vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules
Сейчас в игре 2017 год, январь. средняя температура: днём +12; ночью +8. месяц в игре равен месяцу в реальном времени.
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru
Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Oliver
[592-643-649]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
Jax
[416-656-989]
Она проснулась посреди ночи от собственного сдавленного крика. Всё тело болело, ныла каждая косточка, а поясницу будто огнём жгло. Открыв глаза и сжав зубы... Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » das Feuer liebt mich


das Feuer liebt mich

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

http://funkyimg.com/i/2aWWm.gif


HP | Rune Lindbergh & Kurt Richter | may 2016, Durmstrang Institute, Norway


* нелюбителям инцеста, ангста, гомофилам, пирофобам, алгофобам, гомофобам, пидарасам, беременным женщинам, маленьким детям, милым няшам с шаткой психикой и прочей впечатлительной аудитории лучше воздержаться и сразу пойти нахуй.[NIC]Kurt Richter[/NIC][STA]this fever you cannot deny[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/2aWWn.gif[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/2aWWo.gif[/SGN][LZ1]КУРТ РИХТЕР, 18 y.o.
profession: студент 7го курса, отделение боевой магии;
blood status: чистокровный;
my: Ness & Rune.
[/LZ1]

+3

2

Палочка балансирует на среднем пальце, покачиваясь на костяшке раз, другой, третий, и соскальзывает вниз, но соприкасается с другим, проворачивается коротким полукругом и снова замирает. Раз, другой, третий – поворот. Раз, другой, третий – поворот. Когда-то в детстве тебе говорили, что так делать нельзя, если не хочешь случайно выстрелившим заклинанием превратить себе ногу в соляной столб, но в детстве вообще очень любят говорить «нельзя», а ты, в свою очередь, очень любишь забивать на запреты. Палочка скользит по пальцам, с одного на другой, с другого на третий и обратно; теплое, шершавое дерево ольхи слушается безукоризненно, тут твоим воспитателям нечего было бы бояться. Но сейчас ты вырос, а значит, у них появились новые поводы для беспокойства, новые причины недовольства, новые «нельзя», которые ты заново, с прежним упорством игнорируешь.
Тебе уже восемнадцать лет. Ты совсем-совсем взрослый.

Совсем взрослый, сидишь на столе в комнате, как сыч на ветке, и мрачно, безучастно следишь за тем, как качается в пальцах «первый атрибут волшебника», а на деле – просто проводник для энергии. Если бы кто из замка увидел тебя сейчас, вот таким, они бы не поверили глазам, ты же не бываешь грустным, ты не бываешь загруженным, мрачным, ты же Курт Рихтер, наследник чистокровного рода, распиздяй, оболтус и хулиган, у которого всегда все хорошо. Всегда, абсолютно, не бывает исключений – только усмешка, только нахальная белозубая улыбка, только пренебрежительно расслабленный вид и полное отрицание авторитетов. Только игра на публику, которой слишком нравится такой образ, а ты и рад стараться.
Кретин.

Тебе уже восемнадцать лет и ты все понимаешь, в состоянии докопаться до первопричин своего поведения, у тебя было много времени для рефлексий в карцере. Вопреки первому (второму, третьему, десятому, сотому) впечатлению, ты думаешь слишком часто, и что бы там ни говорил Руне, иногда это слишком хорошо получается. Настолько, чтобы вывести свои эксперименты с огнем на новый, недостижимо колоссальный для начинающего волшебника уровень – например. Или настолько, чтобы зацепиться мыслью за общий фон безысходности, и стремительно скатиться в холодную, страшную бездну.

Почему бы не сделать это подряд? Почему бы не похерить восторг открытия собственным безудержным отчаянием?

Тебе уже восемнадцать лет, и до окончания школы осталось два месяца. Месяц занятий, месяц выпускных экзаменов – а дальше пустота, абсолютная неизвестность, от которой в желудке что-то противно поджимается и начинает сосать под ложечкой. «Вы закончите школу – и там, за ее стенами, с вами никто цацкаться не будет!» - как же сильно тебе каждый раз хочется возразить, что с тобой, в общем, и тут, да и вообще никто никогда не цацкался, что статус чистокровного – полная хуйня, и что мнение о беспрестанном сдувании пылинок с наследника рода – фантазии тех, кому повезло родиться полукровным. Но вместо этого только нахально хмыкаешь, скрещиваешь руки на груди и зарабатываешь очередные взыскания за чрезмерную наглость, непочтение и что там обычно пишут в этих блядских докладных? Тебе плевать, ты же Курт Рихтер.
Очень трудно быть тобой.

Очень трудно быть тобой, когда весь огромный мир сосредоточен на двух людях. Квиддич, дежурные школьные выходки из разряда «да как вы посмели, Рихтер!», гроздями виснущие на тебе девчонки, прогулки в Сейерхейм – рутина, вроде сухой шелухи того растения с труднопроизносимым названием, которое ты старательно обдирал на прошлой паре зелий, чтобы принести хоть какую-то пользу общему процессу. Но шелуха была не нужна для отвратительно смердящего варева, предназначение которого осталось где-то за гранью твоего внимания - и тебе не нужно все это; по большому счету ты в состоянии обходиться и без похабных рисунков на стенах возле кабинета куратора, и без толп поклонниц, и даже без полетов. Это все херня, ненужная мелочь, побочный мусор, когда в твоей жизни есть Несс и Руне. Но до окончания школы остается два месяца, и ты не представляешь, что будет потом, а то, что в состоянии представить, выглядит слишком ужасно, чтобы смириться с такой правдой.

Но что тебе делать? Палочка покачивается на костяшке туда-сюда, раз, другой, третий. Если надежда на то, что отец решит повременить с поисками мужа для Несс, еще как-то теплится в глубине души, в той части, в которой по углам забилась недобитая вера в чудеса, то Руне… Руне и его собственный отец, Руне и необходимость оправдывать ожидания, Руне и вложенные в его образование средства, Руне и этот гребаный статус крови, раздери его Фенрир! Блядство. Неосторожно дергаешься, палочка почти освобождается из пальцев, норовя упасть на пол, но вовремя ловишь ее и суешь в карман.

