет, рассказывал о своих ебанутых надеждах - о том, что его папаша обязательно за ним вернётся, о том, что может быть он даже богат и просто не знает о своём конечно же единственном сыне и наследнике, о том, что может он, папаша, да и сам Леруа за компанию, на самом деле происходит из какой-то древней французской семьи и... Где-то на этом месте кто-нибудь обычно не выдерживал, а Леруа потом ходил надутый и обиженный, его дразнили принцем и почему-то герцогом, вот только корона из консервной банки ему почему-то не понравилась - зря, между прочим, ты старался, вырезая все эти вот зубцы или как они там называются. Ты же даже помыл банку!

Ты будешь по всему этому скучать? Да нихуя подобного! Ты сплёвываешь под ноги, встряхиваешь головой, прогоняя ненужные, чересчур сентиментальные воспоминания - лучше вспомни о том, как зажимал сломанный нос, лучше вспомни о том, какой это всё гадюшник, лучше вспомни о том, как тебе не хватало свободы. Даже если бы тебя заставили остановиться и подумать, уверен ли ты, что хочешь вот так всё послать к хуям, даже если бы тебе красочно расписали, какой пиздец тебя ждёт с этим вот татуированным мужиком с ирландским акцентом, даже если бы - всё равно, всё равно ты бы не упустил возможность съебаться оттуда. Каждый из вас отдал бы что угодно за иллюзорный призрак, который сулит другую, лучшую жизнь - что угодно, только бы не оставаться в этих тюремных стенах. Тебе хочется показать средний палец всему приюту - и зданию, и системе, которую он олицетворяет, моральное удовлетворение от фака в лицо директору понемногу улетучивается, тебе становится мало и ты опять думаешь, что было бы просто охуенно однажды увидеть это всё, объятое огнём. Это просто мысли, но ты на секунду бросаешь быстрый взгляд через плечо, почти ожидая обнаружить горящий приют - но он только опять ухмыляется, глядя тебе в глаза. Нахуй. Тебя ждёт пицца, анчоусы и светлое будущее, ты принял решение - и ты решил поверить в то, что так оно всё и будет.

Джек идёт слишком быстро для тебя, но ты уже начал вытягиваться, ты думаешь, что когда-нибудь наверное перерастёшь его - он не особенно высокий, а ты слишком костлявый для подростка, старая стерва из медотсека всегда говорила, что у тебя большой потенциал и бла-бла-бла. Если бы она при этом так не улыбалась, ты бы может воспринял это как-то нормально, но с этой вот её улыбкой она становилась резко похожей на педофила - усов только не хватало, ну серьёзно,  брр. Ты передёргиваешься от мелких мурашек, ускоряешь шаг, внимательно ловишь каждое произнесённое слово - ваша мать всё-таки умерла, а он всё-таки был когда-то в точно таком же, а может быть в совершенно другом, приюте. Хорошо. То есть на самом деле наверное ничего хорошего, но хорошо, нет, правда, значит он кое-что понимает - и тогда мотивы его поступков тоже становятся понятнее, пусть и не до конца, это всё равно дико странный для тебя альтруизм, но какая нахуй разница. В двухтысячном, значит тебе было пять, значит ты попал сюда не из-за её смерти, значит она действительно просто какая-то чарльзтаунская шлюха, непонятно зачем произведшая на свет как минимум двоих сыновей, а затем вполне понятно выбросившая их нахуй. Социальные службы иногда появляются слишком вовремя, ты знаешь это, как знаешь и парочку случаев, когда дети искренне хотели просто остаться дома - вместе с пьющими родителями, не стесняющимися поднять руку на ребёнка. Если бы только им позволили выбирать, но нет, всем насрать, дети же ничего не понимают - а бюрократы в чистеньких костюмчиках с выглаженными воротничками конечно знают, как будет лучше для всех.

Крошечная, грязная пиццерия встречает вас шумом, запахом свежей еды и какой-то кислятины - кислятиной тянет из дальнего угла, но ты даже не морщишься, для тебя это всё слишком ново, тебя не оставляет иррациональный страх, что это всё закончится примерно как карета этой блядской Золушки превратилась в тыкву. Но время идёт, секунда за секундой, цепкий взгляд приюта уже не врезается тебе в спину, ты листаешь меню даже как-то лениво, бойко заказываешь пиццу с анчоусами, хотя даже по картинке тебе кажется, что это какая-то полная гадость, но не похуй ли, мечты иногда должны сбываться, даже если на поверку они оказываются полной хуйнёй. Официантка выдувает огромный пузырь из жвачки, он лопается с громким звуком, ты улыбаешься, но она уже не смотрит на тебя - конечно, нахуй ей малой, она практически беззастенчиво пялится на Джека. Ну и хуй с ней, как будто тебе есть до неё дело, приняла заказ и ладно, теперь остаётся только ждать, прислушиваясь к чужому разговору - когда он решает объяснить тебе, кому он звонил, ты удивляешься, тебе никогда ничего не... Никто никогда не считал, что ты заслуживаешь каких-то там объяснений - блять, да тебе даже о твоей семье не рассказывали, хотя опять же, судя по всему ты можешь претендовать на какой-то там дом в Чарльзтауне, реально, это же и твоя мать. Если бы ты знал, что где-то совсем рядом у тебя есть место, где можно жить, ты бы съебался из приюта намного раньше - наверное, в этом и причина такой пиздецовой скрытности, а может быть ты просто нашёл подходящее и устраивающее тебя объяснение, может быть они просто долбоёбы и никаких других причин нет.

