vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules
Сейчас в игре 2017 год, январь. средняя температура: днём +12; ночью +8. месяц в игре равен месяцу в реальном времени.
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Она проснулась посреди ночи от собственного сдавленного крика. Всё тело болело, ныла каждая косточка, а поясницу будто огнём жгло. Открыв глаза и сжав зубы... Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Труп для гиены, или Внеплановый посетитель


Труп для гиены, или Внеплановый посетитель

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

ЛЕНАРД ГРИР и НОА КАВЕНДИШ
http://savepic.ru/9406178.gif
24 МАРТА 2016 ГОДА | 19.00

Ноа пришлось поехать в морг, на чём настояла Дана, вынужденная опознать труп дальнего родственника, волей случая попавшего в Сакраменто. Ленарду пришлось смириться с присутствием постороннего в неположенном для этого месте и упустить момент, когда того можно было просто выгнать.
В конце концов, рабочие будни иногда стоит и скрасить присутствием кого-то живого.   

+1

2

Ноа никогда не задумывался, что происходило с людьми после их смерти. Просто не интересовался, оставляя обезображенную, занятую увяданием дичь, некогда ошибочно казавшуюся прекрасной трепетной ланью, что моментально теряла свойственный ей лоск, стоило только слабо пульсирующей жизни с последним сдавленным вздохом угаснуть в распростёртом и обезличенном теле. Померкнуть в преисполненном страха взгляде, сменившимся тупым блеклым безразличием, которое было столь ненавистно Эдмунду. Подводило к намертво впивавшейся клыками в глотку апатии, привычно и резко сменявшей вскружившую голову эйфорию, — охота представала перед ним идеальной лишь в воображении, в реальности оказываясь гротескной и нелепой репликой, полностью утратившей никогда и не существовавшее в действительности изящество.

Всегда. Итог всегда оставался неизменным, игнорируя абсолютно все созданные для совершенной охоты условия. 

Кавендишу доводилось бывать на старинных могильниках, усеянных проступавшими сквозь землю костями некогда свободных и гордых животных, в итоге позорно пойманных в прочный и неумолимый капкан старения. Изглоданных жизнью, что оставила от свирепых хищников жалкие объедки, раскопанные и расхищенные двуногими стервятниками. Двуногими особями, одна из которых безмолвно лежала на своём холодном постаменте, укутанная в безобразную, уродующую её ткань, не способную согреть мёртвое, бездыханное тело, отвратительное в своей человеческой наготе. Утратившее пленявшие краски тело в стерильной и бесцветной клетке, куда Ноа забрёл добровольно, отстав от молчаливой и привычно суровой Даны, шедшей под руку с мужем. Остановился в дверном проёме, не решаясь сделать последний шаг к изувеченной особи, вывернутой наизнанку умелыми руками. Распотрашённой. Несчастной. Трепетная лань, столь сильно очаровавшая его два дня назад, предстала перед ним полой куклой, напичканной тряпками, которые скрывал грубый шов, вспоровший кожу. Эдмунд провёл пальцами по раме, зацепился ногтями за замок и облизал губы, наклоняя голову вбок. В его воспоминаниях эта женская особь была тёплой. Родной. Пленившей радостно бившееся сердце предвкушавшего охоту хищника. Игривого и добродушного щенка, который был готов выть от раздиравшей на клочья досады, когда его трепетная лань оказалась всего лишь неуклюжей дичью, добровольно лишившей себя жизни: равномерный цокот каблуков, гулким эхом отлетавший от стен, сменился гулкой тишиной, когда та упала навзничь, нелепо взмахивая руками и ударяясь головой о подвернувшийся мусорный бак, безучастный к произошедшей трагедии. К безутешному щенку, желавшему лишь немного размяться и поиграть с приглянувшейся особью, вокруг которой он безрезультатно суетился, стараясь остановить кровь: его идеальная лань не могла умереть так быстро и бесполезно. Безрадостно. Отталкивая слабыми руками, измазанными тёмной, потерявшей в ночи цвет крови, что чернильными разводами ложилась на одежду Кавендиша, всю дорогу до дома напоминая о досадной неудаче. Трагедии, что вновь развернулась перед глазами, вынуждая досадливо поморщиться и наконец-то сделать решающий шаг, переступая порог чужих владений. Ноа никогда не был в морге, и попал сюда лишь по воле случая, забравшего жизнь нерасторопного родственника.

