Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Lola
[399-264-515]
Oliver
[592-643-649]

Kenny
[eddy_man_utd]
Mary
[лс]
Claire
[panteleimon-]
Adrian
[лс]
Остановившись у двери гримерки, выделенной для участниц конкурса, Винсент преграждает ей дорогу и притягивает... Читать дальше
RPG TOPForum-top.ru
Вверх Вниз

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » not about love.


not about love.

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

jason and kim
ЛЮБЫЕ ОТНОШЕНИЯ - ЭТО КАК АМЕРИКАНСКИЕ ГОНКИ, ТЕБЯ ТО ПОДКИДЫВАЕТ ВВЕРХ, ТУДА, ГДЕ КРУТО И СЧАСТЛИВО, А ТО С БЕШЕНОЙ СКОРОСТЬЮ УТЯГИВАЕТ ВНИЗ. ИНОГДА ТАК ГЛУБОКО, ЧТО УЖЕ ДАЖЕ НЕ ЗНАЕШЬ: А ПОЛУЧИТСЯ ЛИ ВЫБРАТЬСЯ?
ПОЛУЧИТСЯ..?

https://49.media.tumblr.com/3eb0f471542e766d540619ea2f7dc3e9/tumblr_o3yo8qycvR1s1whklo2_400.gif

Код:
<!--HTML--><style type="text/css">
@import "http://webfonts.ru/import/sansitaone.css";

[NIC]Kim Englert[/NIC]
[STA]nobody's home[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2b7VV.png[/AVA]
[SGN]y o u  took it all, but I'm still breathing.
http://funkyimg.com/i/2b7VX.png
[/SGN]

+1

2

Эта история, преследовавшая меня и по сей день, началась восемь лет назад, теперь то далекое время кажется лишь главной из книги, давно прочитанными и забытыми страницами. Иногда, за стаканом виски, я вспоминаю слова врача в белом халате, с грустным, но невозмутимым лицом — «рак головного мозга», и сердце стремительно ухает вниз; мы идем в кабинет, садимся друг напротив друга. Сначала молчим, я рассматриваю столешницу цвета «венге» и стараюсь не думать о том, что жизнь моего сына может так скоро оборваться, что он никогда уже не закончит школу, не влюбиться в девочку, не попробует пиво, не сделает миллион глупостей, за которые нам с супругой будет стыдно. Первый вопрос, который сорвался с моих губ, робкий и тихий: «это лечится?», и ответ, спокойный и меланхоличный, наверняка человек в белом халате каждый день произносит эти слова: «небольшой процент детей выздоравливает».
Я до сих пор не понял, сказал он это тогда из жалости к нам, или на самом деле есть такие дети, которые выздоравливают? За два месяца до смерти он почти ослеп, и я бы отдал все свои деньги, здоровье и жизнь за то, чтобы Уилл остался жив, но чуда не случилось, химиотерапия не помогла, деньги оказались недостаточно эффективным средством в борьбе с раком, молитвы не были услышаны, и ребенок умер, я никогда и ни с кем кроме Лори не говорил на эту тему, пусть все в прошлом, но даже сейчас воспоминания вызывали болезненные нервные судороги, и я не понимаю, как это можно пережить и забыть?

Тогда же, наведываясь в отделение онкологии каждый день, я познакомился с Линой, ей было всего шестнадцать, и она работала волонтером в медицинском центре, разукрашивала последние дни умирающих детей в яркие краски, рисовала на плакатах парижские башни, моря, густые зеленые леса со сказочными персонажами и приклеивала их на окна, и казалось, что там, по ту сторону стекла течет дико венная река, и русалка ныряет в соленую морскую воду. Эти девочки, такие как Лина, приходили туда не ради денег, и не ради опыта, приходили просто так, чтобы потратить часы своей жизни на тех, кто приговорен. Дети умрут и будет уже не важно, что там они видели из окна, и тем не менее девушка с зелеными глазами и мягкими русыми волосами до поясницы была там каждый день. Сначала я просто наблюдал за ней и считал все это бредом, ребячеством, бесполезной тратой сил, но, когда мой сын, уже подстриженный наголо, но еще бегающий по коридорам больницы, обнял меня и сказал: «смотри, к нам в окно лезет настоящий разбойник», я сжал губы, запоминая его счастливые восторженные глаза и решил, что от рисования хуже не станет, ровно, как и от присутствия этих девчонок в отделении.
Мы с Линой много раз пили кофе в кафетерии, который находился за углом, разговаривали ни о чем, для меня она была простым собеседником, помогающим скоротать время и отогнать дремоту, я для нее был несчастным отцом, который мерился со скорой утратой сына. Я узнал, что она любит герберы, что ее любимый предмет в школе — физика, что она мечтает стать изобретателем, и впервые идея «придумать лекарство от рака» мне не кажется наивной и забавной. Я узнаю, что у нее была лейкемия, но она вошла в тот счастливый процент детей, которые победили недуг, и чем больше я разговаривал с Линой, тем отчетливее понимал, что становлюсь частью ее непорочного, доброго и светлого мира.

Через два года, когда ей исполнилось восемнадцать, наши отношения переросли в роман, самый обыкновенный, который бывает у многих мужчин моего возрасте, женатых, отчаявшихся и утративших смысл жизни. Лори родила дочь, и Бог видит, ее я тоже любил, но страх потерять то, что тебе дорого, въелся в каждую клеточку тела. Рядом с Линой я находил утешение, заботу, понимание и любовь, ту самую, в которой нуждался в тот момент. Жена была поглажена разговорами с подругами о воспитании младенцев, наша сексуальная жизнь практически перестала существовать, о отношение к ней самой трансформировалось из беззаветной любви в уважение и теплую дружбу.
Нельзя сказать, что я переключился на Лину и полюбил ее так же, как некогда любил Лори, нет, это было что-то другое, хрупкое и ранимое. Мне нравилось гулять с ней по ночному городу, нравилось слушать про ее будни в университете, про подруг, про мальчиков, которые за ней увивались, а она говорила, что мальчики — нее формат. Я никогда не следил за Линой, не знал, как она живет без меня, и я ей верил, верил больше, чем себе, чем супруге и кому бы то ни стало в этой жизни.
Одно время я даже подумывал уйти от жены, каждый раз, глядя на ее бигуди и халат, на пятна от детского пюре на нем, я клялся, что завтра точно говорю все на чистоту и подаю на развод, а потом представлял, что маленькая дочь будет расти в нездоровой обстановке, что нам придется делить дом, мне искать новое жилье, и от всего этого начиналась мигрень. И так каждый день.
Сейчас Лине всего двадцать четыре года, и она не давит на меня, она ждет, радуется каждому дню, проведенному вместе, не заваливает мой телефон сообщениями и все понимает. Я хочу быть с ней, но в то же время я не могу бросить Лори, которая была рядом и в горе, и в радости, и вообще, кажется, всегда.

Сегодня мы не планировали встречаться, у нее собеседование с новым работодателем, она в итоге закончила факультет физики и математики, затем аспирантуру, и сейчас искала работу. Оказалось, что молодые ученые никому не нужны, и ей предложили место помощника инженера в какой-то строительной фирме, но она позвонила в середине дня, ее голос был взволнованным и напряженным, попросила приехать к одному из «наших кафе». Лина никогда не звонит по пустякам, она не любит разговаривать по телефону и быть ненужной, она не навязывается и не навязывает свои проблемы. Поэтому, сказав в мастерской, что мне надо отлучиться по срочному делу, приезжаю к условленному месту. Она стоит на крыльце, сжимая сумку обеими руками, выглядит напуганной и растерянной. Я аккуратно беру ее за плечо и целую в щеку, мы заходим внутрь и занимаем столик у окна. Девушка заказывает себе стакан минералки, а я пиво, нервно барабаня пальцами по столешнице.
Сначала Лина говорит о погоде, о том, что ее кошка заболела, о таких вещах, о которых раньше никогда не болтала, и я хмурю брови, сжимая руки в кулаки. Не хочу давить на нее и требовать конкретики, но понимаю, что она мне позвонила не из-за кошки, я же не гребанный ветеринар? Держусь, стараюсь сохранять самообладание, запивая шквал удушающего гнева водой.
А еще я снова возвращаюсь в больницу. Неделю назад у меня пошла кровь из носа и закружилась голова, я прошла обследование, рак вернулся, прости, — она виновато опускает глаза, словно нашкодивший котенок, а я ударяю рукой по столу, расплескивая воду. На нас смотрят все редкие посетили, когда я смахиваю подставку для салфеток и снова толкаю стол. Девушку пугается и бросается ко мне, хватая за руку. Она не знает, каким я бываю, когда зол, и не должна узнать.
— Проклятье! — Отпихиваю ее от себя, стремительно покидая кафе. Если я не уйду, то ударю ее или обижу, а я не хочу, не хочу, слышите?!

С тех пор, как между нами завязались отношения, Лина была для меня символом надежды, когда я попадал в дерьмо, то вспоминал ее, вспоминал, что она выбралась из него, она живет и радуется. Я поклялся себе, что никогда не превращусь рядом с ней в чудовище, что я буду ее оберегать, а долбанный рак снова все портил!
Белена безумства застилает глаза, когда я иду к машине, сметая все на своем пути, толкаю людей плечом, едва не сшибая с ног женщину с коляской, пинаю мусор, срываю с веревки в ларьке газету, игнорируя возмущения продавца, мне хочется вообще опрокинуть на него этот чертов лоток, но я не останавливаюсь. Уже в машине кладу голову на руль и закрываю глаза. По вискам долбят кувалдой, повторяя «рак вернулся, прости» тихим и мягким голосом Лины.
— Нет! — Ударяю по рулю, и еще раз, и еще, вымещая на нем всю свою злость, но этого мало.

Сам не помню того, как оказываюсь в баре, проталкиваясь через потную толпу и забираясь на высокий стул. За спиной — голоса, по телевизору на стене крутят футбольный матч, но он мне не интересует, все внутренности сжались и дрожат, мерзкое и липкое чувство страха, которое я собираюсь заглушить алкоголем. Все начинается с пива, но после нескольких глотков залпом доходит, что пиво — это только прогон градуса через организм без должного эффекта. Заказываю сначала виски, просто виски с лимоном, затем абсент, заливая все в себя не раздумывая. Бармен, молодой парень, пытается поговорить, наверное, считает, что это часть его работы, но я протестую и снова пью.
Вид у меня сейчас подбитый и опустошенный, хотя я ни с кем не дрался. На улице уже темно, когда я, шатаясь и придерживаясь за перила, выхожу и смотрю под ноги. В лужах танцуют забавные огоньки, меня раздирает от чувства несправедливости, какого хуя они танцуют, если где-то сейчас умирает девушка? И не просто девушка, а, возможно, лучшее из того, что есть в этом гребанном мире.  Я падаю на колени, царапая руки об асфальт и снова поднимаюсь. Вокруг тишина, еще недостаточно поздно для того, чтобы молодежь дебоширила, но достаточно смерклось для того, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Я пинаю мусорный бак, переворачивая его, замираю и смотрю, как крышка катится в сторону и падает, а содержимое вонючей змеей растаскивается по земле… Мне хочется лечь и сдохнуть, хочется орать от вопиющей несправедливости, хочется кому-нибудь врезать. Обнаруживаю, что прихватил с собой бутылку коньяка, которую не выпил еще даже на половину, и, запрокинув голову, присосался к горлу.
— Иди ты нахуй! — Не обращаюсь ни к кому конкретно, пиная мусор и снова падая. Со стороны выгляжу жалким пьяницей, но мне плевать. Какая разница, что обо мне думают люди, если сам я не в силах спасти всего лишь одну человеческую жизнь. Одну! Образ сына, его улыбка, проплывают перед глазами, затем Лина смеется, указывая пальцем на темное небо, ей кажется, что падает звезда, я ничего не вижу, но целую ее в губы и загадываю желание — жить. Тупо жить. Быть здоровыми и ценить эти мгновения. Мои глаза начинает щипать, и я снова вливаю в себя обжигающий алкоголь, он стекает по подбородку мне на футболку, вызывает кашель, раздирающий глотку. Бутылка летит в стену, ударяется, крупными осколками падая на землю.
— Ненавижу! Чтобы вы все сдохли, — врачи, фармацевты, все.