- Не боишься, что я сейчас распизжусь и забросаю тебя ебанутыми вопросами? - фыркаешь и морщишь нос, - Лады, так ты это, не женат? В смысле один живёшь? Ну уже очевидно не один, но... И ты недавно вернулся? Служил? Нахуя? Типа патриот? - усмехаешься, нагло глядя ему в глаза, раз уж тебе дали отмашку, то почему бы не спросить, в конце концов, на людях он тебе явно ничего не сделает, а потом будет потом, потом и разберёшься.
[NIC]Aaron O'Reilly[/NIC][STA]потому что иди нахуй, вот почему[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2a7ja.jpg[/AVA]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2a7iH.jpg[/SGN]
[LZ1]ААРОН О'РЕЙЛИ, 12 y.o.
profession: приютский ублюдок
[/LZ1]

+2

13

Ты – и боишься? Чего в принципе можно бояться здесь, в этой зачуханной кафешке с претензией на протухший дух Италии? Чего тебе бояться Аарона, Аарона и его вопросов, конечно, вряд ли по-детски наивных, но все равно явно не критично-острых, таких, ответы на которые ты предпочитаешь оставлять при себе в любом из возможных случаев. Вообще-то трепаться попусту – это не к тебе, не к трезвому тебе точно; дозирование информации становится привычкой, когда растешь по законам Чарльзтауна. Имеешь право хранить молчание и не собираешься его проебывать; это одно из первых человеческих прав, которые можно усвоить на улицах Города, разве что там его воспринимают чересчур буквально и сводят контакты с копами до демонстративного нуля.

Быстрым взглядом окидываешь помещение, осматривая его с ленивой внимательностью профессионала. Неа, здесь слишком дежурно-грязно, и сегодня точно безопасно. Было время, золотое блять время, когда можно было словить пулю даже в самом захудалом заведении среди бела дня, как вот сейчас. Но это все кончилось давным-давно и теперь остается только сидеть и ждать, пока перепудренная официанточка притащит вам пиццу, и отвечать на вопросы мелкого. Ты же сам разрешил ему их задавать, да? И что на тебя нашло?

Нечто среднее между сухим прагматизмом и душевным порывом. Пацан, похоже, вообще не в курсе о своем прошлом, не говоря уже о настоящем и каком-то там будущем – насчет последнего ты и сам не ебешь, что случится через неделю или месяц, но с остальным не мешало бы разобраться. Лучше он узнает от тебя, чем подцепит какую-нибудь хуевую сплетню, и не потому что ты еще способен чего-то стесняться – пусть пиздят, что хотят, от прошлого не уйти, когда оно кровью разлито по улицам и впиталось в трещины старого, грязного асфальта. Но лучше это будешь ты, коротко и по делу, да и к тому же, если этот костлявый, угловатый и идентично с тобой нескладный маленький человек хотя бы вполовину такой же доебистый до необходимой информации, как ты сам когда-то, то гораздо выгоднее дать ему ее. С тебя не убудет – мелкому пища для мыслей, и все типа счастливы, и какая-то хуйня типа взаимного доверия, может, однажды появится, потому что будет не лишней. Удивительно, но к своим двадцати семи ты научился мыслить наперед, даже если мысли скачут беспорядочными зигзагами, как ебучие кролики под ЛСД.

Ухмыляешься, оставляя первый вопрос без озвученного ответа, трешь нос сбитой костяшкой и сцепляешь пальцы в замок, устраивая их на столешнице. Солнце скользит по сине-алым языкам пламени, отражается от жетона на шее и от металлической салфетницы, бьет в глаза неровными бликами, и ты морщишься, отклоняясь немного назад. Но руки все еще лежат на столе, а взгляд все еще цепко следит за выражением лица Аарона, как будто тебя заботят какие-то там реакции.

На самом деле тебе насрать. На самом деле ты делаешь это машинально, изучая мимические привычки нового человека, с которым тебе типа делить дом следующие хуй знает сколько там лет. Последнее не напрягает, хотя пробирается постепенным осознанием сквозь плотную пелену сигаретного дыма, пропитавшую тебя изнутри уже лет так дцать как. Но никакого внезапного, ужасающего озарения не происходит, чтобы вдруг щелкнуло и вот же блять. Ну да, ты забрал пацана из приюта. Ну да, вы видите друг друга второй-третий раз, а вам вместе типа жить. Ну да, ты совершенно не ебешь, как вообще обращаться с детьми и не знаешь о воспитании ровно нихуя. Ну да, кто-то там считает, что это изначально было хуевой идеей. Ну да.
И че?

- Неа, не женат. Никаких постоянных баб, от них только пиздец один, - пожимаешь плечами, считая ответ удовлетворительным чуть больше, чем полностью. При желании можно сделать правдивый вывод, что случаются мимолетный связи, иначе говоря, ебля на одну ночь, а можно и не делать никаких выводов - это уже, пожалуй, не твоя забота.

Краем глаза ловишь движение возле кухни, поворачиваешь голову, теряя зрительный контакт на несколько секунд, чтобы заметить, что заказанная мелким пицца медленно плывет в вашу сторону, слегка качаясь на подносе в такт шагам официантки. А шагает девонька от бедра, пицца качается, и ты даже на секунду думаешь, не ебнется ли ваш обед на пол, но сука-фортуна сегодня к тебе удивительно благосклонна, а ты благосклонен к миру в ответ.

- И попить что-нибудь нам организуй, ага? – кончиками пальцев придерживаешь официантку за локоть, кривишь губы в ухмылке и получаешь в ответ пару томных взмахов ресницами, широкую улыбку и щебетание, дескать алкоголя нет, но можно принести колу, со льдом, она как раз со скидкой к пицце блаблабла блять. Киваешь, соглашаясь – похуй, лишь бы горло промочить, а девонька лишь бы упорхнула, не вмешиваясь в ваш разговор, - и возвращаешься к брату. К брату и пицце, дымящейся на столе. С чем там она? Хотя какая нахуй разница.

- Лопай, - киваешь на пиццу, видимо чисто инстинктивно, а то вдруг мелкий зависнет, и сам подхватываешь кусок, растягивая расплавленный сыр длинной полоской, - И че там… а. Армия, - выплевываешь сквозь зубы что-то матерное, хмыкаешь и кусаешь, через секунду матерясь уже вслух, потому что горячая же, блять, но все равно жуешь, глотаешь и поднимаешь взгляд на Аарона, - Не, какой нахуй патриот, - усмехаешься, хрипло выкашливаешь ошметки смеха и как-то даже пропускаешь мимо ушей не по возрасту острое нахальство; ну правда, кому бы в голову пришло назвать тебя, чарльзтаунского ублюдка, патриотом. Старики в твоем детстве часто пиздели, что Город измельчал и что Горожане уже не так любят свою страну, а ведь когда-то… Но не вы же такие – жизнь такая, хули тут еще скажешь? Ты не чувствуешь вины за собой, а заодно и за своим поколением, а заодно и в принципе. Каждый живет и выживает как может, и не вы виноваты в том, что Штаты скатились в лютый пиздец.