Эдмунд подступил ближе, вытягивая шею и стараясь с почтительного расстояния разглядеть ещё недавно желанную добычу, которая, как бы он ни хотел, оставалась безучастна, не поворачивая голову с обескровленными, синими губами на шорох. На тихие шаги изумлённого хищника. На едва различимое дыхание, растворявшееся в вакууме, лишённом звуков. Чужого сердцебиения, что несколько дней назад затихло под перепачканными ладонями. Пульса, слабыми толчками жившего под аккуратными пальцами, которыми Эдмунд оглаживал плавный изгиб шеи, скулы, зарывался в волосы, стараясь хотя бы немного облегчить боль немощной и утратившей грацию лани. Неестественного цвета тела, о дальнейшей судьбе которого Кавендиш привычно не задумывался. Узнал, осторожно, с опаской подходя к столу, от которого веяло могильным холодом, окутавшим и лань. Подушечки пальцев легли на гладкую поверхность, и Ноа наклонился чуть вперёд, внимательно изучая рассечённую бровь. Тогда Эдмунд честно старался помочь, бездумно стирая застилавшую глаза кровь, уродовавшую воображаемый образ.           

Она должна была сопротивляться. Хвататься за жизнь. Бороться за собственное жалкое существование, грудой ненужных костей, обтянутых деформированной кожей, лежавшей сейчас перед ним. Ноа нахмурился и сместил взгляд ниже, к выпиравшим, острым ключицам, на которых остались кровоподтёки. Доказательства, что всё пошло совершенно не по плану, в итоге сшитому белыми нитями. Чёрными грубыми нитками, чьи стежки проходили вдоль туловища, лишая возможности хотя бы на мгновение представить её живой. Искажённой неверным, искусственным светом, что лишал кожу нежных оттенков. Ноа подался вперёд, упираясь ладонями в бортик стола, чтобы нависнуть над неподвижным и лишённым эмоций лицом с закрытыми глазами. Она могла спать. Добрести до этого места и заснуть, чтобы набраться сил. Найти в себе желание сопротивляться. Чтобы поднять тяжёлые веки и вознаградить щенка щемящим сердце ужасом застигнутой врасплох жертвы. Только она не шевелилась, безразличная к пытливому взгляду, и Эдмунд прикусил губу, собираясь с силами. Решаясь протянуть мелко дрожащую руку, чтобы дотронуться до век и приоткрыть.

Вдохнуть в безликое и нелепое тело жизнь, позволяя себе блажь: надежду насладиться желанной эйфорией, стремительно скончавшейся на месте несчастного случая. Ведь охота тогда в итоге по-настоящему и не началась.