Где-то на задворках моего сознания мелькает разумная мысль — в таком состоянии нельзя домой, Лори убьет, Лори точно убьет, а мне нужен кто-то, кто выслушает и поймет, и сделает это так, как пожелаю я. Ким всегда терпела все мои выходки, мы встречаемся уже почти год, она не только разрядка для секса, она каким-то непостижимым образом притягивает меня и позволяет обращаться как с дорогой куклой. Я злюсь на нее, вспоминая это беззаботное милое лицо с белокурыми волосами, пухлые губы, знающие, как доставить мужчине удовольствие, гибкие и изящные руки, и снова бью по рулю. Вот дрянь, лучше бы сдохла она, сдохла в обилие дорогих вещей, от СПИДа или долбанного рака, ведь несправедливо, что такие шлюхи живут, а Лина страдает?

Я не давлю на кнопку звонка, а яростно пинаю дверь ногами, удар за ударом, глухие звуки сотрясают подъезд. Только чудом не вышли соседи и никто не вызвал копов, видимо, уже привыкли к моей физиономии в этой квартире.
Кимберли открывает на удивление быстро, и я вваливаюсь в коридор, падая на пол и встречаясь взглядом с ее босыми ногами. Медленно, опираясь о левую руку, поднимаюсь сначала на четвереньки, затем в полный рост, толкая Эглерт к стене.
— Сука, как же я тебя ненавижу! — От меня разит бухлом, я весь в грязи, но мне плевать, захлопываю за нами дверь, и снова толкаю ее в грудь, сильно, не рассчитав силы и впечатывая Ким в стену так, что она ударяется головой.
— Это все из-за тебя, тварь, она сдохнет из-за тебя, — разумеется, никакой причинно-следственной связи между Ким и Линой не было, но сейчас мне нужна была груша для битья.
— Какая же ты грязная и дешевая, — меня рвет, я наклоняюсь и блюю на паркет, морщась от дурмана в голове и снова хватая девушку за плечо. Страшно мутит и перед глазами все расплывается, пошатываюсь, падая на нее, но цепляясь за стену.
— Лори, какая ты блядинина, — ее образ, образ жены, Лины, соседки — все перемешалось, мне хотелось только сыпать проклятьями и ненавидеть.
Ударяю кулаком по стене рядом с ее башкой, затем бью рукой наотмашь по лицу так сильно, что девочка отлетает на несколько метров, я сгибаю колени, чуть приседая и настигая ее, нависая, словно скала. — Вот скажи мне, дрянь, почему ты будешь жить, а она нет? — Трясу ее за плечи, больно ударяя об пол, — отвечай! Почему ты, маленькая грязная шлюха, заслужила жизни, а она нет? Как же я тебя ненавижу, — повторяю снова и снова, хватая ее за белые волосы и резко опуская на пол, намереваясь искрошить ей позвоночник, затем поднимаюсь, пиная берцем по ребрам раз, второй, третий. В глазах стоят слезы, в горле — жжение от коньяка, руки саднит, но я не могу остановиться, продолжая настигать ее и снова соприкасаться грязной подошвой с юной белой кожей.

+2

3

В вечера, подобные этому, кажется, что жизнь наконец-то налаживается. Нет, конечно, она и до этого у меня была очень даже ничего, вот уже полгода я не смею жаловаться, но сегодня... Не знаю, было в воздухе нечто такое... воодушевляющее. Завариваю себе крепкий черный чай без сахара, эрл грэй, купленный в элитном чайном магазине, потому что только такой чай я могу вливать в себя литрами, сутки напролет. Беру книжку, обкладываю широкий подоконник моей маленькой квартиры подушками, и забираюсь с него ногами. Пожалуй, единственное, что мне нравится в моей квартире - это окно, и то, что выходит оно на западную сторону, а значит я могу любоваться красивыми закатами хоть каждый вечер, если погода позволит.
К сожалению, каждый вечер я этого не делала, но сегодня почему-то захотелось. Под пальцами шуршит бумага, подношу книгу к носу и вдыхаю запах типографской краски, еще совсем свежий. Затем раскрываю книгу пошире, и аж глаза прикрываю от удовольствия, когда слышу характерный треск.

Я бы сказала, что этот вечер, он как будто беременный. Явно что-то должно произойти, что-то хорошее, я чувствую, просто уверена в этом. В руках книга, но я не спешу её читать. Разглядываю крыши домов, любуюсь цветами на небе и жалею о том, что не умею как следует рисовать, потому что до смерти хотела бы запечатлеть что-то подобное на холсте. Мысли уносят меня далеко от этой маленькой, убогой квартирки, и моих проблем. Сегодня одна из покупательниц увидела на прилавке мой эскиз, я забыла убрать его, и сказала, что он ей очень понравился. Хвалила и произносила всякие умные слова, что она давно не видела такого свежего подхода к силуэту одежды, а так же к фактуре ткани. Одаривала меня и мой рисунок щедрыми эпитетами, а затем, когда я совсем уже растерялась, сказала, что работает в модном доме, могу ли я отдать ей этот рисунок, она хочет кому-то там его показать?
Понимаете, да, откуда у меня было такое ощущение? Подъема... Я поглядываю на телефон и жду звонка, а в собственных мыслях я та, кем всегда мечтала быть. Именитый дизайнер, моё имя у всех на слуху, показы собирают восторженные отзывы критиков, ко мне прислушиваются, со мной хотят...

- Вот черт, - чертыхаюсь себе под нос, потому что удары в дверь заставляют меня вздрогнуть, и я проливаю чай себе на грудь. Обжигающе горячо ровно одно мгновение, а затем я вскакиваю на ноги, оставляю чашку на подоконнике и босыми пятками шлепаю по полу. Я взволнована. Кто там может быть? Сегодня я никого не ждала...

Не знаю, о чем я думала, когда открывала дверь. Обычно, если кто-то пинает дверь так, что сотрясается, кажется, вся квартира, нужно держаться от неё подальше, в крайнем случае заглянуть в глазок, а лучше вообще позвонить полиции. В следующий раз я буду умнее...

На пороге Джей, я удивленно смотрю на него, и видок у него... мягко скажем, омерзительный. Мятый, грязный, пахнет от него так, будто он не пил алкоголь, а купался в нём. Никогда не видела его в подобном состоянии, и сердце в груди болезненно екает. Мы с Беррингтоном - любовники. Я не люблю его, теперь я знаю это абсолютно точно, но мы знакомы уже почти год, он стал мне, в какой-то степени, родным, я бы даже назвала это некой привязанностью. Короче, Джей входил в ту группу людей, на которых мне было не плевать.
Он падает на землю, и я кидаюсь к нему, присаживаясь, потому что хочу помочь ему подняться. Рукой почти ласково глажу его по голове, мне не часто доводилось иметь дело с пьяными мужчинами, но я испытывала к ним, наверное, отчасти материнские чувства. Не в этот раз, Ким...

Мужчина не замечает моих попыток помочь, отталкивает от себя, да с такой силой, что, если бы не стена позади, я бы обязательно упала. Больно ударяюсь головой, на короткие секунды теряю способность дышать, ударом из меня выбило весь воздух. Смотрю на него испуганно, и наконец обращаю внимание на взгляд. И в нем нет ничего от Джея, которого я знала. Его серо-зеленые глаза кажутся мне сейчас почти черными, в них смертельная тоска и столько боли, что у меня перехватывает дыхание. Или это от того, что боли во взгляде ровно столько же, сколько ненависти? Но почему она направлена именно на меня..?

Произносит что-то бессвязное и оскорбительное, желание помочь ему постепенно куда-то девается. И пропадает совсем, когда он вдруг наклоняется и блюет. Отпрыгиваю куда-то в сторону, вжимаясь спиной в очередную стену. Моя квартира похожа на спичечный коробок, когда Джей выходит из себя. Тут мало место, всё хлипкое и ломается от одного только его прикосновения, а еще некуда бежать, ведь он закрывает спиной дверь. Я уже лишилась двери в ванную, полки и даже зеркало, оно свалилось на следующий же день, после прошлой нашей потасовки, стоило к нему только прикоснуться. Что на этот раз? - спрашиваю сама у себя, несколько меланхолично.
Коридор наполняет мерзкий запах кислятины, он смешивается с сильным запахом спиртного, я ощущаю раздражение, усталость, и всё вместо это - картина, которая до боли мне знакома. Память подкидывает воспоминания из моего детства, эта вонь, точно такая же, какую распространял вокруг себя отец. И отчаяние, железными тисками стискивающее внутренности - тоже ощущение из детства. Встряхиваю головой, пытаясь прогнать свои мысли. Больше всего на свете я ненавижу вспоминать своё детство до Города.

Хотя, в глубине души, мне даже льстит, что он пришел. Пьяный вусмерть, он еле держится на ногах, но вспомнил про меня, вспомнил адрес, дошел. Пошел не к жене и не к какой-то другой бабе (я была уверена в том, что кроме меня есть кто-то еще). Ко мне! Я просто еще не знаю, что последует за его приходом...

Делаю шаг ему навстречу. Что, прикажете, с ним делать? Отвезти в кровать, уложить спать, караулить рядом с ведром. Я кладу руку ему на плечо, когда он вдруг выпрямляется окончательно, замахивается, и внутри меня всё холодеет от ужаса. Удар, я зажмуриваюсь, но не чувствую боли. Открываю глаза, его кулак ударил в миллиметре от моего уха, в стене теперь дыра, тонкая перегородка между комнатами не выдерживает его натиска.
Как, впрочем, и я. Не успеваю даже опомниться, ударом он меня почти оглушает, и ощущение такое, будто меня не по лицу ударили, а поезд сбил. У меня нет ни малейшего шанса удержаться на ногах, встречаю своим телом очередную стену,  и уже не могу думать ни о чем другом, кроме как о вечере, который из воодушевляющего превратился в ночной кошмар. Или даже хуже... Кошмар можно прервать, ты просыпаешься, всё еще напуган, но находишься в безопасности, в своей родной, теплой кровати. Тело, безопасность, удобство - слова, которые вдруг утрачивают для меня какой-либо смысл.

Я хорошо помню первый раз, когда он поднял на меня руку. Это было страшно, больно, неожиданно, однако я находила в себе способность любоваться им, находить что-то привлекательное в том, какой я была слабой в его руках. Так вот, в этот раз я не ощущаю ничего подобного. Он трясет меня и, кажется, хочет вытрясти дух. Орет что-то про несправедливость, про смерть, в его словах нет никакого смысла, просто бред сумасшедшего.
Его лицо двоится в моих глазах, я всё еще не до конца осознаю сложившуюся ситуацию, глубоко в голове поселились вибрация, она не дает мне думать, анализировать, она наполняет черепную коробку болью. Хватает за волосы, мне так больно, что на глаза наворачиваются слезы. Откуда в нем столько силы, он же пьяный, Господи Боже?