- Хотел пострелять, но мальца увлекся, ну там еще 9/11 - и понеслось нахуй. С того марта на гражданке, пока туда-сюда… - делаешь невнятный жест рукой и откусываешь еще кусок, чуть осторожнее, но глотаешь почти не жуя. На вашем столе материализуются два запотевших высоких стакана с колой, а на помятой картонной подставке твоего еще и номер телефона, написанный торопливой девичьей рукой. Смотришь на него мельком, сдвинув стакан в сторону двумя пальцами, оглядываешь на официантку – Дейзи, как гласит нервная надпись, - и одариваешь малышку короткой улыбкой. Все, хватит, нахуй она тебе нужна.

- Ну че там еще? – доброжелательно интересуешься, наматывая сыр на остаток своего куска, и отчего-то решаешь проявить посильную инициативу, - Кто твой отец был – не ебу, мать замели за сбыт и хранение в 95м, другой близкой родни нет, в доме два этажа и три комнаты, будут предлагать наркоту в Городе – не бери, отравой барыжат, пидарасы. Хочешь курить – кури, будешь пиздиться с кем-то – смотри, чтобы до копов не дошло, денег надо – возьмешь, не вопрос, захочешь что где стырить – опять же, чтобы без легавых. Но пока давай по-максимуму ровно, чем скорее мудачье, - неровным движением машешь головой в условную сторону приюта и слизываешь каплю масла с пальца, - Отъебется со своими проверками, тем скорее можно будет жить нормальной жизнью, - прихлебываешь колы, кусаешь пиццу и вопросительно приподнимаешь брови. Что твоему братцу еще хочется знать?[AVA]http://funkyimg.com/i/2a7iK.jpg[/AVA][NIC]Jack O'Reilly[/NIC][SGN]http://funkyimg.com/i/2a7iG.jpg[/SGN]

+2

14

Ага, да, тебе стрёмно вот так задавать какие-то вопросы, как будто даже своей бестолковой в общем-то трепотнёй ты можешь случайно спалиться в чём-то нехорошем, тебя интересует слишком многое, но действительно, разве можно вот так просто взять и спросить, не получив вместо ответа кулаком по рёбрам? Даже учитывая тот факт, что ему вроде как нравится то, что он видит в тебе - и скорее всего он видит самого себя, только на десяток лет младше, ну и как бы всё-таки повыше ростом, даже тебе очевидно ваше с ним сходство, а он же старше, опытнее и всё такое. Самовлюблённый мудак, а, но вы явно поладите, ты видишь, что он не воспринимает тебя ребёнком, хотя может быть как раз стоило, может быть как раз так ты смог бы урвать от своего проёбанного детства хоть что-то. Нахуй детство, тебе уже вряд ли удастся вот просто так играть в какие-то долбанутые прятки или во что там играют - последний раз ты прятался лет в семь, от очередного бухого в хлам приёмного папаши, ну и это как бы была не совсем игра, нет, правда, в играх вроде как обычно в результате проигрыша нельзя обзавестись шикарной россыпью синяков по всему телу. Хотя откуда тебе знать, да? Сейчас ты видишь перед собой Джека, видишь, в кого можешь вырасти, видишь, что в целом даже после кучи хуйни можно стать, ну не приличным человеком, но хотя бы тем, кто может себе позволить вот просто так забрать мелкого из приюта - и никакие хуи в очках не смогут помешать блядскому воссоединению семьи. Мог бы получиться сюжет для какой-нибудь мелодрамы из тех, которые любят смотреть девчонки, отбивая у вас законное право на полный крови и кишок боевик - ты как-то рискнул остаться в это их время, любопытство тебя погубит, но тогда тебя просто едва не вырвало розовыми бабочками. Ты можешь поклясться, что видел у Лулу слёзы на глазах - смотрелось жутковато, она уже тогда весила кажется больше центнера и занималась греко-римской борьбой, а туда же блять.

Твои воспоминания переполнены другими людьми - их было так много, некоторых ты знал дольше, некоторых едва успел заметить прежде чем их забирали или переводили куда-то в другое, но наверняка очень похожее, место. Все эти лулу, ребекки, леруа, тони и питеры, и джеки даже, ты знал парочку джеков, распространённое же имя - если покопаться в памяти, ты может даже вспомнишь какого-нибудь ещё Аарона, но оно всё перемешивается диким калейдоскопом, от количества людей кружится голова и ты, как и многие в приюте, иногда мечтаешь просто про одиночество, может быть даже на необитаемом острове. Сейчас ты переедешь в Чарльзтаун, один раз ты там уже был - видел и шпану, и аккуратные клетчатые мать их шторки на окнах, может быть ты даже проходил мимо своего будущего дома, похуй, скоро узнаешь, но ты уже понимаешь, что тебе придётся не слишком-то легко там. Новые знакомства, новые люди в коллекцию твоих воспоминаний - новые синяки, новые сломанные кости, хорошо, если не твои, но кто знает, а, ты не думаешь, что всё пройдёт легко и безболезненно, это было бы слишком просто для твоей жизни.