Ты уже совсем взрослый, но собственное будущее кажется таким серым и незначительным, что о нем не хочется задумываться. Семейный бизнес, Министерство, Аврорат, Гринготтс – какая нахер разница, если через два месяца Руне останется здесь, в блядской холодной Норвегии, а тебя отправят куда-нибудь в Гамбург или в Мюнхен, или в Берлин, или… да кому какое дело. И что потом? Школьная дружба, друзья детства, открытки на Йоль и приглашение на свадьбу лет через восемь? Ты слишком отчетливо понимаешь, что не выживешь, если лишишься его и лишишься Несс. Ты жив до сих пор только благодаря им, вы слишком прочно, естественно связаны, переплетены нитями какой-то древней магии, неизвестной ни тебе, ни Агнес, ни даже Руне. Только как это можно донести до родителей, когда ваш с сестрой отец, ты уверен, даже не станет слушать – в лучшем случае. В худшем вы можете лишиться друг друга еще быстрее, и ты не хочешь, не станешь, не сможешь так жить.

Недовольно морщишь лоб и трешь пальцы друг о друга. В тебе слишком много грусти, невысказанной тоски, и если дать ей волю, то это кончится плохо – у тебя нет времени и возможности жалеть себя по-настоящему, ты не любишь себя жалеть; ты улыбаешься. Обида и злость плещутся злым пламенем в районе солнечного сплетения, сглатываешь, но чтобы успокоиться, нужно, пожалуй, выйти наружу и сунуть голову в ближайший сугроб. Вместо этого щуришься, впиваясь взглядом в ладонь, и медленно поворачиваешь ее, поднимая пальцы. Один раз получилось, второй тоже, значит получится еще, значит ты сможешь, значит ты чего-то стоишь. Если бы ты пришел к отцу с новостью о такой удаче в области экспериментов с беспалочковой магией, он бы тебе не поверил – или начал бы затирать про противопожарную безопасность, контроль со стороны учителей, или бы просто случайно вспомнил, как много лет назад твой огонь…

Заклинание неслышным шепотом срывается с губ – пламя лепестками прорывается между пальцев, сквозь ладонь, закручивается по спирали, послушное твоей воле. Пламя танцует медленный танец, поднимаясь выше, сплетаясь в причудливые фигуры и окрашивая черничный полумрак майского вечера горячими мазками. Ты смотришь на него как завороженный, и давящая горечь испуга внутри постепенно исчезает, отходит на второй план, об этом можно будет (и придется) подумать позже. А пока ты позволяешь почувствовать в себе силу, пока ты управляешь огнем без палочки, создаешь огонь, он ползет все выше, ты бы позволил ему подняться к потолку, раскрыться лепестками в стороны, но ладонь горит, пламя обжигает кожу без всякой жалости; в древних легендах у волшебников, управляющих огнем, обычно бывал к нему иммунитет, но твоя жизнь не похожа на легенду. Тебе больно – встряхиваешь рукой, приказывая пламени погаснуть, шипишь и материшься, и ровно в эту же секунду слышишь негромкий хлопок двери.[NIC]Kurt Richter[/NIC][STA]this fever you cannot deny[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/2aWWn.gif[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/2aWWo.gif[/SGN][LZ1]КУРТ РИХТЕР, 18 y.o.
profession: студент 7го курса, отделение боевой магии;
blood status: чистокровный;
my: Ness & Rune.
[/LZ1]

+4

3

Всё сливается в огромное размытое пятно, ты путаешься в днях, ты не различаешь лиц, вокруг тебя только книги, книги, книги, старинные манускрипты с шершавыми страницами, ты скользишь по ним невидящим, непонимающим взглядом, в библиотеке становится слишком шумно, мысли сбиваются, неровные строчки на пергаменте убегают прочь. Надвигаются выпускные экзамены, безумный калейдоскоп жизни состоит из неправильно сваренных зелий, из то и дело сбоящих заклинаний, из практически равнодушных, холодных писем отца, из твоих дрожащих пальцев, из мягкой улыбки Агнес; из Курта.

У тебя, у вас осталось два месяца.
В воздухе пахнет весной.

Совсем скоро всё закончится, ты думаешь об этом каждую минуту, каждую секунду, ты думаешь об этом когда методично нарезаешь ингредиенты, ты думаешь об этом когда пишешь какие-то бесконечные эссе по истории магии, ты думаешь об этом когда смотришь на Курта; особенно когда смотришь на Курта. В висках пульсирует давящая, болезненная безысходность, ты почти готов признать, что терпишь сокрушительное поражение, что тебе не справиться с этим всем в одиночку - и нужно поговорить, обсудить как-то, разобраться, может быть всё как-то... Может быть ему плевать на то, что будет дальше с вами, может быть и нет никаких вас, может быть он ждёт окончания школы с нетерпением; может быть когда-нибудь ты перестанешь сомневаться и исчезнет этот противный, липкий страх.

Ты устало трёшь переносицу, легко надавливаешь, фокусируя взгляд на распахнутом перед тобой учебнике, тусклый свет библиотечных ламп разгорается всё ярче, а это значит, что приближается вечер, алеющее солнце садится где-то за всё ещё покрытыми снегом вершинами гор. Ты не можешь заставить себя вернуться в комнату, собираешься просидеть здесь до последнего момента, студенты вокруг постепенно исчезают, разбредаются по башням; Агнес мимолётно проводит кончиками пальцев по твоим волосам перед тем как уйти, ты всё так же дёргаешься и недовольно хмуришься от её прикосновений, она всё так же тихо смеётся. Переживает ли она о том, что будет со всеми вами? Ты провожаешь её длинным, тяжёлым взглядом и возвращаешься к чтению, изредка выписываешь ключевые определения, создавая иллюзию действительно полезного занятия; парой часов позже ты не вспомнишь ни слова из прочитанного.