И затем начинается худшая часть... Первый его удар выбивает из меня воздух, а кажется, будто и дух тоже. Хватаю ртом воздух, внутри всё болезненно сжимается, настолько, что ничего не остается кроме этой боли. Сжимаюсь в комок, инстинктивно подтягиваю ноги в животу, руками хватаюсь за голову, прикрывая лицо. Но его не интересует лицо, по-крайней мере, пока, на меня обрушивается еще один, еще более сильный, затем еще и еще. После второго я вскрикиваю от резкой, жгучей боли в боку, уже совсем иной уровень ощущений, что-то, что я никогда ранее не испытывала.
Корчусь на полу, заливаюсь слезами. Это какой-то кошмар, не жизнь - самый настоящий ад, пропитанный болью и кровью, кажется, что больнее быть уже не может, но с того момента, как грудную клетку обожгло болью, как кипятком, каждое движение отдается болью во всем теле, а новый удар преподносит очередную порцию мучений.
- Джейсон, - выкрикиваю, внутренне содрогаясь от боли. Люди даже не подозревают, как замечательно - дышать и разговаривать. Простейшие действия, без которых мы не видим свою жизнь, и даже не подозреваем, как нам повезло. Потому что каждый выдох - это новая вспышка боли, каждый вдох - порция раскаленного свинца, который вливают прямо в легкие. Он меня убьет. Мысль проносится в голове, но почти не пугает, мне так больно, что я ничего не соображаю. Болит живот, словно мои внутренности закинули в миксер и сделали из них однородное, кровоточащее мессиво. Если я выживу, то завтра буду вся синего цвета. Если выживу...

- Джейсон! - сиплю сквозь слезы, заставляю себя говорить так, чтобы он услышал, игнорируя боль. Он меня убьет. Он точно меня сейчас убьет... Переворачиваюсь и пытаюсь отползти от него, и угадаете что? Натыкаюсь на очередную стену, забилась в угол. С одной стороны стена, с другой - тоже, в впереди разъяренный мужчина, который не ведает, что делает.
- Пожалуйста! Джейсон! - он меня не слышит? Не слышит же? А если... Соскребаю все остатки смелости, какие во мне остались, и кричу во всё горло: - Помогите! - мне кажется, что кричу, а на деле еле выдавливаю из себя звуки, Господи, как же больно.

[NIC]Kim Englert[/NIC]
[STA]nobody's home[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2b7VV.png[/AVA]
[SGN]y o u  took it all, but I'm still breathing.
http://funkyimg.com/i/2b7VX.png
[/SGN]

+1

4

Желудок отчаянно борется с остатками разума, умоляет меня расстаться с всей пищей, которая попала в рот за последние сутки, но я стараюсь противиться тошноте, потому что валяться в собственной рвоте, мне, не поверите, не улыбается, хватит и того, что я уже успел оставить на чистом коричневом паркете.
А дальше все происходит, как в тумане, я перестаю осознавать, кто я, где я, с кем и зачем. Передо мной на полу корчиться и извивается от боли маленькая девчонка, чем она заслужила такой дрянной жизни, зачем она попалась мне на пути? По коже мороз, инстинкт самосохранения, самосохранения не от боли и унижения, а от тюрьмы, я не хочу за решетку, не хочу, честное слово, но эта мысль такая маленькая и тоненькая, ей не пробиться сквозь засаду ненависти и гнева. Для меня сейчас Ким — никто, очередная шлюха, которая таскает ноги по миру, переводит еду и чистую одежду, стелется под мужчин, в то время как другие, чистые и невинные души страдают, почему?! Почему ангелов забирают на небо, а эту мразь, сколько не бей, не приглашают? Она не сдохнет даже если я нанесу ей еще ударов двадцать.
— Ты жить хочешь, сука, хочешь? Все хотят жить, — глаза горят бешеным огнем, захлебываюсь собственной слюной, когда ору на нее, снова и снова проходясь берцем по ребрам, наступаю подошвой на кисть, и кажется, слышу хруст, от чего становлюсь еще более безумным. Если бы меня сейчас кто-то оттащил, треснул как следует по физиономии, объяснил, что с Линой все будет хорошо, и что никто не виноват в том, что у нее рак, тем более, Кимберли, я бы одумался, я бы обязательно отпустил ее, отдернул бы руки и ноги, как ошпаренный, но никого не было, совсем никого, кто бы мог нас спасти, ее — от страшных побоев и увечий, меня от возможно нависшей угрозы заключения и угрызений собственной совести, не знаю, что хуже, пока что в любом случае кажется, что первое.

Она выкрикивает мое имя раз за разом, скрючиваясь на полу вокруг моей ноги, но я стряхиваю девчонку, отпинываю от себя, сокрушая несколько ударов на картонные стены. Ее квартира такая маленькая, словно бумажная, дунешь или бросишь спичку и все сгорит за секунду, превращая поле боя в горстку серого пепла.
Для меня ее слова — пустой звук, пять букв, гребанные пять букв, которые, сотрясая воздух, должны меня остужать, отвлекать, переключать внимание, но сейчас мое имя звучит как чужое, как просто не к чему не привязанное слово, как если бы она выкрикивала в пустоту «лось» или «пластилин». Улавливаю какое-то движение под своими ногами, и, опираясь рукой о все туже хлипкую стену, наклоняюсь и смотрю туда, где мои ботинки. На полу размазана блядская кровь, красные разводы около головы Ким, я смотрю на ее лицо, которое сейчас превратилось в какое-то мутное бежево-розовое пятно и пытаюсь понять, что вообще происходит. Она отползает в угол, светлый халатик больше не покрывает колени, я смотрю на нее злобно прищурившись и играя желваками, мои руки трясутся, я понимаю, что назад отступления нет, что я не хочу отступать. С каждым ударом я ощущаю власть, контроль, не только над беспомощной загнанной в тупик девочкой, но над миром, над всем, что происходит вокруг. Если проблемы устраняются так легко, почему бы их не устранять?
Не могу сказать, в чем в данный момент была проблемность Энглерт, в том, что она со мной познакомилась? Связалась? Сказала адрес и пускала в свой дом? Пожалуй, да, для нее самой эти поступки теперь несли необратимый характер.
— Ты мне еще поори, — если бы не было ее, была бы какая-то другая менее стабильная или более стабильная игрушка для сексуальных утех, вот почему я не мог пойти в клуб и сделать Ким своей сабой, свою сабу любят, и все унижения происходят по совместному и любовному согласию партнеров, а я Энглерт не любил, я даже не мог сейчас с уверенностью говорить, что передо мной именно она, а не Ника, например, или как ее там звали, она тоже была блондинкой, мы знатно потрахались в клубе неделю назад, но ее адреса я не знал, вроде и не перезванивал, так что нет, к Нике притащиться не мог.
Когда отчаянное «помогите!» вырывается наружу, раздирая ее легкие и мои барабанные перепонки, я с силой бью ее по лицу, сначала промахиваюсь, и кулак встречается со стеной, но второй удар точно в цель, прямо по виску и уху девчонки.
— Тебе только могила поможет, тварь, — конечно, я так не считал, и вообще искренне верил в заповедь самых отпетых хиппи, что жизнь — главная человеческая ценность, и никто не смеет решать, кому жить, а кому нет, ни я, ни какие-то высшие силы, ни болезни и не врачи.
Из-за своей деятельности мне приходилось убивать людей, но это были в основном мелкие бандиты, которые не хотели разруливать свои вопросы мирным путем и сами нарывались на пулю. Конченные отморозки, без которых земля становилась гораздо чище. По началу мне их тоже было жалко, но потом жалость и сочувствие оставались только к их детям и женам, они были не виноват в том, что отец у них редкостный мудак. Обо мне тоже можно сказать подобными эпитетами, и если бы сейчас меня увидел чей-то муж, отец или коп, то имел бы полное право убить, но… все еще никого не было.

Стены танцуют вальс, ладони раздирает от нетерпеливого жжения, внутренности сворачиваются в тугой комок, и меня снова рвет, на этот раз совсем рядом с жертвой, я обессиленно поднимаю на нее осоловелые глаза и оседаю на пол, каким-то чудом не в собственную блевотину, и то хорошо. Запах сейчас стоит мерзкий — перегар, пот, тошнота, кровь, — все зловония мира сконцентрировались в нашем углу, еще обосраться от страха не хватает для полной картины.

Или от выпитого, или от усталости меня клонит в сон, я чувствую, что выплеснул всю агрессию, мне больше не важно, кто или что сидит тут в углу, что оно думает обо мне, мне вообще ничего не важно. Из груди вырывается глухой жалобный стон, имя Лины, я обязательно позвоню ей завтра, мы что-нибудь придумаем на трезвую голову, это же рецидив, это еще не смертный приговор. У меня есть деньги, много денег, мне их не жалко, я смогу получить еще, если захочу, пусть только вылечат.
— Пусть только вылечат, — ударяюсь затылком о стену, произнося последние мысли вслух, а затем проваливаюсь в сон, когда голова падает на грудь, и я все телом приваливаюсь к опоре.
Мне, кажется, даже ничего не снится, просто какие-то желто-рыжие полосы мелькают на черном фоне. Абсурдные декорации к не менее абсурдной жизни.

+2

5

Нужно было кричать громче. Нужно было пересилить себя, заставить, сделать так, чтобы кто-то из соседей, за тонкой стеной, услышал мои крики и пришел мне на помощь. Хотя пришел бы хоть кто-то, если бы я все-таки закричала достаточно громко? К тому, что Джейсон ошивается у меня дома, соседи уже привыкли. К тому, что всем прекрасно слышно, чем мы занимается, тоже привыкли. Кричу я далеко не в первый раз, стоны ведь можно отнести к крикам, да? Может никто бы и не пришел, решили бы, что у нас какие-то извращенные ролевые игры...
Впрочем, начала я явно не с того... На самом деле, мне нужно было прогнать его еще в первый раз, когда он поднял руку, а затем ушел и поступок остался безнаказанным. Позже, когда всё закончится, и когда способность мыслить вернется ко мне, я вспомню Джефф и то, что она, несмотря на свой легкомысленный образ, иногда была слишком умной для её возраста. Она рассказала нам, что мужчине ни в коем случае нельзя позволять поднимать на девушку руку, потому что после первого раза последует второй, после второго третий, а такие отношения вряд ли можно назвать хоть чуть-чуть привлекательными. Не знаю, откуда Джефф это узнала. Я её тогда почти не слушала, уткнулась, как всегда в книгу, но информацию, как видите, запомнила. А вспомнила только сейчас... С Ником не было необходимости думать о таком, он скорее бы отгрыз собственный палец, чем ударил меня.