Он хотя бы не женат, ты облегчённо вздыхаешь, нунахуй, ты бы смирился с какой-нибудь левой бабой, куда бы ты делся, но лучше всё-таки без этого обойтись, есть огромный такой шанс, что вы будете только вдвоём, а значит мечта о каком-то там одиночестве вполне имеет шанс исполниться, да? Ты не знаешь ни одной молитвы, да и не молился бы наверное даже если бы знал, но вот если там наверху всё-таки кто-то есть, то может он сделает так, чтобы ты хотя бы один раз почувствовал себя целиком и полностью довольным жизнью - ты бы тогда даже списал этому как его там богу всё то, что он нахуячил в твоей судьбе. Честная же сделка, нет? Если бы твои мысли сейчас слышала какая-нибудь богобоязненная воспитательница, она бы... Не, ну для начала она бы наверное посчитала себя ведьмой, ну схуяли она мысли читает, но потом бы она охуела ещё больше, может сказала бы что-то про бла-бла и испытания, которые закаляют характер, и если богу так было угодно, то нужно просто смириться и постараться выстоять перед всеми жизненными невзгодами и всё такое - не, это ты не придумал, это ты запомнил лекцию какой-то монахини, они тогда толпой приходили и типа ободряли вас своими нудными речами.

- Мужиков тоже нет, да? Кто тебя знает, - ты ухмыляешься ещё шире, почти готовый словить крепкий подзатыльник за такие шутки, но реально, какие мужики, это даже в мыслях звучит смешно - это вот Леруа со своим французским акцентом выглядит натуральным педиком, ну то есть не натуральным, а наоборот, но даже он за похожие намёки бросался в драку. "Что, правда глаза режет?" - так ты говорил, да? Вот примерно по этой причине ты не опасаешься сейчас пиздеть о таком, то есть ну, он же не это самое, так схуяли ему резко реагировать?

Хотя конечно тебе только дай волю и ты начинаешь борзеть и зарываться, даже не потому что ты ставишь под сомнение какой-то там его авторитет, нет, просто потому что можешь, со здравым смыслом у тебя иногда бывают небольшие проблемы - ты стремаешься задавать действительно важные вопросы, но не стремаешься пиздеть о какой-то хуйне в его адрес, ну кто так делает? Это всё кафе и запах пиццы, и атмосфера, и то, что он отвечает, рассказывает, объясняет - ты расслабляешься и как-то размякаешь, ощущение странное, но может быть это отпускает могильный холод приюта, ну может быть, а? Было бы неплохо, на самом деле, ты даже не присматриваешься к притащенной пицце - ну еда и еда, ну анчоусы и анчоусы, ты быстро хватаешь кусок, но на этот раз не потому что боишься, что отберут, просто по привычке, пицца обжигает пальцы и ты тоже тихо материшься, а жрать же всё равно хочется. Сидите как два долбоёба, жрёте слишком горячую пиццу и ругаетесь себе под нос - почти семейная идиллия же, а, ты думаешь об этом пренебрежительно, как будто пытаешься оправдаться даже перед самим собой, но тебе так нравится, ну правда, это так.. Странно - девиз этого дня.

- Спасибо, - как-то ошарашенно говоришь, на секунду застывая перед тем, как потянуться за новым куском, - Не, серьёзно. В смысле, спасибо, что рассказал, ну ты понял, да? Да и в целом наверное спасибо, - наглость слетает тебя вот как те горящие на улице осенние листья, ты выглядишь немного неуверенным, ты не привык, ты редко кого-то вообще благодарил - ну вроде как было не за что, а всякие дежурные слова поварихам или тем же монахиням, ну разве они считаются? Сейчас ты действительно чувствуешь благодарность - и за объяснения, и за пиццу, и за то, что он про тебя каким-то невообразимым образом вспомнил, и за то, что вот возился с какими-то документами, и... Да за многое, ты передёргиваешь плечами, пытаясь собраться, ну чего сопли распустил, какое нахуй спасибо, Аарон, ну?

- Тебе получается... Сколько было? Ну когда мать замели? А твой отец где? Фамилия у нас одна? Чем ты занимаешься вообще? После армии то есть, пострелять оно хорошо, но... И всякое там типа, ну, про школу, не? Мне же типа образование надо получить бла-бла, чё там как? - ты шмыгаешь носом и смотришь на него почти с вызовом, ну хули, он хотел вопросов, вот ему вопросы, даже больше, чем нужно, наверное, а у тебя же и ещё есть, они появляются с каждой его фразой, вот интересно, он просто по жизни разговорчивый или это типа по особому случаю? Не, ну случай действительно особый, но вдруг он потом замкнётся и слова не вытянешь - может действительно нужно ловить момент и выспросить как можно больше, а? Хуй знает, представится ли ещё возможность.
[NIC]Aaron O'Reilly[/NIC][STA]потому что иди нахуй, вот почему[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2a7ja.jpg[/AVA]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2a7iH.jpg[/SGN]
[LZ1]ААРОН О'РЕЙЛИ, 12 y.o.
profession: приютский ублюдок
[/LZ1]

+3

15

Что там затирал тот хуй в очках про сложный характер и несколько «опытных семей», которые не смогли справиться с твоим братцем и потому вернули его назад, в эти уебищные интерьеры приютских стен? Сейчас он, мелкий, сидит напротив тебя и так и пышет нахальством во все стороны, выебывается на ровном месте, скалится, сучонок, и ты скалишься в ответ. Если оно все так и было в приемных семьях, ты ни разу не удивлен, что какие-то там прилизанные пидарасы и дуры из рекламы арахисового масла так и не просекли, что нужно делать с такими, как Аарон. С такими, как вы оба. Все вот эти долбоебы-пуритане, которые молятся перед обедом, держась за руки, грозят страшным судом и размахивают священными книгами, как флагом; все эти картиночные папы-мамы-старшие-сестры, живущие в аккуратных домах с белыми заборами и ездящие до ближайшего супермаркета на комфортабельном минивэне, чтобы купить там корм своей блядской собаке, которая жрет вдвое больше, чем средний приютский ребенок. Ты знаешь такие семьи, сейчас в Городе их тоже прибавилось, пока только в тех кварталах, что поближе к центру, но и этого хватает, чтобы сплевывать сквозь зубы и искренне жалеть о том времени, когда вся эта сахаром скрипящая на зубах американская мечта не рисковала соваться к вам просто из боязни получить нож под ребро.