Редкие разговоры с отцом по каминной сети кажутся не теплее его писем, после них твою светлую радужку затягивает искрящаяся корка льда и зрачки выглядят полыньями на зимних озёрах, но Курт обнимает тебя и ты согреваешься, и выбрасываешь из головы всё ненужное. Ненужным становится «ты уже решил, с какого отдела начнёшь карьеру?» и «как продвигаются твои исследования?», и даже «её отец едва ли согласится на этот брак, Руне, ты ведь понимаешь?». Ты понимаешь, конечно, ты понимаешь, разве ты когда-нибудь забывал о том, кто ты - и кто эти проклятые Рихтеры, ворвавшиеся в твою жизнь? Ты говоришь отцу об Агнес, но молчишь о Курте, ты пытаешься разобраться самостоятельно, прощупываешь промёрзлую почву, ищешь какие-то варианты и изо всех сил оттягиваешь момент, когда вам всё-таки придётся поговорить. Собственная нерешительность злит тебя, но ты слишком боишься увидеть холод в глазах Курта; ты срываешься в пропасть каждый чёртов раз, стоит вам только оказаться наедине.

Он не понимает, как ты можешь не доверять ему, и ты сам не понимаешь тоже, вы знакомы всего семь лет, но это кажется целой вечностью, вы столько пережили вместе, он всегда помогал тебе - и он всегда знал, что ты точно так же поможешь ему, он ведь твой лучший, твой единственный друг. Почему ты не веришь ему? Ты считаешь себя реалистом, но твоя реальность переполнена им до краёв, почему, почему ты всегда сомневаешься? От долгого, слепого всматривания в книгу глаза начинают болеть, ты поджимаешь потрескавшиеся губы и с громким хлопком закрываешь учебник, поднимаешься на ноги, библиотекарь недовольно смотрит на тебя из дальнего угла, но ты даже не выглядишь виноватым, аккуратно укладывая все свои письменные принадлежности в потрёпанную сумку. Отбой уже совсем скоро, ты снова пропустил ужин, твои шаги гулко разносятся по полупустому в такое время замку. Ты идёшь, полностью погружаясь в водоворот собственных мыслей, не обращаешь внимания ни на единую вещь вокруг - и наверное поэтому пропускаешь момент, когда ноги сами приводят тебя к двери вашей комнаты. Слишком быстро. Ты закусываешь губу, царапаешь её острой кромкой зубов, замираешь на самом пороге, медлишь, снова и снова не решаясь, раздражая себя с каждым новым мгновением.

Дверь открывается с еле различимым скрипом, впуская тебя внутрь, металл ручки холодит пальцы, ты зябко трёшь их, захлопывая дверь за собой - и тут же забываешь обо всём.
- Рихтер, - медленно произносишь, подходя ближе и стряхивая сумку на пол возле стола, - Скажи мне, что я ошибся и это был не настоящий огонь. Где твоя палочка? - ты не говоришь ему «привет», не говоришь «я скучал», не говоришь даже о том, какой он кретин, пусть и очень хочется, ты знаешь, что он услышит это всё и без твоих повисающих в воздухе острых слов, как он каждый раз все эти семь долгих лет слышал твоё молчание.

[NIC]Rune Lindbergh[/NIC]
[STA]i'm blocked in the black of my mind[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2d8Nx.png[/AVA]
[SGN]аватар от faiko[/SGN]
[LZ1]РУНЕ ЛИНДБЕРГ, 19 y.o.
profession: студент 7го курса, отделение тёмных искусств
blood status: полукровка
mine: Kurt & Agnes
[/LZ1]

+4

4

Дверь хлопает почти неслышно, ты вздрагиваешь почти неощутимо, но не двигаешься с места ни на сантиметр, хотя сидеть на столе запрещено уставом. На заваленном всяческим хламом столе, рядом с криво заправленной кроватью, без гимнастерки, устроив ноги на стуле и в окружении стойкого запаха дешевых маггловских сигарет – запрещено вдвойне, за это можно заработать несколько взысканий, и трудиться на благо школы весь следующий месяц. Один из двух ваших последних месяцев. До отбоя осталось совсем немного времени, но что может помешать куратору прямо сейчас устроить какую-нибудь внезапную проверку личных комнат, нигде в правилах не указано, что он не в праве этого сделать. Уставом предписана полная открытость внутри школы, четкая регламентированность каждого шага, абсолютная дисциплинированность и холодное, неживое подчинение приказам. Увидь куратор тебя сейчас, у тебя были бы большие проблемы. Как и обычно, как и всегда, этим никого уже не удивить: ни самого куратора, ни однокурсников, ни преподавателей, только отец все продолжает презрительно кривить губы и смотреть на тебя свысока, выплевывая в лицо колючие слова неодобрения в ответ на каждый твой промах. Он все еще продолжает говорить, что ты позоришь его – ты все еще продолжаешь его позорить, и это кажется бессмысленным, бесконечным, беспощадным замкнутым кругом. Кто-нибудь из вас должен перестать, но ни один не желает сдаваться; это кажется полным бредом, подростковым упрямством, а не какими-то там принципами, но вы похожи этим, хотя бы этим, слишком сильно, чтобы найти выход.

…Дверь хлопает почти неслышно – куратор не стал бы закрывать ее за собой, он бы настежь распахнул и велел бы тебе немедленно встать, таким тоном, что пришлось бы подчиниться, - дверь хлопает, впуская в комнату Руне. Ты выдыхаешь, хотя не успел по-настоящему испугаться, тебе ли бояться наказаний, но осталось два месяца, и тратить даже на карцер хоть сколько-нибудь времени кажется ужасной глупостью. «Как будто обычно это не было ей» – мгновенно звучит в голове голосом Руне, ты белозубо, радостно улыбаешься, мыслям и ему.

Как полный придурок, конечно, и «Рихтер, прекрати улыбаться» произносится слишком часто, чтобы можно было не запомнить, но ты все равно сияешь улыбкой, чудом удерживаясь, чтобы не сползти со столешницы, а потом обнять его так, чтобы удалось приподнять над полом. И удерживаешься не только потому, что заработаешь в ответ кучу мата и обещание проклясть во сне; вы не виделись несколько часов, и противный, скручивающий узлом страх безысходности медленно сменяется предвкушающим дребезжанием где-то в груди. Твое пламя с готовностью, весело вспыхивает – ты улыбаешься, так, что на щеках появляются ямочки, а обветренные губы растягиваются еще сильнее, и на несколько секунд (минут, часов) забываешь о том, насколько бессилен. О том, что время утекает сквозь пальцы, что нужно что-то делать, и о том, что сделать ты ничего не можешь; вас трое – ты не можешь решать за троих, не можешь просить их отказаться от прекрасного будущего, от семей, лишиться званий достойного сына и любимой дочери. Не позволишь себе даже мечтать о таком, но прямо сейчас Руне подходит ближе, и ты просто улыбаешься ему, как будто вам ничего не грозит.
Как будто, если не думать о проблеме, будет не так больно.
Как будто у вас впереди вечность.