+3

3

П – повседневность. Рутина, что затягивает в вязкую трясину серости и обыденности. И действует по принципу болота: чем больше сопротивляешься – тем больше тянет на дно. Но гораздо страшнее то, что если отказаться от сопротивление – начнешь привыкать. Скучность этого мира становится для тебя уже привычным явлением, а чудеса, случайночти и спонтанности вызывают лишь легкое удивление, которое тут же теряется с первой утренней сигаретой. "Присниться же такое" – решите вы, так и не узнав того, что возможно вы только что прозевали свое чудо. 
Ленард в этом смысле был чудовищем. Он погружался в пучины серости и обыденности раз за разом, все глубже и глубже, словно путая направления, ища спасение не на поверхности, а на самой глубине.  Чудеса он обходил стороной, настолько будучи уверен, что чудес не бывает, что ему проще было уничтожить все улики существования необычайных вещей, что бы и в мыслях не было усомниться в их иллюзорности и эфемерности.
Обыденность. Серость. Спокойствие. Повседневность. Рутина.
Сколько приятного в этих словах для Грира, сколько душевного спокойствия. Вещи, которые несут смуту – расстраивают Ленарда. Сумбурность, случайность, воля случая, неожиданность – Ленард лишь едва заметно кривит губы, доедая ланч. Красную рыбу под гранатовым соусом, и пасту, крашенную свекольным соком. Человек привычки, в жизни бы не меняющий ничего. Зачем, если может тать только хуже? Да и если что, и к худшему можно будет привыкнуть. Он стервятником охраняет свою территорию, молча оберегая ее от нарушителей спокойствия. Только так он может быть счастливым. Мог. До сегодня.
С самого утра все пошло не так, как хотел этого Грир. Началось с будильника, который впервые за десять лет сломался. Словно стул, у которого молча ломается ножка от тяжести времени, его любимые часы остановились на трех сорока пяти, и отказались существовать дальше. Дело не в батарейках или изношенном механизме, дело, как тогда решил Ленард – в надвигающейся катастрофе.  Продолжить череду из ряда вон выходящих событий взяла на себя ответственность пробка, что нежданно, негаданно, образовалась неподалеку от городской больницы, где ее никогда не было раньше. Это  чудовищно вывело из душевного равновесия мужчину. Казалось, Ленард почувствовал и даже мысленно смахнул с плеча несколько первых угольков пепла, что упали с его личного Везувия. Еще чуть-чуть и потечет лава.
Не обнаружив любимого скальпеля на месте, Ленард разозлился. Его мало что выводит из себя, но когда его вещи берут без спроса, а тем более не кладут их на место – пришлось сделать себе чай в перерыве, мысленно представить, как он делает брюшной надрез обидчику, вскрывает черепную коробку, взвешивает мозг. Это чуть чуть привело в чувства гневного Грира.
К обеду, вернувшись к душевному спокойствию, благодаря трепетному занятию в совершенствовании тел, разрезая грудные клетки, и сшивая края ран, мужчина почти успокоился, поняв, что Вулкан спит, случай с часами досадная случайность, с такси – нелепая ошибка незадачливого водителя, а скальпель итак был тупой. Ничего чудовищного не собирается происходить.  Даже ушедшие коллеги раньше времени не бесили, а наоборот, Ленард с благодарностью подумал, что может сегодня поужинать в одиночестве на работе, наслаждаясь запахом стерильной чистоты, хлорированных средств, формалина.
Подумать о том, что затишье бывает перед бурей, он так и не  успел.
Едва ощутимый чужой запах привлек внимание мужчины, словно выманивая из подсобного помещения, где мужчина снимал халат, умываясь после тяжелого дня. Бесшумно возвращаясь в зал общей работы, к оставшимся двум телам, на которые следовало положить документы, и накрыть простыней.
Раздражение липкой смолой поползло по венам, что приходится подавить тяжелый вздох и закатывание глаз.
Как же его раздражали чужие на его территории. Безутешные вдовцы, счастливо звонящие своим любовницам, стоит им только выйти из морга. Рыдающие матери, орущие на невесток, мол до чего ты довела моего сына. Влюбленные юноши, принимая за смерть Джульетты пятиминутный роман. Нет, Ленард не был черствым и бездушным. Просто смерть – священное действо для Грира. Тело, что остается – холст художника. И нечего осквернять его слезливыми истериками! Но …
Слова протеста и недовольства так и остаются несказанными, а мужчина ловит себя на том, что уже несколько минут молча изучает своего живого гостя. Лишь на пару шагов подходит ближе, бесшумно и неторопливо, словно действительно опасаясь спугнуть.
Везувий. Вот кто он для Ленарда. Неожиданный, идущий в разрез со всеми представлениями с его живыми посетителями. Он не видит в глазах стоящего перед парня ни слез, ни боли, ни испуга.
Лишь интерес. Лишь то, чего Ленард напрочь лишен в этой жизни. Интерес посетителя заразителен. Даже патологоанатому становится интересно, хотя он знает каждый  миллиметр тела, что так увлеченно рассматривает… щенок. Григ отмечет про себя, что весь образ парня напоминает ему любопытного щенка. Взгляд, наклон головы, блеск в глазах… Лен ловит себя на мысли, что боится спугнуть даже дыханием неожиданного гостя. Отрешенно замечая, что даже звать охраны нет нужды, а еще тот факт, что черт возьми, но Гриру интересно,  первый раз за столько времени ему действительно интересно, что здесь делает гость, в такое время, над трупом убитой девушки.
- Вам нравится именно это тело, – даже не спрашивает, констатирует Ленард тихим и безэмоциональным голосом, с довольно напускным равнодушием, - или вы хотите взглянуть на кого-то еще? - за свои года Ленард умел отличать больных извращенцев от … от кого? От того, кого не хотелось выгнать. От того, кто цеплял лучше зубчатого зажима Кохера.