Они никогда не поймут, какими критериями мыслит твой братец, и даже охуенно умные психологи, которые способны забраться в душу каждого и переворошить там все своими словами, как куском арматуры, - они тоже не поймут, как бы ни старались. Просто иначе скроены; кому-то повезло родиться в семье дантистов где-нибудь в Норд-Энде и вырасти дохуя сострадательным, а потом решить, что именно ребенок из ближайшего приюта сделает жизнь окончательно полноценной – доброе дело, как-никак! А кто-то ты, кто-то родился случайно, вырос, потому что повезло, выжил, потому что упертый, и теперь слишком хорошо чуешь, какие процессы происходят в лохматой голове двенадцатилетнего пацана, разделенного с тобой только поцарапанной столешницей дешевой пиццерии.

Который широко и довольно ухмыляется, выплевывая шутки такого порядка, за которые можно спокойно получить по уху. Просто потому что может, просто потому что хочет, просто потому что проверяет границы, а заодно вроде как и не боится словить ответку. Молодец, хули. И получает ее, хотя ты ухмыляешься в ответ, по тебе нельзя уловить ни малейшего отголоска агрессии, и даже черные глаза лениво щурятся от яркого света, но все это не мешает быстрым, плавным движением податься вперед, через стол, и хлопнуть братца ладонью по уху и виску. Не сильно, конечно, если бы ты ударил так, как можешь, твой мелкий впечатался бы в стекло, а так отделается только легким звоном и горящим ухом. Для профилактики: он выебывается, ты ставишь примерные рамки и спокойно возвращаешься на место, откидываясь на жесткую спинку общепитовского дивана. Все в порядке вещей, да? Опытные родители охуели бы от твоих методов и аж от двух эпизодов рукоприкладства в течение часа, но шли бы они нахуй. Вы с Аароном определенно друг друга поймете, а большего и не надо.

Потом как-нибудь утрясете всю ту хуйню, которая неизбежно возникает во время жизни двух людей под одной крышей. Ты ж блять вообще неплохой сосед, ты даже жил с Сарой, правда чуть не грохнул ее, потому что та еще сука, а она чуть не проела тебе плешь, но жили ведь. А тут только маленькая, чуть видоизмененная копия тебя, взрослый, адекватный человек. Вот Сара нихуя не адекватная, дура ебнутая, а Аарон, в общем, внушает определенную уверенность, что все будет заебись. Он действует как ты, или ты действуешь как он, или вы копируете друг друга, пожирая горячую пиццу и не особенно парясь об ее вкусе, и вот эти несколько минут единения сойдут за хороший знак. Наверное, если задуматься, но ты не задумываешься – ты жуешь, и отвлекаешься, поднимаешь взгляд, когда мелкий вдруг выдает неожиданную благодарность. Похоже, неожиданную для вас обоих – вы оба как-то подвисаете, ты перестаешь пережевывать жесткое тесто и пару раз медленно моргаешь. Эээ, в смысле эээ… В смысле чего? Недожеваный кусок царапает горло, делаешь могучее глотательное движение, проталкивая корку по пищеводу, и издаешь невнятный звук, охарактеризовать который не смог бы и сам. Ты не привык, чтобы тебя благодарили, ну точно не так; одно дело – когда прикрываешь кого-то от пуль, когда снимаешь вражеского снайпера, или даже просто выбиваешь нож у одного из бойцов другой банды, прежде чем он воткнется в печень твоего друга. Тогда «спасибо» звучит дежурным, коротким выдохом сквозь зубы, в ответ на который можно хлопнуть по плечу или просто кивнуть – такое тебе знакомо и понятно, а тут же явно что-то другое.

То есть ты, конечно, в теории мог бы предположить, что забрать мелкого из ебучего приюта – это стоит каких-то там благодарностей и признательности, и может даже обрывок рассказа, и может даже пицца – одно сойдет за разновидность редкой откровенности, второе – за дежурные траты, которые ты, вроде как, и не обязан совершать. Но это все хуйня, это не сложно, это не проблема. Проблема в том, что ты не думал ни о чем, кроме следования своим собственным желаниям, а они внезапно оказались тем самым «добрым делом», про которое так любят пиздеть разные благотворители. И кажется, тебе намекали на это, и кажется, так оно и воспринимается обывателями со стороны. Забрал младшего брата из приюта в семью – молодец, орден тебе блять повесить за это. Но пиздец же, в смысле, ну пиздец.

- Да хули там, - механически передергиваешь плечами, потому что понятия не имеешь, как вообще можно отреагировать на такие слова, делаешь еще один щедрый глоток колы – ледяная сладкая газировка смягчает горло, и берешься за следующий кусок. Лирическая сентиментальность не желает приживаться в твоем мозгу, он отторгает ее, как нечто чужеродное, ну и ладно, Аарон не умеет благодарить – ты не умеешь принимать благодарности, так что вы, в общем, неплохо сочетаетесь. Семейная блять идиллия.

Здесь, в этой душной, грязной пиццерии, как-то все на удивление уютно; ты расслабляешься на какую-то десятую, сотую часть, щуришься от солнца, гремишь кубиками льда в высоком стакане и пытаешься завернуть очередной треугольник пиццы на манер рулета, но сухое тесто никак не хочет сгибаться, ты материшься и пробуешь снова. В конце концов, что вам еще делать, пока у мелкого не кончатся вопросы, а на блюде не кончится обед.

И Аарон спрашивает, и, что удивительно, тебя это даже не раздражает. Совсем, абсолютно, как будто прежде настойчивое желание поковыряться в твоем прошлом не вызывало отрицательных реакций, среди которых «отъебись пока цел» была самой мягкой. Странный день все-таки, но ты вполне удовлетворяешься тем, что тебе нравится все, что происходит, и поэтому, конечно, совсем не против потрепаться. Вы ж за этим, по факту, сюда и шли.

- Пятнадцать, - это как раз помнишь очень хорошо, да и не забывается такое; любой в Городе помнит свою первую ходку, и хотя у тебя это был всего лишь интернат, вряд ли есть существенная разница, - Моего грохнули, когда я совсем мелкий был, младше тебя, одна общая фамилия и осталась. Твоя, моя, матери. Но батя тот еще уебок был, так что туда ему и дорога, вместе с ней, - хмыкаешь, жуешь и говоришь, в общем, с набитым ртом, но какой нахуй этикет, когда у вас тут беседы за жизнь.