Он что-то говорит, и это очень удивительно, но я отчетливо слышу каждое слово, воспринимаю информацию так, будто напилась энергетика, и мозг впитывает информацию, как губка, все чувства обострены, и внимание в том числе. Я была бы рада избавиться от этого. Не могу думать ни о чем, кроме своего несчастного тела, состоящего теперь только из боли и жалости к себе. Я даже на Джейсона пока не могу злиться, как не могу и ненавидеть его. Слишком рано. Голова вот-вот треснет где-то в районе виска, сердце бешено бьется в груди, вроде бы, адреналин должен притупить боль хотя бы немного, но как же её много, если даже он не справляется?
Мне казалось, что я в конце концов перестану чувствовать удары, разве можно чувствовать вспышки боли, когда сама превратилась в одну большую вспышку? Оказывается, можно... Я хватаю ртом воздух, мне с одной стороны хочется дышать, ведь сердце так бешено бьется в груди, как будто я пробежала кучу километров, а с другой, каждый вдох, даже маленький, - это очень больно.
Вскрикиваю от боли, прижимая ладонь к груди. Я слышала, как что-то в ней хрустнуло, и, что еще хуже, чувствовала это, теперь не только легкие полыхали огнем, еще и рука. Хочу набрать смелости и крикнуть еще раз, но содрогаюсь от удара в стену, а затем, уже через мгновение, от удара по голове. Всего лишь задел висок и ухо, мог бы сильнее, вообще-то, но... Впадаю в какое-то очень странное состояние. Меня как будто вырубило, я не могу пошевелить телом, не могу открыть глаза, но в то же время чувствую всё, что со мной происходит. Слезы заливают мне лицо, и я теперь жалею только об одном: почему он не ударил достаточно сильно, чтобы я отключилась? Тогда я бы ничего не чувствовала, тогда, он может быть убил бы меня, но я бы умерла безболезненно, как будто во сне. Раз, и всё закончилось. Никаких волнений, никаких переживаний.

Слышу, как Джея опять рвет. Затем он оседает, что-то бормочет себе под нос, и затихает. Не знаю, заснул он, вырубился, или сдох, не могу об этом думать. Тело словно парализовало, он уже меня не бьет, а мне всё равно больно. Лежу в своем углу, свернувшись комочком, прижимаю к груди больную руку, скорее всего сломана, не решаюсь пошевелить ей, ожидая новой порции боли. Не делаю глубоких вдохов, дышу часто и мелко, как будто вот-вот задохнусь, или как будто не хватает воздуха, но чем меньше воздуха в легких, тем меньше болят ребра. С ними тоже что-то не так?
Мне дурно, меня подташнивает, пара ударов пришлась прямо по животу, и я даже не буду пытаться вам описать ощущения, потому что вы всё равно не представите, как оно было на самом деле. Я - сосредоточие жалости к себе, боли и несчастья. Мне кажется, что я никогда не смогу пошевелиться, и тем более подняться на ноги. Так и останусь лежать в своем углу, плача и скуля от боли.

Не знаю, сколько прошло времени. Судя по всему, я все-таки отрубилась или что-то того, хотя я не переставала чувствовать своё бедное тело ни на секунду, пока была в отключке.
Осторожно поднимаю голову и морщусь, во рту привкус крови, не знаю, откуда она взялась. Может быть, откуда-то изнутри, а может из раны на моем лице, я даже не заметила, как он умудрился распороть мне бровь. Один глаз не открывается, с ним всё в порядке, но он залит кровью. Мне приходит в голову поднять руку и аккуратно стереть её рукавом, и я даже начинаю шевелиться, но делаю это слишком резко, и вскрикиваю от боли. Одна рука странно посинела и опухла, смотрю на неё несколько удивленно, словно мне пришили чужую руку. Вторая... вторая в порядке, но, видимо, из-за ребер, я могу шевелить ею только очень медленно, любое резкое движение вспыхивает фейерверком боли в моем боку, и отдает, кажется, в голову.
Джейсон спит сидя, вокруг него блевотина и моя кровь. В прошлый раз мне было страшно жаль мою квартиру, но сейчас я не замечаю ни дыр в стенах, ни беспорядка. Я должна радоваться, что хотя бы сама жива. Поднимаюсь на ноги, не замечаю собственных стонов и собственного кряхтения. Меня пошатывает, и приходится держаться за стенку, чтобы пойти в комнату. Стаскиваю с себя халат, буквально заставляю себя шевелиться, пересиливая неприятные ощущения. С трудом натягиваю на себя футболку, а пока одеваю джинсы, умудряюсь еще один раз заплакать: случайно натыкаюсь на собственно отражение в зеркале.

Дорога до травм.пункта - как в тумане. Кажется, я поймала такси, кажется, сказала адрес, и таксист даже не взглянул на меня подозрительно. На мне пальто, прикрывающее руку, и черные очки, несмотря на глубокую ночь. Кровь из разбитой брови продолжает хлестать, я прячусь за волосами, и не могу сдержать слез, когда кровь начинает капать на ворот пальто.
Терпеливо высиживаю очередь, стараясь не думать о том, как всё болит. Отрывисто дышу, утираю ладонью слезы и кровь, пока кто-то не замечает моего состояния и не пропускает вперед. Оказывается, в очереди положено сидеть, когда у тебя легкие травмы. В моем случае...
Меня спрашивают, что произошло. Стягиваю с лица очки и прикрываю глаза, я так и не решила, что же отвечу. Нужно рассказать. Обязательно рассказать всем, что сделал Джейсон. - Я просто... - меня словно раскачивает на волнах. Открываю рот, не в силах произнести то, что хочу произнести. Я просто открыла дверь, и он набросился на меня, избил до такого состояния. Медсестра замечает моё состояние, и больше ничего не спрашивает, ведет меня за собой, в комнату, где приходится раздеться. - Упала... - выдыхаю чуть слышно, проклиная себя за то, что на глазах опять слезы. Женщина смотрит на меня с недоверием и жалостью, а затем, когда я снимаю футболку, охает. Поджимаю губы и нахожу в себе силы повернуть голову к зеркалу. Зрелище... Невероятное. Тело от груди и до живота болезненного, фиолетового цвета, один огромный кровоподтек. Правая сторона лица залита кровью, я уже опять не могу открывать глаз. Светлые волосы - в крови, футболка - в крови, шея и плечо - в крови.
На то, чтобы привести меня в божеский вид, уходит почти вся ночь. Сломанная кисть, несколько швов на брови, сломанное ребро с левой стороны, и в другом - трещина, ушибы внутренних органов - полный список того, чем закончилась самая страшная ночь в моей жизни. Мне выписывают какие-то таблетки, накачивают обезболивающим, так, что я уже не чувствую боли, но и ничего другого не чувствую, взгляд рассеян, реакция заторможена.
- Ты не обязана терпеть это, - я поворачиваю голову и смотрю на женщину недоуменно. Она ко мне обращается? В комнате больше никого нет. - Всегда есть выход, понимаешь? Ты не обязана терпеть, нужно рассказать о том, что он сделал, - разумеется, она не поверила в то, что я упала. Но и сделать ничего она не может, пока я молчу. Я ничего ей не отвечаю, хочется домой.

Ладонь ложится на ручку входной двери в мой подъезд, и я вдруг замираю. Совсем забыла про Джейсона... Как умудрилась? Джейсон. Шесть букв, а меня буквально скручивает от ужаса. Отдергиваю ладонь и пячусь, начинаю озираться, и вижу автомобиль, припаркованный практически на траве. Жаль, что он доехал. Лучше бы врезался в столб и сдох.
Я делаю глубокий вдох и ойкаю, потому что бок отзывается болью, сердце грохочет в висках, мне почти так же страшно, как ночью, когда он избивал меня. Машина здесь, а значит, он всё еще в квартире. Не могу найти в себе смелости, чтобы подняться. Не могу объяснить самой себе, что вдруг на него нашло, почему он был такой неадекватный. И успел ли отойти? Вдруг я поднимусь в квартиру, а он поджидает меня там снова, только для того, чтобы опять начать бить? Пячусь, пока не замечаю скамейку около подъезда. Забавно, что я живу в этой квартире больше года, хожу здесь каждый день, а скамейку никогда не замечала. Нет, я не собираюсь подниматься в квартиру, хотя отчаянно хочется домой и лечь. Я посижу тут, ведь у него наверняка скоро закончится терпение, он поедет домой. И даже если увидит меня, вокруг ходят люди, он не станет бить меня прямо тут, на улице... Почему ты до сих пор там, Джейсон? Почему бы тебе уже не свалить?
Сижу на холодной скамейке, и мне приходит в голову мысль о том, что я очень хочу курить. Хорошо помню, как Джей бросался к сигарете, когда нервничал, или как Ник находил спасение в пачке сигарет, когда мы ссорились, и он выходил из дома покурить. Кажется, никотин успокаивает нервы, и я не могу перестать об этом думать... Сижу долго и неподвижно, каждый раз, когда скрипит дверь слева от меня, опускаю голову и прячу взгляд. Может быть, это соседи, и им не стоит видеть то, что со мной случилось. Может быть, это Джейсон, и он просто пройдет мимо, не заметив меня...

[NIC]Kim Englert[/NIC]
[STA]nobody's home[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2b7VV.png[/AVA]
[SGN]y o u  took it all, but I'm still breathing.
http://funkyimg.com/i/2b7VX.png
[/SGN]

+1

6

Последнее, что я запомнил перед тем, как погрузиться в неглубокий тревожный и окутанный дурманом алкоголя сон — это маленькую, свернувшуюся в уголке коридора фигуру Ким. Под ребрами что-то вздрогнуло, но хлипкая трезвая мысль, которая так отчаянно продиралась через дебри пагубных привычек, наполнивших мой организм, в итоге сдалась и исчезла, так и не успев добраться до сознания. Теперь я мирно, тихо и безобидно опрокинул голову на грудь, приваливаясь спиной к стене и полностью погружаясь в небытие. Энглерт могла бы запросто достать из тумбочки револьвер, если бы он у нее был, и пустить пулю мне в лоб, и это была бы очень легкая и безболезненная смерть, а главное — заслуженная, людей надо беречь от таких вспыльчивых, жестоких и ревнивых чудовищ, как я; чуда не случилось, или у Кимберли не было оружия, или само состояние девушки не позволяло ей думать о чем-то кроме собственной безопасности, или она испугалась, но не разозлилась на меня, но я все еще мирно сопел в своем неприглядном углу, где с одной стороны по полу растекалось мутное пятно из ассорти моего ланча и ужина, с другой — щедрыми обильными багровыми мазками была наляпана кровь случайной жертвы бунта.

Первый раз я проснулся от холода, мне захотелось вытянуть ноги и накрыть себя теплым одеялом, шея затекла и начала болеть, я потянулся, сонно приоткрыл один глаз и не понял, где я и с кем. Клуб это, чья-то квартира или что? Голова нещадно гудела, словно по ней били кувалдой, а еще мучал ужасный сушняк. Я кое-как, пошатываясь, держась руками за стену, заставил себя подняться на ноги и прошагать несколько метров, упираясь ладонью в дверь. Толкаю ее, упираясь левым плечом, и практически вваливаюсь в другую комнату, такую же темную, как и все вокруг. Сил на то, чтобы стянуть ботинки, раздеться, умыться и почистить зубы, разуется, нет. Обещаю полежать себе пять минут, или полчасика, а затем встать и разобраться с тем, куда я все-таки попал, и обессиленной горой из костей и мяса шумно падаю мордой на мягкое светлое покрывало, вытягивая руки вверх. Половина моего туловища на постели, половина сползает на пол, но как-то плевать, зато тут тепло и пахнет женщиной, каждый сантиметр покрывала пропитан запахом стирального порошка с лимоном и духов. Последнее, о чем думаю, так это то, что я точно не дома, белье у моей жены другое на ощупь и источает иной аромат. Что-то до боли знакомое крутится в подсознании, что-то важное, надо проснуться и понять, что, но я не могу, я отрубаюсь, так и не поняв, что нахожусь у Ким, что у Лины рак, и что Лори там сходит с ума, обзванивая всех друзей, и все, что слышит: «он еще днем отошел по каким-то делам, нет, куда не сказал» и мой телефон выдает только монотонные и бесконечно долгие гудки.