+1

4

Столь желанная эйфория, которой Ноа в итоге всё же поддался, воскрешая в памяти милые сердцу образы, забилась в конвульсиях, без жалости вспоротая чьим-то чужим голосом. Чьим-то живым голосом, и Эдмунд резко, неаккуратно убрал руку, цепляясь пальцами за чуть нагретый его ладонью металлический бортик. Увязая в растёкшейся крови, которая пульсирующими толчками вытекала из свежей раны, расширяя разрез, — у него окончательно забрали возможность окунуться в прошлое, где он мог выхватить отдельные тихие шорохи, пряный аромат духов и громкий, методичный цокот каблуков. Солоноватый привкус крови, который Кавендиш потом с остервенением отдирал щёткой от зубов, болезненно царапая дёсны и даже не замечая неприятной боли. Дискомфорта, что постепенно нарастал и стал невыносим к ночи. Не прошёл и к утру, встревоженный первым же аккуратным движением языка. Ноа быстро облизал губы и поднял взгляд на незнакомую и спокойную мужскую особь, делая шаг назад и заводя руки за спину, чтобы ничем себя не спровоцировать. Не выдать собственное раздражение, что плескалось под улыбающейся маской, прекрасно справлявшейся со своими функциями. Дрожь в пальцах, что осталась лишь эхом утерянного момента, насильно отнятого чужими руками.

Ноа с опозданием пожал плечами, позволив себе последний быстрый взгляд на некогда прекрасное тело, изуродованное нитями и неестественным цветом, и уделил внимание двуногой дичи, мысленно похоронив такой прекрасный шанс попрощаться с хрупкой и трепетной ланью, оказавшейся столь неуклюжей. Глупой. Эдмунд вскинул брови и виновато улыбнулся, с силой возвращая себя к появившейся так не вовремя проблеме, ведь неловкое и неуместное молчание затянулось, поддерживаемое терпеливым собеседником. Живым и дышащим собеседником, и Кавендиш сделал глубокий вдох, сцепляя указательные пальцы в замок.

      — Нет, я… — Ноа не знал, какая из выдуманных наспех причин могла бы показаться уважительной. Значительной, чтобы в грязной обуви переступать порог стерильности. Весомой, чтобы игнорировать личное пространство распростёртой перед ним и согласной на всё дичи, приближаясь непочтительно близко. Серьёзной, чтобы даже не задуматься, желая коснуться мёртвой и холодной кожи, столь грубой, как и реальность, в которой вновь повисла тишина, поощрённая всё той же двуногой спокойной особью. Он не мог заблудиться в четырёх стенах, ведь Ноа никогда не жаловался на память и ещё с детства её тренировал. Не мог просто захотеть, ведь прекрасно помнил все привитые матерью правила этикета и сейчас ощущал себя нашкодившим мальчишкой, попавшим во взрослый человеческий мир. — Просто я никогда не видел чьи-то тела так близко, — спокойно заговорил Эдмунд, делая шаг в сторону и увеличивая пространство между собой и трупом. Ланью, столь грубо лишённой центральной роли. Оставшейся на задворках памяти неуклюжей дичью, сумевшей окончательно разочаровать. — Моя работа никак не связана с живыми людьми… И не живыми тоже, — Он широко улыбнулся, расцепляя пальцы, и провёл подушечками по холодной поверхности, делая уже осознанные и уверенные шаги в сторону собеседника. Гордо. Пытливо смотря и изучая особь, которая до сих пор не прогнала и не устыдила, чем в первую очередь занялась бы Дана. — Моя специальность кости животных, поэтому с людьми мне редко доводится иметь дело. — Последний шаг и три осталось. Почтительное расстояние, которое Кавендиш и не думал сокращать, а лишь наклонил голову вбок и приветливо, обезоруживающе улыбнулся, влезая в шкуру доброго и неопасного человека. Дичь, после роли которой всё тело зудело, выдавая нервозность и копящееся раздражение. Обречённость, что наваливалась на всё тело, потому что Ноа всегда помнил, кем именно являлся и всегда лишь мечтал стать. — Поэтому не удержался. Так что… извиняюсь за вторжение: прекрасно знаю, каково это, когда посторонний нарушает личное пространство. Ваши, как и мои, клиенты ничего не скажут против, но всегда прекрасно понимаешь, что им это не понравилось бы. — Эдмунд тихо вздохнул и опять пожал плечами, исподлобья взглянув на собеседника. — Интересная профессия. — Он улыбнулся уголками губ, придав себе как можно больше заинтересованности. Уродовать людей было глупо и нелепо, и неинтересно. Слишком грубо и непочтительно. Низко. Сшивать разорванную дичью плоть, делая из насыщенного жизнью тела обыкновенную куклу. Ничтожество.

Ноа не питал неприязни к этой особи, но испытывал отвращение к халату, запаху стерильности, в котором не было места пряности, затхлости или сырости. Живому, напрочь истреблённому человеческими руками.

Прошу прощения за вторжение. Думаю, впредь буду осторожен и не стану тревожить.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Труп для гиены, или Внеплановый посетитель