Если Ааарон пытается взять тебя на слабо своим ворохом вопросов, то нихуя не получится – ты уже решил, что почему-то хочешь рассказать обо всей этой хуйне, которая его почему-то интересует. А ты привык делать то, что хочешь, так что у вас тут взаимная выгода.

- Щас у нас есть студия, ну знаешь, певички всякие, микрофоны, рычаги, тумблеры, - делаешь скупой жест рукой, с зажатой в пальцах пиццей, и поливаешь стол парой капель масла, - Блять. Это так, типа подработка.
Ты расскажешь ему правду, но не сейчас же. Со временем, когда вы типа сможете доверять друг другу, ну или мелкий сам сообразит – ты почему-то вполне готов поверить, что он способен на такие нехитрые мыслительные процессы, как сопоставить 2 и 2, но это все будет потом. А пока шмыгаешь носом, выдергиваешь салфетку, попутно вывернув на стол еще три, вытираешь губы и запястье от масла, и кладешь кусок обратно на блюдо.

- Школа есть недалеко от дома, квартала четыре в сторону моста. Ее вылизали сейчас, так что там типа безопасно, освоишься мальца – и глянем, че там как, в целом. Даже у меня блядский диплом есть, а ты-то че, хуже что ли, – усмехаешься, бросаешь на братца быстрый взгляд и разводишь руками, - Еще вопросы блять? Мне двадцать… бля, погоди. Двадцать семь еще. Университетов не кончал, три года чалился в интернате, знаешь может, где Порт Норфолк, чуть дальше? Его прикрыли где-то в пятом, там было три суицида, одно двойное убийство и церковник-педофил, или что-то типа того. Короче заебись место, до сих пор жалею, что не сжег его к хуям собачьим, когда выпустили. Так че? – снова берешься за пиццу, снова капаешь на стол, снова материшься, насмешливо хмыкаешь и продолжаешь жевать.

Пока ты охуенно добрый и охуенно разговорчивый, Аарону стоит это использовать. И пока есть пицца, пока вы сидите тут, путаясь в лучах октябрьского солнца, а приют перестает сверлить спину мертвым взглядом, жизнь кажется охуенно хорошей штукой.[AVA]http://funkyimg.com/i/2a7iK.jpg[/AVA][NIC]Jack O'Reilly[/NIC][SGN]http://funkyimg.com/i/2a7iG.jpg[/SGN]

+2

16

В этой пиццерии и в этот момент ты чувствуешь себя так как будто... нет, даже не возвращаешься в прошлое, какое нахуй прошлое, у тебя сплошной пиздец в анамнезе, нет, просто переносишься в параллельную вселенную, где всё у тебя было заебись с самого начала и две тысячи седьмой год отметился не сопливым фильмом про письма и всякие там постскриптумы в компании прыщавой монстроподобной Лулу и ещё парочки девчонок, а нервным ожиданием новых пиратов и может даже немного пятой части про этого очкарика. Ещё в той, ну, в параллельной вселенной не было наверное разбитой губы и целой галактики синяков, не было урчащего живота и постоянного чувства голода, не было попытки стащить охуенный чизбургер из-под носа старшеклассника, что вообще-то конечно само по себе идиотская идея, ладно, ты признаёшь это, ну и в общем как следствие не было сломанных пальцев на правой руке и там, в параллельной вселенной, ты возможно даже не проебал весь конец учебного года, пытаясь быстренько трансформироваться в левшу. Что в этой параллельной вселенной тогда вообще было, раз всего этого не было? Ты думаешь, ну, то есть тебе кажется, что наверное что-то вроде ощущения спокойствия и типа дома что ли.

Охуеть просто, получается, что твоё спокойствие и твой дом - это вот мужик, от которого за километр несёт крепкими сигаретами, наглостью и самоуверенностью, ага, и который не стремается врезать тебе по уху за долбоебические шутки. Ой да лаааадно, ничего такого ты не сказал, просто спросил! Мало ли что! Где-то в идеальном мире белых воротничков и канцелярских крыс даже за такой невинный в общем-то удар ты должен был бы настрочить парочку доносов и очевидно вернуться в эту неприкаянную обитель зла, то есть детства, ага, которую они называют каким-то слишком серым и совершенно не отражающим реальность словом с сухим, практически инвентарным номером в конце.

Ты коротко хмыкаешь себе под нос, облизывая перепачканные сыром и кетчупом пальцы, делая вид, что охуеть как занят поглощением пиздецки горячей пиццы, которая, в общем-то, уже почти остыла. Ты не собираешься отмечать этот день каким-нибудь там красным или зелёным цветом в воображаемом календаре, но кажется счётчик, отмеряющий секунды до того момента, как ты сможешь съебаться из этого блядского приюта, пока тебе не понадобится. Ладно, окей, хорошо, ты не думаешь, что у тебя на самом деле много времени, может быть месяц или два в лучшем случае, а потом тебе придётся вернуться обратно, как приходилось каждый раз - но теперь-то всё по-другому, разве нет, Аарон? Конечно по-другому, он же блять твой брат, в вас течёт одна и та же кровь - кровь мёртвой чарльзтаунской суки, охуеть какое достижение просто, это вот сразу всё меняет, ну естественно! Даже твоя поза насквозь пропитана скептицизмом, но ты пытаешься расслабиться - и у тебя это неплохо получается, лучше, чем ты мог предположить ещё буквально час назад.