Мне снится Лина, ее длинные густые волосы треплет теплый ветер, тонкие пальцы сжимают рожок с ванильным мороженным, она прикасается к нему губами, слизывая совсем чуть-чуть, и ее зеленые глаза, радужку которых от зрачка по диаметру украшают золотистые ниточки, снова обращены ко мне. Лина смеется и говорит, что никогда не встречала таких мужчин, как я, что я — о с о б е н н ы й, и ласково тянется ладонью к моему подбородку, а я перехватываю ее руку за кисть, чтобы коснуться губами тыльной стороны. Над нами палит солнце, от реки, которая течет по правую руку, кажется, вот-вот пойдет пар, вокруг нас настоящее знойное лето, но нам не жарко, наоборот, прохладно и очень хорошо. С набережной мы перемещаемся в парк аттракционов, совершенно нелогично и беспричинно, но во сне все как будто, так и надо, Лина заходит в кабинку колеса обозрения и машет рукой, чтобы я присоединялся, в ее руках уже нет мороженного, и лифчика на ней тоже нет, майка плотно облегает твердые соски. Я ловлю себя на мысли, что хочу ее, здесь и сейчас, в этом парке, в кабине, которая поднимется на высоту тридцати метров, где ветер будет хлестать по лицу холодными струями и сбивать с ног, и в это время переворачиваюсь на спину, блаженно улыбаясь. Сейчас я не похож на монстра, избивающего неповинную девочку, скорее довольный и сытый лев, который расположился в тени раскидистого дерева в джунглях и лениво смотрит за перемещением тропических бабочек.

Все оставшуюся часть ночи ворочаюсь на одеяле, голова продолжает болеть, и из-за этого мне не хочется продирать глаза, подниматься и узнавать, куда меня угораздило попасть. Однако, в итоге первые лучи солнца пробиваются через раздернутые шторы и слышится чириканье ранних пташек. В груди собирается противный тошнотворный комок, и я сползаю на пол, потирая руками сначала веки, затем переносицу и щеки. Комната маленькая, ее озаряет нежный голубо-розовый блик рассвета, и до меня резко доходит: я же дома у Ким! Вот этот маленький белый комод для одежды, трюмо с зеркалом и разными лаками для ногтей и баночками с косметикой, светлые обои и шторы, сама комнатушка очень маленькая, вот буквально комод, кровать, тумба и трюмо в ней и умещаются, но за счет умелой игры со светом и цветом кажется больше, у Энглерт хороший вкус, но сейчас меня волнует не это.
От плеч по рукам к запястьям пробегает мерзкий холодок, и я силюсь вспомнить, что же мы делали, как я вообще оказался дома у Кимберли? Сердце вздрагивает, когда картина вчерашнего дня по пазлам начинает собираться в единое целое и вносить ясность в минувшие события.
Вчера утром я поел оладья с кленовым сиропом, поцеловал жену в висок, погладил Уиллу по светлым кудрявым волосам и уехал в автомастерскую, где нас с Тедом ждал клиент, желавший оттюнинговать свой автомобиль.
Затем позвонила Лина, и я сказал, что скоро вернусь, искренне полагая, что у нее очередная маленькая неприятность, и она решила обратиться именно ко мне, чего раньше не делала. Тщеславие тогда вспыхнуло во мне огнем, заполняя все тело. А затем воспоминания обрываются, в висках долбит проклятое «рак, рак, рак», и я, вроде бы еду в бар. Смутно припоминаю смазливое белое лицо темноволосого парня, который мне наливал и спрашивал, губы снова пересохли, и я их облизнул, поднимаясь на ноги, и, пошатываясь, выходя в коридор.
На полу моя куртка, блевотина, кровь, в коридоре на стене тоже ржавые засохшие разводы, тумба, стоявшая тут, перевернута, моя обувь и несколько пар ее туфель хаотично разбросаны у порога.
Думаю о самом плохом, о том, что я ее мог убить. Мне случалось лишать людей жизни, но то были мелкие нечестные коммерсанты или шестерки других группировок, переходивших нам дорогу. Все они были парнями, мужчинами в лучшем случае, но не женщинами, не девчонками.
Нервно сглатываю, надеясь увидеть на кухне Ким, но там никого нет, свет заливает помещение. Тут чисто, никаких следов драки или убийства. На столе стоит прозрачный графин с водой, около него стакан, тоже пустой. Наливаю его до краев и залпом опрокидываю в горло так, что жидкость стекает по подбородку на шею и грудь, так выпиваю стакана три и умываю лицо в раковине. Лицо, руки, шею, осматриваю свои костяшки, они в ссадинах и царапинах, ботинки тоже в крови, красные разводы даже на джинсах.
Вернувшись в коридор, снова осматриваю его, каждый угол, и окрикиваю Энглерт.
— Ким, ты где? — Та шаг за шагом обхожу всю квартиру, но девушки нет. Если бы я пришел к ней, а ее не было, как бы я попал внутрь? И чья тогда кровь? Домашних животных она не держала, нет. Определенно, вчера Кимберли тут была.
Мобильный разряжен, экран безжизненно черный, а зарядник, наверное, остался в машине. Еще немного в непонятках помыкавшись по квартире, я решаю зарядить сначала зарядить телефон, а затем съездить к Ким на работу, узнать, что вообще у нас случилось… Не мог же я ее убить? Нет, не мог, мертвое тело бы точно не ушло, в глубине души надеюсь на то, что в квартире была не она, а кто-то другой, не важно, кто, но кто бы то ни был, его надо найти и все разузнать.

Встряхиваю куртку так, если бы она от этого стала чище, и накидываю на плечи, на ней все равно светло-коричневые следы от подошвы, какие-то грязные пятна… Да не важно, на улице и так слишком тепло, можно обойтись без нее. Еще надо позвонить Лори и что-нибудь соврать, скажу, что… Не знаю, не знаю, что я ей скажу, бедная женщина там уже волосы рвет на себе от страха, что меня убили или загребли в участок.
Решаю спуститься пешком, меня все еще мутит, а в голове туман, и он монотонного шагания по лестницам вниз она начинает кружиться, но оказавшись на свежем воздухе около подъезда я втягиваю носом запах весны и чувствую себя значительно лучше. Несколько раз моргнув и спустившись по ступеням крыльца, я замечаю на скамейке… Кимберли? Сложно поверить, что это она… На руке гипс, волосы закрывают опущенное к земле лицо, но это точно ее куртка (я сам ее покупал), ее туфли (аналогичная ситуация), и ее ноги, ноги я просто помнил хорошо, тонкие щиколотки опоясывал ремешок обувки.
Чешу затылок, а затем осторожно, словно боясь ее спугнуть, иду к скамейке и присаживаюсь рядом на самый край, поворачивая к ней лицо. Не хочется думать, что это сделал с ней я, но иного выхода не остается. Нет, ну, конечно, к нам могли ворваться грабители, я бы ее защищал, но в итоге, нас бы помотали по коридорам и вырубили, решили, что девчонку убили, и смылись, но ничего не украдено… Я все еще верил в то, что ЭТОМУ есть какое-то внятное оправдание.
— Кимберли? Привет. — Смотрю сначала на клочок асфальта под ногами между своих ботинок, затем поворачиваю лицо к ней, ожидая, что и она повернется. — Что случилось? Почему ты сидишь тут одна? Что мы вчера делали?
Сегодня новость о рецидиве рака воспринимается мной уже более осознанно и спокойно, сейчас поговорю с Энглерт, съезжу домой, помоюсь и высплюсь, а затем уже вечером сам позвоню Лине и предложу все спокойно обсудить, не стоит сдаваться до начала войны, не по-мужски, ровно, как и бросать эту худенькую маленькую блондинку одну на скамейке в непонятном состоянии.

Отредактировано Jason Berrington (2016-05-02 20:36:08)

+1

7

Несколько часов, те, что я провела на этой скамейке, медленно превращаются в вечность. Где-то под ухом поет птичка, совсем близко, словно сидит прямо у меня на плече, и я меланхолично прислушиваюсь к её чириканью, думая о том, что было бы неплохо, наверное, быть птичкой. Забот – минимум, где поесть и где поспать, но оно всё вокруг, доступное, только нужно хорошенько поискать, и почти никаких препятствий.
Начинает казаться, что Джейсон никогда не покинет мою квартиру. Будет спать до обеда, а может быть даже до вечера, не откажет себе в удовольствии чего-нибудь поесть и принять душ, освежиться, а я так и буду сидеть тут, не решаясь даже поднять голову и взглянуть на собственные окна. Не знаю, что чувствую сейчас по отношению к Беррингтону… Разум подсказывает, что я должна злиться на него, должна ненавидеть и желать только одного: увидеть его в полосатой робе тюремного заключенного. По факту же… Не могу разобраться в собственных ощущениях. Во-первых, обезболивающее не дает адекватно воспринимать ситуацию, голова тяжелая, а мысли в ней ленивые и медленные, словно жирные скользкие слизняки, которые за раз продвигаются всего на несколько миллиметров. За что ты так со мной, Джейсон? За десять месяцев он ни разу просто так не тронул меня, лишь один раз, но тогда я, вроде как, сама была виновата, ну или, во всяком случае, я понимала, что сделала не так и за что он хочет меня наказать. Вся эта ситуация, которая произошла вчера, казалась мне абсолютно бессмысленной, нелогичной. Я силюсь вспомнить то, что он говорил в своем пьяном угар, и ощущаю холодок по коже от страха: мне всё еще страшно думать об этой ночи. Не понимаю, как пережила её, и не могу думать о том, как близко была к смерти. А если бы Джейсон бил не по ребрам, а по голове? Или бил чуть сильнее и чуть дольше? Осталось бы на моем теле хоть одно живое место?
В конце концов, я прихожу к выходу, что не могу злиться. Честно уговариваю себя, даже упрашиваю на какую-то агрессивную реакцию, но пока моё тело на 70% состоит из страха, а оставшиеся 30% отнимает усталость, в нем не достаточно места для злости и желания отомстить. Второе – вообще мне не свойственно, я больше думаю о том, что случилось с Беррингтоном, раз он повел себя подобным образом. Что-то ужасное? Никогда не видела его таким злым и таким пьяным. А может он сошел с ума? Свихнулся?