Тянешься вперед привычным, безотчетным движением – лишь бы коснуться. Он разрушает твой навязчивый страх, отодвигает его куда-то далеко одним своим многословным молчаливым присутствием, и ты безумно благодарен за это. Несс могла бы сделать точно так же, но она далеко, разделена с вами холодными коридорами замка и тяжелыми дверьми башен; с ней тебе тоже легко и спокойно, но немного иначе, вы вдвоем, близнецы, еще можете на что-то надеяться – у троих нет ни единого шанса. Но пока – хорошо, пока тянешься вперед, зарываясь пальцами относительно здоровой руки в мягкие светлые волосы и прижимаясь к щеке, к губам отчаянно-нежным приветственным поцелуем. Видит Один, или лучше пусть не смотрит - ты скучал, но вопрос повисает в воздухе, как тяжелый утренний туман вокруг серых скал, которые окружают территорию замка. Неохотно отстраняешься, встряхиваешь головой, убирая с лица непослушные жесткие кудри, и против воли вдруг снова улыбаешься.

- Это был огонь! – у тебя уходит около двух секунд, чтобы осознать сказанное и еще около трех, чтобы вспомнить, что только что пламя лизало твою ладонь и жгло кожу; отвлекаешься от прямого, полного искренней радости взгляда глаза в глаза, и снова трясешь рукой, шипя что-то матерное, на родном языке, - Палочка… там, достань? - ухитряешься извернуться так, чтобы ткнуть локтем куда-то в область кармана своих форменных брюк, покачнуться на столе назад, но не упасть, а вернуться в исходное положение, - Руне, ты не поверишь, это ж блять был огонь, это же…!

Слова путаются, не в силах опередить мысли и сформироваться во внятные предложения, восторг, отодвинутый в сторону безысходной тоской и затаенной паникой, вдруг прорывается наружу, выплескивается бушующим потоком; бестолково машешь руками, заодно остужая слегка обожженную кожу, и ведешь себя уже как полный идиот. Но ты все-таки смог, ты добился этого, пусть и ценой пары-тройки маленьких пожаров и нескольких сотен тысяч тяжелых взглядов Руне – но смог, выковырял свою собственную, стихийную магию из жесткого панциря навязанных школьной программой «правил колдовства»; тебе восемнадцать и ты наконец чувствуешь себя по-настоящему способным, талантливым волшебником. Может быть, даже почти таким же талантливым, как сам Руне.

Ты уже показывал ему свои первые успехи, когда научился стряхивать искры с пальцев и чуть не спалил домашнюю работу по рунам, и когда умудрился с двух метров потушить свечу, но это все были мелочи по сравнению с сегодняшним днем. Впереди выпускные экзамены, лучше бы ты последовал его примеру и готовился к ним, и ты готовишься, честно готовишься, но тебе слишком сложно усидеть не месте, книги кажутся скучными, фамилии и имена волшебников древности – бессмысленными, а огонь – огонь влечет и завораживает с невероятной силой. С какой, знаешь, еще тебя способно подчинить только колкое крошево норвежского льда.

- Смотри! - действовать получается лучше, чем говорить: ты ерзаешь на столе, пододвигаясь и освобождая место Руне, поднимаешь ладонь ближе к глазам и бормочешь стандартное заклинание огня, только по привычке не путаясь в слогах. Голос хрипит и дрожит от волнения, но лепесток пламени все равно робко вспыхивает в самой середине шершавой ладони, изгибается и покачивается, пока ты чуть двигаешь пальцами, приказывая ему менять положение, перетекая с костяшки на костяшку, как несколько минут назад путешествовала твоя палочка. Так не настолько больно, если не задерживать долго на одном месте, и кожа почти не страдает, сегодня тебе особенно хорошо удаются логические выводы. Поворачиваешь ладонь – лепесток разделяется и растет, закручиваясь идеальной спиралью; ты улыбаешься, пламя отражается в глубине темных глаз, и переводишь взгляд на Руне.

Ты смог. Ты действительно научился.[NIC]Kurt Richter[/NIC][STA]this fever you cannot deny[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/2aWWn.gif[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/2aWWo.gif[/SGN][LZ1]КУРТ РИХТЕР, 18 y.o.
profession: студент 7го курса, отделение боевой магии;
blood status: чистокровный;
my: Ness & Rune.
[/LZ1]

+3

5

Что-то внутри тебя умирает каждый раз, когда ты смотришь ему в глаза, плавится, сгорает в тёмном пламени, слишком радостно пляшущем на глубине его зрачков. Ощущения накатывают ледяными волнами, ощущения прорезаются мелкими осколками льда вдоль позвоночника, ты видишь, ты слышишь, ты чувствуешь, ты почти осязаешь повисающее в воздухе отчаяние и запах его дешёвых сигарет, от которых ты вечно морщишь нос, и спутанные нити невысказанных пока мыслей. Проходит меньше секунды - ты успеваешь погибнуть и возродиться вновь проклятым фениксом, проходит меньше секунды - ты успеваешь скатиться в пропасть и взлететь оттуда серой птицей с пока ещё не подрезанными крыльями, проходит меньше секунды - и он замечает тебя, и он улыбается тебе. Ты не знаешь, чем вы так прогневали богов, за какие грехи норны так тесно переплели ваши (твою, его, Агнес) судьбы, ты не знаешь, можно ли хоть как-нибудь разорвать эту ставшую так быстро чересчур прочной связь, ты не знаешь, что тебе делать со всем этим.

Ты не знаешь, хочешь ли что-то делать.
Ты не знаешь, сможешь ли.