Так, окей, что ты ещё можешь у него спросить? Информация медленно укладывается у тебя в голове, сваливается в большую такую кучу всякой срани, которую потом тебе придётся как-то разгребать - то есть ага, он старше тебя на пятнадцать лет, не, наверное всё-таки на четырнадцать, раз в его пятнадцать мамаша отправилась туда, где ей в общем-то самое место. В принципе всё складывалось, его в приют, тебя в приют - логично же, что ещё делать вдруг осиротевшим детям. Тебе-то было около года и ты тогда в общем нихуя не понимал, только орал и гадил под себя, как делает вся мелюзга, а вот Джек был уже считай взрослым - и загреметь в ёбаный вариант тюрьмы за красивой ширмой? Тебе некуда было бежать и ты не знал другой жизни, ты вырос в этих блядских серых стенах, но он-то нет, он-то жил по-настоящему, пусть и с матерью-шлюхой и отцом-уёбком. Когда вас забирают из неблагополучных мать его семей и отдают на попечение этого ебучего государства, вас нихуя не спрашивают, ага, кому нахуй надо ваше мнение - а вот этому видимо зачем-то было нужно твоё согласие отправиться с ним в ёбаную неизвестность.

Но ладно, окей,  предположим, ты трёшь переносицу костяшкой левой руки - костяшки конечно сбиты, но кому здесь не похуй, ты уверен, что если приглядеться к Джеку, ты найдёшь следы не одной драки и даже не двух, и не трёх. Да, он был на войне - и это типа всё оправдывает, ты пиздецки далёк от политики, но иногда по телику передают всякую муть типа там что это наши войска вторглись в бедный маленький Афганистан и пытаются насильно устроить там филиал демократии, вот видимо твой брат был в числе этих мудаков в форме. Хотел пострелять - не самая плохая причина чтобы добровольно вернуться в ебучую государственную систему, похуй, что она наверняка отличается от приютов и этого всего, но за свою недолгую жизнь ты так сильно привык искренне ненавидеть президента и конгресс, и ёбаных чиновников, что просто не можешь представить, что хоть что-то, на чём красуется гордый американский флаг, может оказаться чем-то приличным и не вызывать немедленного желания побыстрее съебаться оттуда. Джеку повезло больше, он видимо не успел пропитаться всем этим, а может просто научился как-то справляться, пересиливать себя и всё такое, кто знает, да?

- Певички? - из всего гигантского потока инфы вот это тебе кажется самым внезапным и нихуя не вяжется с образом твоего брата, какая нахуй студия, какие нахуй микрофоны - подработка, ага, как же. Ты склоняешь голову набок, ещё раз оценивающе разглядывая Джека, мысленно примеряя на него эту вот роль, ну типа солидный владелец студии звукозаписи или что он там имеет в виду, но роль нихуя не хочет примеряться, может он ещё и сам поёт, а? Да не, ну бред же какой-то, ты не спрашиваешь нахуя он тебе пиздит только потому что пицца слишком вкусная - ты наконец осознаёшь это, как и то, насколько она отличается от приютской еды. Певички так певички, тебе вообще похуй, если они не будут отираться у вас дома - от этой мысли тебе хочется нервно рассмеяться потому что пиздец блять, теперь ты ещё и условия какие-то будешь ставить, охуеть ты быстро наглеешь, малой, успокойся, а? Ага, щас, конечно, вот взял и три раза успокоился и перестал доёбываться.

- Ты всегда столько пиздишь или это типа праздник? Вообще конечно это типа честно, ты ж наверняка видел моё личное дело, да? Или этот очкастый хуй не показывал? Там много всего, ну там знаешь, всякое и относительно разное, поджогов только нет, но идея-то хорошая, ага, я бы тоже с удовольствием сжёг к хуям это вот, - ты неопределённо машешь рукой с зажатым в ней очередным куском пиццы куда-то в сторону блядского приюта. - У нас мм... суицидов почти не было, а жаль, зато просто убийство было вот в прошлом году, один уёбок проломил голову малому, в колонию хотел съебаться, ну типа лишь бы подальше отсюда. Мозгов у него не было и Билли даже жалко слегка... или Бобби, не помню уже, - ты пожимаешь плечами с видом человека, который вроде как подозревает, что смерть - это хуёво, но на деле нихуя это не осознаёт. Жалость тоже не самое знакомое тебе чувство, но ты отлично распознаёшь, если жалеть вдруг начинают тебя - и просто заебись, что никакой блядской жалостью между тобой и твоим старшим братом и не пахнет. Хорошо.

- Лады, короче, со школой ты пока не разбирался, значит какое-то время можно откосить, ага, ну хоть всякую хуйню типа зубных щёток ты купил? Не? - ты задумчиво трёшь переносицу, ты в общем-то и пальцем можешь зубы почистить, но как-то бля, хотя и заставлять его вытаскивать кpeдитку и быстренько обеспечивать тебя всем необходимым для блядского светлого будущего тебе как-то совсем не хочется, как будто ты в принципе можешь заставить его что-то делать. Ты и так обязан ему слишком многим, а обязательства перед малознакомыми людьми ты не особо-то любишь, но ты же типа ребёнок, а он типа несёт за тебя ответственность, а значит это его долг и бла-бла-бла, сам же захотел вляпаться, сам пускай и разбирается, нахуй тебе вообще об этом думать.
[NIC]Aaron O'Reilly[/NIC][STA]потому что иди нахуй, вот почему[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2a7ja.jpg[/AVA]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2a7iH.jpg[/SGN]
[LZ1]ААРОН О'РЕЙЛИ, 12 y.o.
profession: приютский ублюдок
[/LZ1]

+1

17

Он не особенно-то доверяет тебе, твой мелкий брат, и ты ни разу не ждешь от него безоговорочного доверия. Не потому что что-то где-то слышал про то, что приютскому ребенку нужно "оттаять", не потому что планируешь заслуживать его доверие, хотя тебе, кажется, втирали и про то, и про другое, но ты не слушал эту занудную поебень. Тебе было похуй - похуй и сейчас, ты не планируешь ничего, блять, да ты вообще не задумываешься о будущем, и тем более о том, как там все сложится между тобой и Аароном. Ты думаешь, что все будет заебись - со временем, когда вы немного привыкните друг к другу, но делать что-то специально... Не умеешь да и не хочешь уметь.
Нахуй.