Поворачиваю голову к подъезду, и ровно в этот момент дверь открывается. Мне хватает одного беглого взгляда, чтобы узнать в мужчине моего Джея. Хотя, конечно, моим он не был, мне просто нравилось так его называть. Хоть что-то в этом мире должно быть моим, правда?
Опускаю глаза в пол, вжимаюсь в скамейку и молюсь о том, чтобы он меня не заметил. Мечтаю стать маленькой и незаметной, исчезнуть, раствориться, и эти ощущения вновь возвращают меня в детство: я в своей комнате, мне шесть лет, на первом этаже ругаются родители, а я забилась в угол и мечтаю срастись со стенкой, исчезнуть, и когда отец поднимется в моею комнату, чтобы пожелать мне спокойной ночи, поцеловать в лоб, обдавая алкогольным смрадом своего дыхания, он не нашел меня, потому что я – невидимка.
Едва заметно вздрагиваю, когда Джейсон не проходит мимо, а почему-то садится рядом. Нервы натянуты до предела, чувствую, как меня потряхивает, то ли от страха, то ли от напряжения. Не знаю почему, но я больше не верю в Джейсона, который мне нравился, которого я могла даже любить, если хотела этого действительно сильно. За одну ночь я вывернула его в образ в своей голове наизнанку, в нём больше не было ничего мужественного, обаятельного, привлекательного. Того, что делало нахождение рядом с ним приятным, и даже не было ничего из того, чем я отчаянно гордилась, когда мы выходили в свет. О это прекрасное ощущение, когда ты идешь по коридору и знаешь, что каждая женщина, какая только попадается на глаза, хотела бы его, но по-хозяйски приобнимает за талию он именно меня.
Ничего этого больше не было, пшик, растворилось. Я думаю о Джейсоне и вижу только бешеный, разъяренный взгляд, во рту привкус крови, а в воздухе повис запах грязи и кислятины.
Он начинает говорить, и я снова вздрагиваю, на этот раз совсем заметно. Делаю глубокий вдох, пытаюсь успокоиться: не нападет же он прямо сейчас, да? Да и голос у него на удивление спокойный, я бы даже сказала, что растерянный и… заинтересованный? Я медленно поднимаю голову и смотрю на него, рассматриваю его лицо сквозь стекла солнечных очков, пользуясь тем, что он сам не может меня рассмотреть как следует. Мужчина выглядит помятым, и выглядит неважно, как если бы беспробудно пил всю ночь. Чем он, в общем-то, и занимался… Смотрю на него удивленно, даже пялюсь, пытаясь понять, что происходит у него в голове.
- Ты что же, ничего не помнишь? – это странно, но голос у меня не дрожит. Я бы даже сказала, что спрашиваю несколько раздраженно и, может быть, оскорбленно. Снимаю с лица темные очки, чтобы он мог лицезреть результат своих ночных трудов. На брови белая полоска, которая обычно прикрывает швы, правый глаз приобрел болезненный синюшный оттенок, следующие недели я не буду снимать солнечных очков, чтобы никто не видел здоровенного, страшного фингала.
Образ из моей головы не совпадает с образом передо мной, я совсем запуталась. Вглядываюсь в лицо мужчины, и вдруг понимаю, что он на самом деле абсолютно ничего не помнит. Не придуривается, когда спрашивает, чем мы занимались. Джейсон передо мной такой… нормальный. Что просто в голове не укладывается. Как может этот человек, и то чудовище, с которым я познакомилась ночью, уживаться в одном теле? Разве так бывает. Я поджимаю губы, думая о том, что совсем ничего не знаю о Джейсоне, у меня нет ни единой крохи информации.
- Совсем ничего? – теперь я щурюсь, и ощущаю, наконец, как что-то внутри меня закипает, болезненно тянет, а затем лопается. Ох, кажется, вот теперь я злюсь… Мне сложно поверить в то, что он искалечил меня, но даже не запомнил этого. Сколько он выпил? И как же сильно ему на меня наплевать? Почему он пришел именно ко мне, ночью, ничего не соображая, и решил, что я чем-то виновата, что отыграться и наказать нужно именно меня. Ночью мне, кажется, польстил его визит, сейчас же я чувствую обиду и отвращение, словно меня бросили в лужу с грязью и заставили там кататься.
Медленно поднимаю руку, демонстрируя гипс, если он еще не заметил. В глазах горит огонь, я только теперь разозлилась не на шутку, и вы только осознайте причину: я хотела, чтобы если уж он сделал такое со мной, он это запомнил. Как нечто важное, то, что имеет смысл и какое-то объяснение. Мысль о том, что я вытерпела столько боли, и буду вынуждена терпеть еще черт знает сколько времени, и всё ни за что, просто так, без объяснений, сводила меня с ума.
- Ты пришел ко мне домой, пьяный настолько, что еле держался на ногах, - голос звучит глухо и яростно, как будто я рычу, хотя люди не умеют рычать. Встаю на ноги и делаю шаг в сторону, так, чтобы стоять прямо перед ним. – Ты был очень рад меня видеть, - я тяну за молнию, расстегивая куртку. – Ты ударил меня и повалил на пол. Начал орать и пинать меня, словно я не человек, а какая-то боксерская груша, - не свожу взгляда с его лица, хочу запечатлеть в памяти каждое изменение в его мимике. Куда делся страх? – Я умоляла тебя остановиться, но моё желание жить удивляло тебя. Всё никак не мог ответить на вопрос: почему я должна жить, а она – нет? – делаю ударение на слове «она», будто бы ревную, хотя это не совсем правильное название для того, что я чувствую. Подцепляю руками край футболки и медленно тяну наверх, оголяя живот, на котором не осталось ни клочка телесного цвета. Сплошные сине-фиолетовые разводы, кровоподтеки. Я стою так, что только он видит меня, поэтому я задираю футболку так, чтобы он заметил бинты, опоясывающие мою грудную клетку. Глубоко дышу и немного морщусь: мне больно, действие обезболивающего сходит на нет, и поднимать руки, а так же чувствовать, как бешено колотится сердце в груди, мне больно.
- Вот, чем мы занимались. Ничего не вспомнил? А сижу я здесь потому, что боялась поднять наверх, что ты увидишь меня и закончишь начатое. Запинаешь до смерти, - отчеканиваю, и надеюсь, что он услышал все ответы на свои вопросы. Не знаю, чего я хочу добиться от него… Похоже, я правда надеюсь на то, что ему не плевать на меня, и что услышанное разбудит в нем хотя бы капельку сочувствия. Хотя я понимаю, что ничего такого не будет. Я всё правильно уяснила тогда, мы всего лишь любовники, нас связывает только секс, и я – его вещь. От этой мысли становится совсем больно, как будто кто-то положил руки на мою грудь, и сдавливает её, причиняя невыносимые мучения больным ребрам, и истерзанной душе позади них. Кого я обманываю? Я не могу злиться, не могу сыпаться испепеляющими взглядами. Силы как будто разом оставляют меня, приходится сделать шаг в сторону, чтобы не упасть, потому что меня пошатывает. Очень хочется плакать, оказывается, я не выплакала за ночь все слезы…

[NIC]Kim Englert[/NIC]
[STA]nobody's home[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2b7VV.png[/AVA]
[SGN]y o u  took it all, but I'm still breathing.
http://funkyimg.com/i/2b7VX.png
[/SGN]

+1

8

— Ничего, — спокойно отвечаю девушке, разочарованно покачивая головой. Хотел бы я и сам восстановить воспоминания минувшей ночи, но они обрываются на том моменте, как я выхожу из бара и падаю на землю, чувствую, как мелкий мусор впивается в ладони, жадно хватаю губами воздух, как рыба, выброшенная на берег под солнце, а затем все, полный провал. Иногда отрывками всплывают новые фрагменты пазла — я за рулем, или иду, опираясь на какую-то стену, или грубо отталкиваю от себя… человека? Нет, только не это. Самое пугающее то, что в этом марафоне бесконечных обрывистых воспоминаний теперь сложно понять, что случилось на самом деле, а что сгенерировал мой пьяный мозг.
Когда Кимберли раздраженно, несколько агрессивно снимает темные непроницаемые для солнечных лучей очки, я глухо охаю, поражаюсь тому, как непривычно выглядит обычно милое лицо, в повседневной жизни едва тронутое темной тушью для глаз, коричневым карандашом и блеском для губ. Мне нравилось видеть жирный слой красной помады на устах, обильный слой матовой пудры, придающей ее круглому личику более острую форму, теперь же все было иначе: усталая, болезненная и не выспавшаяся, кожа, ранее бывшая бело-фарфоровой, чистой, теперь украшена ссадинами и синяками всех цветов и мастей. Невольно перевожу взгляд на содранные костяшки пальцев и виновато убираю руки за спину. Если это все сделал я, то я не хотел, честное слово, даже не знаю, как так вышло.
Еще раз мотаю головой, глядя в ее глаза. Кимберли хорошая актриса, и, наверное, коварная и меркантильная по своей натуре девушка. Если бы не мой потрепанный внешний вид и погром, оставленный нами в квартире, минувшей ночью, я бы решил, что она все придумала, чтобы угрожать заявлением в полицию и тем самым вытягивать из меня деньги, шантаж меня в какой-то мере тоже возбуждал, но, поверьте, этот тот род фантазий, которому лучше никогда не становиться былью.
Энглерт все больше злиться, и я не понимаю, почему. Коли я в самом деле такое чудовище, не лучше ли нам обоим об этом забыть? Я вот, например, уже стер все воспоминания, и было бы здорово, если бы и она тоже. Конечно, с синяками на лице, сломанной рукой и растоптанным самолюбием это сложнее, но… Пытаюсь найти хоть одну причину, по которой моя любовница должна меня простить, и ничего не идет на ум. Что понято дарить девушкам за такое? Машины, квартиры? Безлимитный абонемент в SPA? Тут, скорее, в травмпункт и на «нары» к хирургу надо годовой запас талончиков.
— Да, гипс я вижу, успокойся, — стараюсь быть мудрым и сдержанным, потому что проблемы с копами все еще не в моих интересах, и если Ким решит пойти в полицию, то, как ни печально это признавать, ее придется убирать из жизни, выпилить, вычеркнуть, изъять, — тут уж кому как больше нравится.
Она рассказывает это все, и я больше стараюсь не перебивать, глотаю каждое произнесенное вслух слово, силюсь как бы нарисовать картину в своей память, но все выходит искусственно и не правдоподобно, то, что говорит Кимберли, может быть правдой, но я все равно ее упорно не помню.
— Прости, я не хотел, — не выдерживаю и половины триады о своих похождениях, резким жестом руки рассекая воздух в попытке остановить этот словесный понос. — Не хотел, понимаешь, я ничего не помню, и тебе советует забыть, поняла? — Звучит скрытая угроза, если Ким не дура, она прекрасно почувствует и поймет, а если дура… То мне будет ее жаль еще пуще, чем сейчас. Когда на меня повышают голос и начинают злиться, я как ни стараюсь, отвечаю тем же — злюсь и повышаю голос, и мне становится плевать, виноват я или нет. Ладони инстинктивно, уже по привычки, сжимаются в кулаки, и я легонько ударяю по скамейке, но девушка не прекращает.
— Ох, Лина... Прости, — сдавливаю виски руками и наклоняюсь, стараясь прогнать все мысли о ней прочь из своей черепной коробки, затем неуверенно снова поднимаю глаза на Ким.
— Я уже извинился, и если ты перестанешь выставлять меня чудовищем и садистом, — она же по любому приукрасила масштаб моих разрушающих действий, — то я все объясню, еще раз ПРОСТИ! — Мне встать и отвесить реверанс? — Чем я могу загла… — Она встает напротив и резко задирает футболку, оголяя синий живот, изуродованный кровоподтеками и богрово-сине-фиолетовыми пятнами. Обхватываю ладонями щеки и смотрю на представленное «творение» как на что-то явно не моего авторства. Я бы не стал делать с девушкой то, что меня не возбуждает, а израненное и синее тело мне не нравится, я еще не конченный извращенец, оказывается.
— По-твоему, я могу запинать человека до смерти? Девушку? — На всякий случай делаю акцент на последнем слове, потому что забить на смерть я могу, хотя проще, дешевле и безопаснее пустить пулю в лоб и сбыть труп, чем я, конечно, занимался не самостоятельно, а через посредников, есть специалисты, которые могут профессионально уничтожить тело так, что мать родная этого тела не поверит в то, что у нее когда-то был сын. — Слушай, Кимберли, — оборачиваюсь по странам, надеясь, что никто за нами не наблюдает и рывком опускаю ее футболку на талию, чтобы не светила синяками. — Мне жаль, мне правда жаль, вчера был паршивый день, я перебрал, и очень виноват. Ты же не пойдешь в полицию? Чем я могу искупить свою вину? Машина? Ты хочешь свою машину? — Осторожно беру ее за лицо и провожу пальцами по скуле, возвращая на место солнечные очки, в них она сейчас симпатичнее. — Я никогда не хотел тебя бить по-настоящему, — это правда, одно дело — сексуальные игры, другое дело — телесные издевательства, для которых у меня есть специальные «груши», да и не питаю я особого трепета к изощренным человеческим пыткам. — Ты же была в больнице? — Ехать в госпиталь или травмпункт по новой мне бы не хотелось, больницы я не люблю так же сильно, как и полицейские участки, а в скором времени, судьба, словно усмехаясь, второй раз заманивает меня туда. Лучше бы сдох я, честное слово, в чем виноваты мой сын и Лина? — Если хочешь, могу отвезти тебя к себе домой, скажу жене, что нашел тебя на дороге вчера ночью, избитую, и не мог пройти мимо, всю ночь мы просидели в больнице, идет? У меня есть открытый бассейн около дома, сауна, ты понравишься моей дочери, хорошо? Или что я еще могу для тебя сделать? — говорю уже более расслабленно и встаю со скамейки, кивая в сторону седана, брошенного почти на газоне. С парковкой вчера тоже, видимо, были проблемы. Хочется курить, но нова пачка лежит в бардачке, а старая… Или закончилась, или потерялась, хуй знает уже.