Но глухая, безнадёжная тоска отступает, оказывается где-то на периферии сознания, ты привычно, легко и нервно кусаешь свои губы, не отводишь тяжёлый взгляд, смотришь, смотришь, смотришь - и едва заметно вздрагиваешь, когда он тянется к тебе порывистым движением. Ты почти выдыхаешь неслышимое «Курт», а может быть «кретин», а может быть «придурок», но всё твоё молчаливое недовольство тонет в его искренней радости, в его аккуратных прикосновениях, в том, как он зарывается пальцами в твои волосы, в том, как он целует тебя. Это ужасно, это неправильно, но ты забываешь обо всём, винишь собственную запятнанную кровь в своей излишней эмоциональности, импульсивности, не-холодности. Ты словно ищешь для себя хоть какое-то оправдание, но вспомни, Руне, вспомни, почему ты появился на свет, вспомни, по какой причине твоя кровь не может считаться чистой. Твой отец кажется тебе, как впрочем и всем, кто его знает, воплощением прозрачного, синего льда и всех снежных пиков Норвегии, твой отец смотрит - и его взгляд режет остро заточенной бритвой; твой отец совершил огромную, единственную свою ошибку девятнадцать лет назад, поддавшись мимолётному искушению,  мимолётной слабости, и в этот момент, как и всю свою жизнь, ты расплачиваешься за неё.

Ты слишком сильно похож на него, больше, чем ты позволяешь себе думать.
Ты никогда не назовёшь Курта ошибкой.

Он пробрался тебе под кожу, устроился где-то под рёбрами, под солнечным сплетением, ты не знаешь, что будет после, как ты будешь учиться жить без него, но уверен, что тебе придётся, рано или поздно всё отведённое вам время истечёт, выпускной бал прозвучит приговором, прозвучит опускающейся гильотиной. Может быть всё закончится ещё раньше. Если бы ты только мог по-настоящему не думать об этом, если бы ты только мог действительно хотя бы на минуту забыть. Ты малодушно делаешь вид, что всё в порядке, закрываешься, загораживаешься от него, прячешь свои мысли - но против собственной воли мягко целуешь в ответ, касаешься языком его потрескавшихся губ. Секунда тянется, тянется, тянется и в эту секунду ты чувствуешь себя почти счастливым, ты бы так хотел остаться в ней навсегда, но ты знаешь, что этого никогда не случится - и ты оказываешься прав. Секунда разбивается с тихим, едва различимым звоном. Ты перехватываешь его мельтешащие в воздухе руки, крепко сжимаешь пальцы на запястьях, рассматриваешь пока ещё лёгкие ожоги - коротко хмыкаешь себе под нос и закатываешь глаза.

Боги, неужели у него всё-таки получилось, неужели он всё-таки смог? Ты никогда не сомневался в том, что он справится - на чистом упрямстве, на нежелании согласиться с тем, что это невозможно, на собственной идиотской уверенности, что правила и рамки придуманы для кого-то другого. Ты никогда не сомневался в том, что он справится - Курт и огонь, что может быть естественнее? Ты никогда не сомневался в том, что он справится - и всё равно удивлён сейчас, и всё равно не можешь поверить; но ты выпускаешь его запястья и он поднимает ладонь, он бормочет такое знакомое заклинание, ты слышал его так много раз, ты видел раньше и лёгкие искры, срывающиеся с его пальцев, но сейчас... Его голос дрожит, он нервничает и ты нервничаешь вместе с ним, ты уловил лишь отголосок первой (второй, третьей?) попытки, прошедшей без тебя, но сейчас всё происходит прямо на твоих глазах.

Пламя вспыхивает на его ладони, и ты завороженно смотришь, наблюдаешь за тем, как крошечный обрывок огненной ткани танцует по костяшкам его пальцев, обжигая шершавую кожу, наблюдаешь за тем, как он закручивается спиралью, растёт выше - и ты тянешься к нему, почти приглашающим жестом касаешься пальцев его руки. Твой взгляд медленно темнеет предгрозовым небом, ты сглатываешь вязкую слюну, сам не понимая, чего ты хочешь от него сейчас, путаясь в чувствах и мыслях точно так же, как всё это долгое время путался в днях и людях. Сейчас больше нет ничего важного, есть только ты и он, и его обжигающий огонь, и поцелуи, которые оставляет на коже его жаркое пламя.

[NIC]Rune Lindbergh[/NIC]
[STA]i'm blocked in the black of my mind[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2d8Nx.png[/AVA]
[SGN]аватар от faiko[/SGN]
[LZ1]РУНЕ ЛИНДБЕРГ, 19 y.o.
profession: студент 7го курса, отделение тёмных искусств
blood status: полукровка
mine: Kurt & Agnes
[/LZ1]

+4

6

Ты можешь позволить себе не улыбаться, ты можешь позволить себе не играть рядом с ним – ты можешь расслабиться и быть собой. Это простая истина, к которой вы пришли одновременно, хочешь думать, что одновременно, много лет назад, и которая остается неизменной и сейчас. Хочешь думать, что остается, хочешь игнорировать нервную, зыбкую напряженность, повисающую в воздухе всякий раз, когда привычное молчание становится вдруг неудобно-вязким, начинает дрожать, как слишком сильно натянутая струна трансфигурированной гитары. Ты можешь позволить себе делать все, что захочется, пока ты рядом с ним; мог позволить. Ты позволял себе даже плакать, не стесняясь слез, хотя куда тебе, не в образ, не в масть, не по статусу. Не «в порядке».

Ты можешь позволить себе не улыбаться – но ты улыбаешься, потому что рад его видеть, потому что счастлив снова делить прокуренное пространство комнаты с ним, делить обрывки времени, делить восторг открытия, делить короткий, горчащий дешевым дымом поцелуй. Ты улыбаешься искренне – на щеках появляются ямочки, и стараешься не думать о том, насколько отчаянной и нелепой в глубине души кажется эта попытка забыть.

Забыться.
Закрыть глаза и притвориться, что ничего не происходит, как если бы тебе было три, пять лет, и ты надеялся, что если не будешь видеть того, что тебя пугает, оно не увидит тебя тоже.
Спрятаться.
Но ты никогда так не делал, во всяком случае, не можешь вспомнить; ты очень быстро научился отвечать за свои и чужие слова, ты очень быстро научился не бояться воображаемых боггартов в шкафу. Если закрыть глаза ладонями, это не спасет от отцовского гнева, если спрятаться под кровать, это не избавит от последствий п(р)оступка.