Он не особенно-то доверяет тебе - ты понимаешь, потому что чуешь такие вещи гораздо лучше, чем все эти дипломированные психоаналитики. Они могут засунуть свои дипломы себе в задницы и прикрыться ебучими квадратными гарвардскими шапочками, потому что все их теории полная хуйня. Не надо быть профессором, чтобы понимать, что ни один нормальный подросток, приютский или, как ты, выросший на улице, не станет доверять взрослому только потому, что он к нему добр или хотя бы блять не ведет себя как заносчивое говно. Твоя память испещрена прожженными дырами от сигарет, осколков снарядов, опалена по краям пожарами горячих точек, вся к хуям залита кровью и алкоголем, засыпана пеплом, пылью и "пылью"; твоя память ни разу не тянет на хорошую, долгую, яркую, но ты все-таки можешь понять, как это. Ты бы огорчился, если бы твой братец оказался настолько непроходимо тупым, чтобы повиснуть на твоей шее после пары кусков пиццы, потому что нет, он не тянет на жертву педофила. Нормальный, борзый, слегка подросший щенок с яркими чертами чарльзтаунской породы. Мелкий нахальный ублюдок. Не ждет от тебя никаких охуительных бонусов или спасения из серых приютских стен, из которых ты его только что, вот же супермен хуев, выволок; живет сегодняшним днем, и по факту мало чем отличается от тебя самого.

Может, поменьше ростом и худой, как щепка, вон, все кости торчат наружу, но это все херня, это вопрос времени, а времени у вас... Да кто же может знать, сколько.
Разберетесь по ходу дела.

- Ага, - выдыхаешь сквозь ухмылку и только что откусанную пиццу, из-за чего получается совсем невнятно, и жуешь, не особо утруждая себя манерами - о чем речь, у тебя их просто нет без острой на то необходимости, и никогда не было, - певички. Ну такие бабы, которые рот под музыку открывают, а потом срубают на этом бабло. За глубину выреза и размер сисек в основном.

Аарон оглядывает тебя еще раз, так внимательно, что у тебя вообще нихуя не остается сомнений, что он не верит - и вот на этот раз зря, между прочим, студия-то реально есть, а ты реально числишься в ее владельцах. Другое дело что ко всему процессу не имеешь почти никакого отношения, но это уже другой вопрос, об этом как-нибудь потом, когда мелкий подрастет или просто научится замечать то, что происходит с ним под одной крышей. Не то чтобы ты собираешься так откровенно палиться, бля, ты вообще не обдумываешь план действий, но демонстративно шкериться по углам не будешь точно. В своем собственном доме? Да щас.

Ну да, уже не в твоем - в вашем доме, но какая нахуй разница?

- Типа за знакомство, - пожимаешь плечами скупым движением и откусываешь еще кусок, ни капли не стесняясь того, что якобы распизделся - ты умеешь дозировать важную информацию, а мелкому все равно надо будет это все знать. Потому что... блять, потому что ты в курсе, как высоко ценится подобная херня на первых порах, и пусть все матерые экономисты, пиздящие с экранов о том, что информация - главная валюта двадцать первого блять века, нахер заткнутся. Ты родился и вырос в двадцатом, и разбираешься в ее ценности почище блядских биржевых брокеров.

Киваешь с перепачканной соусом усмешкой, мол, показывал, и продолжаешь жевать. Очкастый хуй не только показывал, он еще и трещал без умолку, пытаясь промыть тебе мозг всеми примерами асоциального поведения твоего мелкого - забавно, да, Джеки, как быстро мелкий стал твоим? Но ты не стал бы говорить на эту тему даже с самим собой, кому не похуй вообще. Тебе вот точно насрать; вытираешь губы скомканной салфеткой, заливаешь пиццу двумя жадными глотками колы, и слушаешь про убийство, не меняясь в лице. Ты видел слишком много смертей, чтобы реагировать на каждую, но даже если бы это было не так, в тебе бы не шевельнулся запоздалый, ледяной испуг. Никакого "а ведь это мог быть и Аарон" - конечно блять мог быть, и ты мог быть, тогда, гребаные дцать лет назад, когда были прямо все условия. Помнишь разбитые губы, опухшее от ушибов лицо, сломанные ребра, с мясом вырванные ногти и всю эту поебень, скрасившую тебе первое время в стенах интерната - окрасившую все в блядский цвет крови, твоей собственной и чужой. Воспоминания затерлись, но все еще остаются острыми: ты знаешь, как это бывает.

Но ты все-таки выжил, тебе повезло - и ему, Аарону, повезло тоже, и что блять еще тут можно сказать? Может быть, завтра такого везения уже не случится, а может, ты доживешь до шестидесяти, хотя в это не поверишь даже обдолбавшись в нули. Главное - что здесь и сейчас, и братец, в общем, не выглядит особо скорбящим по... как там его звали?

- Неа, - это типа должно было смутить? Но ты действительно не позаботился почти ни о какой подготовке, хотя один из документов, оставшихся в папке на столе чересчур пиздливого директора приюта, говорит об обратном - по документам у тебя там все условия для воспитания подрастающего поколения, и хули, так оно и есть. У тебя есть дом в историческом районе со всеми удобствами, даже с блядским внутренним двором, у тебя есть тачка, есть постоянная работа, есть деньги и хуева туча положительных рекомендаций, ни одна из которых не соответствует действительности.

- Да щас смотаемся и купим всю эту херню, долго что ли, - отмахиваешься с искренней небрежностью, облизываешь губы и снова откидываешься на жесткую спинку дивана. - Что там, шмотки еще надо, обувь... разберемся типа, да? - трешь глаза тыльной стороной ладони, стараясь не цеплять почти зажившие костяшки, жмуришься от солнца и кривовато улыбаешься. - Доедай, если хочешь, короче, и пошли, а то курить хочется - пиздец. Тебе поди тоже?... Милая, посчитай нас, - обращаешься к прошедшей мимо официантке, щурясь и снова с откровенной симпатией разглядывая ее фигуру: не то чтобы тебе сейчас это интересно, но почему бы не посмотреть на что-то красивое?[AVA]http://funkyimg.com/i/2a7iK.jpg[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/2a7iG.jpg[/SGN]

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » big brother is watching you