+1

9

Не понимаю, что на меня вдруг нашло. Еще десять минут назад меня трясло от страха, я не могла даже подумать о том, чтобы встретиться с Джеем, заговорить с ним. Даже подняться в свою квартиру - задача для меня непосильная, потому что я боялась снова оказаться так близко к смерти. А теперь я стою прям напротив неё, выщелкиваю слова, как искры из огнива, совершенно не опасаясь. Не обращаю внимания на его недовольный вид, даже на то что он, кажется, раздражен моим длинным, излишне подробным монологом. Ну и что? Плевать мне, чем она там доволен или не доволен. Он не находился в том положении, чтобы высказывать недовольства, сегодня он - виновный, а я - обвинитель. Быть может, я тоже была не совсем довольна тем фактом, что он меня изуродовал.
Мой голос едва заметно дрогнет от его угрозы, но я продолжу говорить. Не понимаю, о чем он думает, не понимаю, как может быть таким спокойным. Да, конечно, если приглядеться как следует, то становится понятно: он чувствует себя виноватым. Но это так глубоко внутри, так незначительно, так незаметно, что меня это выводит из себя. Я всё время забываю, что Джейсон - не влюбленный мальчишка моего возраста, между нами пропасть из почти двух десятилетий, и в момент, когда я произносила свои первые слова, он был уже взрослой, абсолютно сформировавшейся личностью. Человеком. Я постоянно забываю об этом, мне так чертовски сложно его понять. Если не думать только о сексе, я бы назвала эти отношения сложными, потому что отчаянно хотелось видеть хоть немного чувств с его стороны, но их как будто не было, или на самом деле не было, а я не могла понять, как же так можно... Как можно знать человека почти целый год, куда-то ходить, общаться с ним, пусть и мало, заниматься сексом, но абсолютно ничего не испытывать? Так разве бывает? Нет, я отказывалась в это верить, и в очередной раз лбом натыкалась на стену из непонимания. Прямо как сейчас...

Я говорю, говорю, говорю, и мне так сильно хочется увидеть на его лице раскаяние. Но больше раскаяния я бы хотела видеть на его лице сочувствие. Я не просто вещь, не настолько меркантильная и расчетливая, как ему кажется, прошло уже столько часов, а я думала только о своей безопасности, в голову даже не закралась мысль о том, что я могу извлечь выгоду из этой ситуации. Ни секунды я не думала об этом, даже в тот момент, когда решила, что не буду рассказывать, что в действительности со мной произошло.
Неужели так сложно понять, что я пережила (еле пережила) одну из самых страшных ночей в моей жизни..?

- Я не знаю, можешь или нет, Джей. Ты это почти сделал, - не свожу с него взгляда, желаю видеть его реакцию на свои слова, кажется, даже боюсь моргать, чтобы случайно что-то не пропустить.

Джейсон начинает говорить, и я внимательно его слушаю. Чем дольше он говорит, тем сильнее перебарывать комок, застрявший в горле. Щиплет в носу... Медленно склоняю голову на бок и продолжаю смотреть на него, кусая губу. Вот оно как, да? Его больше всего интересует, не пойду ли я в полицию, и что я хочу за то, чтобы не пошла. Это так... ошеломляюще. Словно мне вдруг открывают глаза после долгого сна. Это всё - моя жизнь. Не очередная история из книжки, которых я прочитала столько, что уже не вспомню добрую их половину. Это я, моя жизнь, и такой он видит меня. Думающей исключительно о выгоде, как будто неживой. Закрываю глаза, всё еще прислушиваясь к его словам, невольно радуюсь тому, что на лице снова темные очки. - Если бы я хотела пойти в полицию, я бы уже это сделала. Ты очень долго спал, - голос звучит так спокойно, будто это не у меня внутри всё разрывается от беззвучных рыданий. Оказывается, я действительно хорошо овладела своим телом и своим лицом, даже своим голосом, когда дело касается притворства, вранья и сокрытия эмоций.
Мне бы стоило подумать о его словах, а возможностях, которые дала мне сегодняшняя ночь, но я не могу, у меня просто не получается. Я так устала, так вымотана, мне так больно, внутри и снаружи, что я просто не могу заставить голову работать так, как следовало бы. Может, нет ничего удивительного в том, что в глазах Джейсона я вот такая? В конце концов, в девяносто девяти процентах случаев, я могу заставить себя, да и заставляю, делать что-то не взирая на собственные чувства, ориентируясь только на калькулятор в своей голове.

- Джей, слушай... - нет, черт, я не могу так. Клянусь, я пыталась изо всех сил, держать себя в руках, стоять прямо, смотреть на него раздраженно или спокойно. Но я просто не могу делать этого больше. Мне приходит в голову, что мне некуда пойти. Я не пойду к Нику, потому что он заслуживает такого зрелища, у меня нет друзей и нет подруг. Когда Джейсон уедет, я останусь совершенно одна, и желание сочувствия, такое невероятно острое, останется неудовлетворенным. Эта мысль, кажется, окончательно меня добивает...

Делаю шаг к Джейсону, а затем утыкаюсь ему лицом в грудь, прижимаясь всем телом. Он пахнет неприятной смесью перегара, пота и немного блевотины, но я даже не обращаю на это внимание. Больше не могу сдерживаться, начинаю реветь, и не знаю, от чего реву сильнее: от того, что всё это произошло, или от стыда...
Если вы узнаете меня хоть немного, вам и в голову не придет назвать меня неженкой, или нытиком, или даже чувствительной. Я выросла в приюте, в котором детские порядки больше время напоминали порядки зверей. У тебя есть друзья, но каждый, на самом деле, сам за себя, в любой момент самые близкие люди могут отвернуться от тебя. Когда подобное происходит, то нормальные люди идут к родителям, потому что это те самые люди, которые не предадут и не отвернутся. Когда такое происходит с ребенком из приюта, он никуда не идет, ну, может в туалете часок порыдает, сетуя на несправедливость мира. Затем выходит и живет дальше, борется с собой, с жизнью, со всем происходящим вокруг. По-другому было попросту не выжить. Я научилась не жаловаться, стойко принимать удары судьбы, не плакать, не отчаиваться, но... Я же не всесильная, да? Прямо сейчас я понимаю, что не могу продолжать в таком духе. Хочу, чтобы кто-то обнял и пожалел, как маленькую девочку, пусть это будет даже Джейсон, от которого такого поведения ожидать было бы странно. И вот, мы плавно подошли к причине моего стыда. Я боюсь, что зря это делаю. Что он оттолкнет меня, и я окончательно осознаю, что совсем-совсем одна. Мне стыдно за проявленные чувства, за слабость, за слезы. Я не должна была... Не должна. Молчи, Ким, молчи... - Можешь просто не уходить пока, пожалуйста? - поднимаю голову так, чтобы он мог меня услышать, но всё еще прячу лицо. Как будто до сих пор не понятно, что я плачу...

[NIC]Kim Englert[/NIC]
[STA]nobody's home[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2b7VV.png[/AVA]
[SGN]y o u  took it all, but I'm still breathing.
http://funkyimg.com/i/2b7VX.png
[/SGN]

+1

10

Никогда не замечал за Кимберли дерзости, которая внезапно проклюнулась сегодня. Можно было бы списать это на шок и стресс, все-таки не каждый день тебя избивают почти до потери сознания, да что там, потери пульса, но что-то мне подсказывало, что нет, эта девчонка не так проста, как я думаю. По сути, все это время наши отношения вертелись вокруг емкого определения «клиент-шлюха», да, я ее не снимал официально и не передавал пачку денег в конверте, но после каждой нашей встречи Энглерт получала или хорошую вещь, или сертификат в SPA салон на триста долларов, или абонемент на фитнес и медицинские услуги в лучшей клинике города. Иногда у меня заканчивалась фантазия, и я не знал, чем ее «благодарить», чтобы не повторяться, тогда начинал внимательно наблюдать за женой и ее потребностями. Несмотря на то, что с Мэлори мы в браке уже очень давно, почти половину моей жизни, она не превратилась в обрюзгшую страшную жену в бигуди с маской из огурцов на лице, нет, в свои тридцать с небольшим лет моя супруга умудрялась выглядеть молодо, стильно, современно и при этом растить маленького ребенка. С воспитанием Гарри мы особо не заморачивались, так как взяли его в семью уже подростком, личностью с колючим характером, влиять на который не было смысла, и, пусть не сразу, но научились находить общий язык с молодым человеком, в итоге, всем было комфортно. Наблюдая за женой, я отмечал, что она звонит то стилисту, то своему дизайнеру, то личному косметологу, и ставил в уме дополнительные галочки, которые позднее превращались в бонусы благодарности для Ким. Мы вместе уже почти год, и я привязался к ней, к таким отношениям, сложно представить, что Энглерт однажды раз и исчезнет. Я никогда не думал, что ей могут надоесть мои подарки, мое внимание и наш секс, но однажды это может случиться, не будет же она до сорока лет сидеть со статусом любовницы, обложившись дорогой одеждой? Рано или поздно девчонка поумнеет, захочет самостоятельности и независимости, захочет зарабатывать сама столько, сколько надо для удовлетворения своих запросов.