Если позволить себе еще немного радости, это не убережет от надвигающего отчаяния. Тьма шепчется по углам, тянет к тебе длинные, липкие щупальца – кошмары сестры становятся твоей реальностью так неуловимо, так стремительно, неизбежно. Но ты сопротивляешься им, ты хочешь попытаться, ты очень хочешь ухватить еще немного прозрачного, холодного света, прежде чем на голову обрушится давящая мгла.
Ты хочешь улыбаться ему, пока можешь.

Все неуловимо меняется с каждой ужасающей секундой, ссыпающейся хрусталиком песка в огромных часах, отмеряющих ваше общее время. На двоих, на троих; с Несс все проще и сложнее одновременно, с Несс необязательно говорить даже чтобы спорить, от Несс намного тяжелее скрыть что-то действительно важное, Несс слишком ты, чтобы не почувствовать неладное. Но у вас еще, наверное, будут шансы, чтобы остаться рядом, что-то придумать, как-то выкрутиться – или у тебя будет несколько коротких вечностей, чтобы лежать, устроив голову на ее коленях, и мечтать, чтобы проклятое время остановилось. Пока, как всегда, как и сотню раз прежде, в коридоре не раздадутся тяжелые шаги, в комнату не войдет отец, и не разобьет мгновения твоего короткого счастья вдребезги, так, чтобы осколки нельзя было собрать заново. В мелкую, колкую стеклянную пыль, ты исколешь ей все пальцы в кровь, но ничего не изменится – отцу будет плевать на тебя. Всегда было плевать. Для него существует только его Агнес и наследник рода, который не оправдывает ожиданий. Какое ему дело до твоих чувств, какое ему дело до ее чувств, если они касаются тебя?

Встряхнуть бы головой так, чтобы все эти мысли ссыпались куда-то в сторону, отпустили на несколько минут, часов, дней. Тебе очень нужно насладиться тем, что у вас осталось, пока еще находишь силы, чтобы притворяться перед самим собой. Пока еще помнишь, как дышать полной грудью, даже когда горло сдавливает скользким комком, пока помнишь, как сбивается дыхание, когда Руне касается твоей руки намеренно-случайным движением в шумном людском потоке.

Пока можешь постараться не думать, пока ты можешь все еще быть студентом, подростком, веселым придурком, пусть номинально и достиг совершеннолетия даже по маггловским меркам. Пока ты можешь ерзать на жесткой столешнице, пытаясь усесться так, чтобы хлам, в изобилии рассыпанный по ней тобой же, не впивался в задницу; пока ты можешь тереть раскрасневшиеся от огня пальцы друг о друга и чувствовать, как почти неуловимо ноет кожа на запястьях, несколько мгновений назад сдавленная его пальцами в привычном, собственническом жесте. Пока ты можешь с наивной, почти детской гордостью заставлять пламя плясать по костяшкам, и смотреть в глаза Руне не в ожидании похвалы, ты просто не умеешь их ждать - только с надеждой и абсолютной уверенностью в то, что он поймет. Он всегда тебя понимает.

Он поймет, он же видел, знал, помнит, как долго ты бился с проклятой беспалочковой магией, как начинал с невербальной, но зашел не туда, как поджигал то, что категорически нельзя было поджигать даже в рамках вашей комнаты. Как однажды, на шестом или пятом курсе, чуть не спалил какой-то ебучий гобелен в коридоре напротив трапезной и потом огреб за это так, что неделю бы не мог спать на спине, если бы вообще имел привычку спать подобным образом. Как заставлял себя штудировать какие-то книги в библиотеке, сидя рядом с ним, как стонал и ронял голову прямо на пыльные фолианты, чувствуя, как он закатывает глаза. Как обсуждал с ним свои догадки, как спорил или неохотно соглашался. Как отрицал слишком очевидное «такое под силу только очень могущественным волшебникам» и молчаливо благодарил его за веру в тебя.

И вот теперь – получилось; огонь порхает по пальцам, танцует и закручивается спиралью, подчиняясь твоей воле, как будто ты правда тот самый «очень могущественный волшебник», хотя ты совсем нет – просто Курт, разгильдяй и болван, нахал, хулиган, избалованный сынок директора, самовлюбленный придурок и еще сотня других эпитетов, которые слышать так привычно, что уже давно не обидно. Ты всего лишь Курт Рихтер: средний балл пугливо колеблется от «удовлетворительно» до «выше ожидаемого», проводишь больше времени в карцере и на квиддичном поле, чем в учебных аудиториях, и споришь с преподавателями чаще, чем слушаешь их.

Пламя отражается в твоих глазах, в глазах Руне – в полумраке комнаты они темнеют, и ты отвлекаешься, смотришь на него и только на него; он кажется тебе невероятно красивым прямо сейчас, когда оранжево-желтые отблески касаются щек и высвечивают алым губы. Ты хочешь придвинуться ближе, хочешь коснуться, хотя знаешь, что он вздрогнет – но Руне сам тянется к тебе, почти дотрагивается до твоего огня, искрящегося причудливым цветком. Лепестки нежно облизывают его пальцы; позволяешь им это, заставляешь скользнуть по его ладони, удерживая за тонкую раскаленную нить. Огонь любит тебя, огонь слушается тебя, извиваясь в причудливом танце по его светлой коже несколько мучительно-долгих, прекрасных секунд, пока озарение не вспыхивает в мозгу с оглушающим грохотом, и ты не отдергиваешь руку, нервным движением стряхивая пламя в холодную пустоту комнаты.

- Куда, обожжешься же, ну! – грубая, шершавая поверхность твоих ладоней неприятно саднит и будто греется изнутри, ожоги нужно смазать, но вместо этого ты тянешь Руне за запястье к себе, как мгновения назад делал он сам, и встревожено рассматриваешь его руку, боясь увидеть на слишком тонкой, холодной коже следы неосторожных повреждений.
Следы твоего собственного, подчинившегося огня.[NIC]Kurt Richter[/NIC][STA]this fever you cannot deny[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/2aWWn.gif[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/2aWWo.gif[/SGN][LZ1]КУРТ РИХТЕР, 18 y.o.
profession: студент 7го курса, отделение боевой магии;
blood status: чистокровный;
my: Ness & Rune.
[/LZ1]

+3

7

На твоей коже и раньше появлялись ожоги.

От маггловского огня - тебе было шестнадцать, сейчас воспоминания истончившейся от времени бумагой уже рвутся с неприятно задевающим нервные окончания звуком, всплывают в памяти обрывками исписанных страниц со школьными сочинениями вроде «как я провёл лето и почему это должно интересовать хоть кого-то, кроме меня». Каникулы, те самые несколько коротких недель перед школой, которые тебе разрешалось провести у матери; отдалённый район Осло, палящее солнце, слишком сладкий запах цветов в воздухе, слишком аккуратные, слишком одинаковые дома вокруг. Яркое, острое одиночество и свобода, которую оно приносит - когда есть только ты и горчащий на кончике языка дым сигарет... И нелепый, раздражающий запрет на магию для несовершеннолетних, но от царапающего раздражения всегда можно сбежать на лесное озеро, и сидеть на дощатом причале, и прозрачная, холодная вода будет легко касаться твоих ступней. Ты помнишь, как визгливо щёлкала зажигалка, как неохотно проворачивалось колёсико, как ты злился, как тебе хотелось курить - и как огонь всё-таки вспыхнул, обжигающе сжимая зубы на твоих пальцах. Ты помнишь, как потом тихо ругался под нос, помнишь, как пахла горелая плоть, помнишь и секундное ощущение боли, и собственный вскрик.

От пламени горелки под котлом - это происходило и происходит пожалуй даже слишком часто, одно неосторожное движение и чуть зеленоватый огонь охотно цеплял твою чересчур тонкую кожу, так и не успевшую толком загрубеть от занятий с магическим посохом. Когда-то давно ты выбрал для своих не то чтобы разрешённых уставом экспериментов с зельями заброшенный класс на третьем этаже, в нём постоянно царствует сырость и плесень, это нормально для неиспользуемых и крепко запертых от любопытных студентов кабинетов; когда-то давно тебе пришлось повозиться, чтобы попасть туда. В классе редко бывает кто-то кроме тебя, а значит некому становиться свидетелями твоей неаккуратности, только поэтому ты позволяешь себе раз за разом забывать о технике безопасности - отвлекаться на что-то намного более важное и более существенное. Обычно сразу после ты просто недовольно морщишься и привычными жестами наносишь на лёгкие ожоги лежащую тут же мазь, ядовито пахнущую ментолом, - и от этих мимолётных следов на следующее утро не остаётся даже робкой памяти, ты не хочешь этого помнить и не хочешь чтобы кто-то знал, что ты способен так безрассудно забыться.

От заклинаний, наложенных на книги домашней библиотеки, - когда они сжимали тонкие огненные ленты на твоих запястьях, узнавая нечистую кровь. Отец был бы недоволен, если бы узнал, что ты не справился, не смог найти какой-то другой выход, не смог обойти многовековые защитные проклятия, основанные на тёмной магии, поэтому тебе пришлось просить ухмыляющегося от собственного превосходства Элиаса; книги сами ложились в его ладони, раскрывались на нужных страницах и тебе казалось, что ты слышишь даже практически незаметное, довольное урчание древних фолиантов, которые сочли его достойным, а тебя - нет. Тебе было двенадцать и это был первый и единственный раз, когда ты попросил что-то у любого из своих братьев. Годом позже ты прикасался к очередной книге с нервной дрожью, бормоча под нос заклинания, повисающие в воздухе вокруг тебя алыми буквами, - когда книга послушно открылась, ты не сдержал довольного вздоха. И не увидел, как в тени за стеллажами точно так же довольно улыбнулся отец.

От искр, летящих с пальцев Курта, - они впивались в тебя мелкими иглами, но ты никогда не обращал внимания; Курт суетился, извинялся, мельтешил вокруг, как происходит и сейчас.

Сегодня его день - всё время мира в это мгновение принадлежит ему, ты злишься на себя за то, что так долго пробыл в библиотеке, трусливо скрываясь в её книжной пыли. Тебе нужно было прийти раньше, ты должен был быть рядом, но у тебя нет маховика времени и ты не можешь ничего изменить, не можешь ничего исправить. Ты можешь быть рядом сейчас.

- Останутся следы, - ты медленно киваешь, вместе с ним рассматривая собственную покрасневшую кожу. В эти два коротких слова неожиданно сильно выплёскивается весь твой страх потерять его и не получить ничего взамен; длинные, тонкие пальцы немного дрожат в его ладонях, но ты поднимаешь взгляд и упрямо смотришь ему в глаза, привычно закусывая губу. Что ты хочешь там увидеть? Огонь прячется от вас, от тебя испуганным зверем, но ты уже знаешь о его существовании и не позволишь так просто сбежать; полумрак комнаты окутывает вас мягкой пеленой, отрезая все звуки внешнего мира, отбоя ещё не было и тебе бы сейчас отстраниться, но нарушение таких незначительных правил становится слишком обыденным - рядом с Куртом. Нечёткая прежде мысль оформляется теперь почти прямо, ты произносишь её почти прямо, но не говоришь больше ничего, только смотришь, смотришь, смотришь и не можешь перестать.

Тебе кажется, что в его зрачках до сих пор отражается уснувшее пока пламя.

[NIC]Rune Lindbergh[/NIC]
[STA]i'm blocked in the black of my mind[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2d8Nx.png[/AVA]
[SGN]аватар от faiko[/SGN]
[LZ1]РУНЕ ЛИНДБЕРГ, 19 y.o.
profession: студент 7го курса, отделение тёмных искусств
blood status: полукровка
mine: Kurt & Agnes
[/LZ1]

+2

8

До отбоя еще есть время, совсем немного, может, минут пять или четверть часа; за толстой деревянной дверью, отделяющей вашу комнату, а заодно и ваш мир, от остального замка, приглушенными, мягкими ошметками рассыпаются голоса однокурсников и ребят помладше. Жаркое обсуждение на повышенных тонах, споры, какие-то крики и полувосторженное, смешливое перемывание костей – обычный вечерний фон башен, ты это знаешь, потому что бывал перед отбоем в обеих, в нарушение всех мыслимых правил и вековых устоев. Кажется, сегодня кто-то с кем-то подрался, кто-то из третьекурсников, сразу после ужина, ты не видел, потому что напрочь о нем забыл, целиком погрузившись в укрощение пламени, но тебе рассказывали. Рассказывала очкастая голова Буссе, засунутая в дверной проем вместе с половиной его долговязого тела; голова отвлекла тебя от эксперимента, но ты против воли только ухмыльнулся и отделался какой-то ничего не значащей насмешливой чушью. Типа «а мелкота-то растет» или «бля, а я все пропустил», или все это вместе, хотя, на самом деле, тебе было совершенно плевать на то, что и кто там не поделил в одном из многочисленных коридоров школы. Но образ обязывает, диктует рефлексы, и какой-то частью тебе даже странно ощущать, что где-то в замке случилось что-то вопиющее, к чему ты совершенно непричастен. И даже рядом не стоял, даже не был на этаже – тебя не в чем уличить.
Ты чист.

За два месяца до конца против воли стал осторожнее, а может, просто удачливее. За два месяца до конца вдруг научился совсем иначе ценить отпущенное время.

Школа приглушенно, устало гудит за пределами холодной клетки стен, но все это кажется происходящим в какой-то иной реальности – ваша пропитана почти выветрившимся запахом маггловского табака и холодного, вязкого молчания. Ты сглатываешь, приближая тонкие пальцы к глазам, и ясно различая в полумраке краснеющие следы пламени. Блядство. Ну как так-то, а? Ты же мог уберечь его, но не сделал этого, сообразил слишком поздно: чувствуешь вину, чувствуешь стыд – первые эмоции, безотчетно и безжалостно врезающиеся в доверчиво обнаженный разум; ты чувствуешь, что сделал ему больно, что опять, опять натворил какой-то херни со своим огнем, и даже на секунду не задумываешься о том, что Руне сам потянулся к тебе.

Ты слишком привык быть во всем виноватым.

Чувство вины живет в твоей груди много лет, как огромный, черный спрут, узлами стягивающий легкие и не дающий сделать вдоха. Это почти так же естественно, как и то, что существует Агнес, которая раз за разом пытается распутать склизкие щупальца, и от ее усилий становится немного, но все-таки легче; это почти так же естественно, как то, что каждый разговор с отцом заставляет тебя задыхаться от обиды и злости; это почти так же естественно, как Руне и его недовольные, но шутливые обвинения, от которых почему-то становится легче дышать.

И от его слов, от медленного движения головы – почему-то цепляешься взглядом за прядь челки, соскальзывающей по лбу, и только потом встречаешь взгляд в упор, замечаешь, как нервно закушена губа, и сглатываешь еще раз, быстро облизываясь. Смысл сказанного доходит до подсознания нарочно медленно, словно вливаясь расплавленным серебром: глаза постепенно расширяются, ты слегка, почти неощутимо качаешь головой назад, моргаешь и снова опускаешь взгляд на пальцы. Тонкие, светлые, всегда холодные, а сейчас раскрашенные неровными, горячими пятнами – твоими собственными следами, твоим жаром, твоим огнем. В смысле, он хочет?..
Он серьезно хочет?

В лицо ударяет волна жара, одновременно вдоль позвоночника прокатывается неприятная, нервная дрожь, и под нёбом почему-то становится как-то очень, почти неуютно холодно. Растерянно смотришь, машинально, но предельно ласково поглаживая большим пальцем по покрасневшей коже. Руне молчит, но ты почти уверен, что понял его правильно – вы знакомы уже семь лет, вы дружите уже семь лет, и если бы ты не научился понимать без слов, то никогда бы не добился той толики зыбкого, переменчивого доверия, которое все-таки удалось заслужить. Молчание способно сказать гораздо больше слов, молчание служит проводником для того, что он не может или не хочет произносить, но это не должно мешать тебе слышать.
Это никогда тебе не мешало.

Но то, что он просит… Нет, не пугает – удивляет на грани с шоком, заставляя замереть и вглядеться в глаза еще раз. Точно?
Он уверен?
Но он же… он же не ты.

От одной мысли о том, чтобы сознательно сделать ему больно, тебя прошибает холодный пот.

Ты носишь на себе следы, оставленные его рукой, перекрывающие прошлое – и гордишься ими, и дорожишь так, будто это твое собственное, уникальное сокровище. Память о нем, врезанная в твою спину на ближайшие десятки лет, и она стоит пережитой боли, и того ледяного страха, с которым ты впервые ложился на скамью перед ним. Руне никогда не жалел тебя, но ты – ты же не можешь причинить боль ему?
Ты не можешь, не станешь, ты слишком сильно…

Воздух становится будто холодней, проталкиваешь его в глотку маленькими, осторожными порциями, глотаешь вместе с горькой слюной, облизываешься и пытаешься собраться.

До отбоя еще есть время, и пока шум за дверью не стихнет, всегда будет существовать риск, что кто-нибудь вдруг решит войти, даже если вы запрете дверь. Это вызовет лишние вопросы – в лучшем случае; ты оборачиваешься на часы, нервно кусая и без того обветренные губы и щурясь в попытке разглядеть расплывающийся в полумраке циферблат. Семь минут, всего-то семь минут. Его ладонь все еще лежит в твоей, ты не спешишь и не хочешь ее выпускать, тебе слишком нравится ощущение прикосновения, даже такое минимальное, почти невинное, почти дружеское. Но он смотрит – ты смотришь в ответ, а потом тянешься и касаешься его закушенной губы кончиком пальца.

- Ты серьезно? В смысле, ты… уверен? – от волнения голос звучит хрипло и почти срывается на шепот, но все равно произносишь это; конечно он уверен – иначе бы не стал молчать, вопрос только в том, хватит ли этой уверенности на вас двоих. Понимаешь, чувствуешь, что им движет, но все равно колеблешься, делаешь глубокий, судорожный вдох, обхватывая его лицо ладонью и неотрывно глядя в глаза, - Это… ну, будет больно. Руне, правда. Очень.

Это будет больно – и тебе, как и ему, потому что ты будешь это видеть. Ты будешь это делать.
Это будет страшно – дрожь уже пробирается под кожу и стягивает мышцы коротким спазмом.
И это будет… правильно?[NIC]Kurt Richter[/NIC][STA]this fever you cannot deny[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/2aWWn.gif[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/2aWWo.gif[/SGN][LZ1]КУРТ РИХТЕР, 18 y.o.
profession: студент 7го курса, отделение боевой магии;
blood status: чистокровный;
my: Ness & Rune.
[/LZ1]

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » das Feuer liebt mich