Почесываю подбородок, пытаясь вспомнить, кем она вообще работает? Кажется, продавец в магазине косметики, я не сильно в этом разбираюсь, но, каждый раз заходя в бутик элитного парфюма для женщин с целью купить очередные духи жене, Лине или Ким, я хищно смотрю на этих молодых девочек с собранными в прическу аккуратными волосами, минимальным слоем косметики на юном лице и белых блузках, расстегнутых на одну-две пуговицы сверху, они все такие одинаковые, эти консультанты, но это не делает их менее прекрасными. О чем мы? Так вот, что умеет Ким кроме того, чтобы улыбаться, отбивать на кассе всякие флакончики, складывать их в маленький пакет и произносить напоследок «приходите к нам еще!». Думаю, что ничего, и понятия не умею, пыталась ли, а у нее ведь есть высшее образование, амбиции, мечты достичь непременно чего-то большего, и все это она похоронила за стабильной и скучной работой, да моими подачками в виде шмоток.
Когда я только увидел Энглерт, маленькую и напуганную, на скамейке, мне захотелось ее обнять за плечи и прижать к себе, но чем больше претензий высказывала Ким, тем сильнее начинала болеть голова. Я и так выпил лишнего, и теперь меня мутило, вид и запах отвратительный, еще и ее ультравысокий голос бьет по вискам, сейчас доорется до того, что снова получит по щекам.
Не знаю, чего девчонка хочет от меня, раскаяния? Обещания больше так не делать? Но как я могу сожалеть о том, чего даже не помню? Потираю красные от переутомленности глаза, с досадой вспоминая, что работу тоже никто не отменял и устало вздыхаю, легонько покачивая головой в ответ на ее резкие слова, которые она буквально выплюнула мне в лицо.
Да, я не хотел запинать ее до смерти, но я это сделал, хреново. А может, и не я вовсе? Может, она сама все это подстроила? Новый вид ролевой игры. Решаю, что пока придержу свои мысли при себе, если бы это был спектакль с одним актером в главной роли, она бы так не разорялась, наверное. К тому же, все сходится — я вчера был у нее? Был. Пил? Пил. Значит, автор этих синяков на ее животе почти стопроцентно тоже я.

За все эти месяцы, что мы вместе, я никогда не думал, не хотел думать над тем, какие эмоции девушки настоящие, а какие — подделка, фарс, раздутый в угоду моему эго. Я не знал, что ее беспокоит и о чем она может переживать, вообще не знал ничего кроме того, что она, во-первых, любит трахаться, во-вторых, любит деньги, иначе бы мы просто никогда не сели в одну лодку, а мы не только оказались в ней, но и уверенно гребли и не затонули, переживали штормы, но сегодняшняя ночь — это не просто рядовой шторм, с которым справится любой опытный матрос, это настоящая природная катастрофа.
— А почему не пошла? — В этот момент, в этом слове и взгляде, в едва уловимом колебании светлых ресниц и дрожи, растаявшей на губах, она меня удивила. Я только и ждал того, когда из ее рта полезет список требований, как длинный кассовый чек из аппарата в магазине с косметикой. Удивление длится не долго, я напрягаюсь, слушая интро к последующему треку о том, что я, сволочь последняя, чуть ее не убил.
А следом ничего… Никакого списка, и удивление снова возвращается на лицо: ухмылка, самодовольная, победная и слегка приподнята линия бровей. Секунду я ликую, празднуя свое спасение, но затем на смену торжеству приходит растерянность и жалость, не к себе, к ней. Неужели она и правда настолько сильно пострадала, что калькулятор, вживленный в ее мозг, дал сбой, и теперь девочка не хочет извлекать никакой выгоды? Я так долго относился к ней, как к живой кукле, как к своей игрушке, что успел позабыть о том, что любой человек, каким бы он ни был жадным, эгоистичным и черствым, все равно человек, и он может сломаться, вот так просто взять и треснуть, достигнуть своего предела.
Кимберли Энглерт тоже сломалась, сломался ее голос и стал совсем тонким, взгляд — пустым и безжизненным, ребра, которые тоже сломаны, опоясывает тугой эластичный бинт, и виной тому моя неосторожность, даже с игрушками надо обращаться бережно, потому что иначе их можно навсегда потерять.
Она так неожиданно делает шаг вперед, утыкаясь маленьким теплым носом мне в грудь, что я первые секунды просто стою столбом, не зная, что делать, но затем сдаюсь и обнимаю ее одной рукой за хрупкие осевшие плечи, а другой за светлую макушку, легонько поглаживая. Непривычный для меня сценарий в нашей новой пьесе, и все же я за него взялся.
Моя одежда ровно в том месте, к которому прижимается лицо Ким, становится влажной, я сжимаю ее крепче, и если бы девочка была чуть выше, то положил бы подбородок ей на макушку, кажется, многих этот жест успокаивает, но Энглерт такая маленькая, крошечная, что ее затылок сейчас где-то на уровне моей грудной клетки.
— Эй, ну все все, хватит, успокойся, — слова немного дежурные и неуверенные, но я еще не привык к ней, к ней такой — не просто марионетке в руках опытного кукловода, а к обычной девчонке, с которой можно просто говорить, как с Линой, например.
— Слушай, я бы остался, правда, но мне надо на работу и по делам, и домой заехать, — жена беспокоится, а затем в госпиталь к Лине, чтобы трезво обсудить вчерашний диалог о рецидиве. — У меня есть кое-какие проблемы, которые надо решить сегодня, — убираю руку с ее головы и недовольно морщусь. Кому нравится думать о трудностях? — У тебя есть друзья или родственники? Мать там? Могу тебя куда-нибудь отвезти, если хочешь, или помогу подняться в квартиру. Куда ты хочешь? — Бережно подхватываю ее на руки по типу невесты и делаю шаг в сторону подъезда. Ей больно, наверное, я даже в своем благородном порыве умудряюсь быть чудовищем.

+1

11

Ох, черт возьми, это такой хороший вопрос, почему я не пошла к копам. Интересно, сама я смогу на него ответить хоть когда-нибудь? Не надеюсь, что ответ придет в голову сегодня, даже после такого необходимого мне сна, не надеюсь, что придет завтра или послезавтра, даже через неделю - и то не надеюсь, потому что это чертовски хороший вопрос. Побоялась? А чего? Огласки? Быть униженной? Проблем, которые, я почему-то в этом уверена, Джейсон мог мне устроить даже сидя в тюрьме? Возможно. Всё из перечисленного возможно примерно в равной степени. Я чувствовала что-то к Джейсону и была к нему привязана? Вряд ли, хотя, в принципе, тоже возможно. Относилась к нему как к более-менее родному человеку и не хотела портить жизнь его жене, его ребенку, Гарри в конце концов? Тоже возможно. Надеялась получить что-то взамен, что-то, о чем раньше не могла попросить? Да, правильно. Возможно. В такие моменты я чувствовала себя как никогда маленькой и глупой, безуспешно пытаясь разобраться хотя бы с мыслями в своей собственной голове. Почему так, а не иначе?
Через какое-то время, когда усталость и страх пройдут, я задумаюсь о том, что мы с Джейсоном могли выйти на какой-то совершенно новый уровень отношений. Туда, где доверие - не просто пустой звук. Ну как, блин, не доверять человеку, которого ты жестоко отпиздил, а он ничего тебе не сделал в ответ? Ну высокие же отношения...

Я физически чувствую исходящую от Джейсона растерянность, в какое-то мгновение мне даже кажется, что он ею пахнет, хотя это просто моё воображение. Конечно, он растерян... Между нами никогда не происходило ничего подобного, я и сама от себя не ожидала такого поведения. Просто у меня вдруг кончились силы, и я посчитала Джейсона подходящей кандидатурой для того, чтобы искать поддержку. А может просто рядом больше никого не было... Или, если быть совсем точным, вообще никого больше не было. Ну к кому я пойду в таком виде? Тот факт, что мой обидчик в данной ситуации - единственный человек, у которого я могу просить поддержки, казался мне жалким и даже унизительным, что заставляло реветь пуще прежнего.

Ну конечно же, он не может остаться. Я до боли закусываю губу, уговаривая себя прекратить плакать. Глупо было рассчитывать, что он сделает так, как мне хочется. Останется и пожалеет. Правда, он меня обнял, и мне даже было приятно, но ровно до того момента, когда он начал говорить. Жизнь продолжается, Ким. У людей жизнь продолжается, дела, работа, семья. Никому нет дела до того, что с тобой что-то там случилось...
Поднимаю голову и смотрю на Джея устало. Хотела бы я вновь звучать дерзко и раздраженно, но просто не знаю, откуда это взять. Во мне совсем ничего не осталось.
- У меня нет родственников. А к друзьям... что я им скажу? Что упала? - одно дело врать в больнице, им, по большому счету, нет никакого дела до моих ранений до тех пор, пока я говорю о том, что виновата в них сама. Но друзья... Ник. Он в прошлый раз не поверил в то, что я упала, а тогда на мне были всего лишь синяки и ссадины. Прямо сейчас я - живая иллюстрация к "меня избивает мой мужчина". Мне нужно сидеть дома и не высовываться. - Мне некуда ехать... Помоги подняться в квартиру, пожалуйста, - я все-таки очень хочу, чтобы он остался, хотя и понимаю, что этого не случится. Поэтому не брезгаю попытками вызвать жалость, куда уж ниже вообще падать? "Мне некуда ехать" вместо "не нужно меня никуда везти".

И я совсем не рассчитывала на то, что он решит меня на руки взять... Подхватывает так легко, будто я совсем ничего не вешу, делает это бережно, но всё равно это - слишком резкое и болезненное движение для моей искалеченной грудной клетки. Ловлю ртом воздух и жмурюсь, морщусь от боли, чудом умудрившись вскрикнуть. В такой позе мне, если честно, даже дышать больно, чувствую каждое сокращение легких, как они наполняются воздухом, обжигая в некоторых местах грудную клетку, как воздуха лишаются. Больно, но молчу и мужественно терплю. Это же совсем не долго, донесет до квартиры и отпустит. Незачем портить его внезапно почти рыцарские намерения...

Квартира встречает нас омерзительной смесью запахов, и я обессиленно роняю голову ему на плечо, потому что совсем забыла о том, какой ужас оставила в квартире. Мало того, что у меня всё болит и у меня есть очень сильно желание целую неделю не вылезать из под одеяла, так мне нужно будет все-таки встать и убрать тут всё. Хотя...
- Не представляю, как буду это всё убирать... - вздыхаю не слишком жалостливо, не хочу переигрывать и выглядеть совсем уж умирающим лебедем. Но, вообще-то, и правда не представляю. Руками шевелить неприятно, иногда даже больно, а нужно будет ползать на четвереньках с тряпкой и ведром. Намекнула я, конечно, не шибко понятно, но может Джей поймет? Раскошелится на горничную, которая бы привела всё в порядок.

Прошу отнести меня в спальню, мысль о сне кажется заманчивой настолько, что я поверить не могу в своё счастье: всё наконец закончилось, я смогу вытянуться, расслабиться, забыть о своих проблемах и погрузиться в спасительное забытье.  Я не спала всю ночь, и день кажется просто бесконечным, в голове то ли от усталости, то ли от таблеток, всё словно ватой забито. - Приезжай как сможешь, ладно? - не знаю, зачем я снова это делаю. Не знаю, зачем нам видеться, если он приедет, это будет первый раз за всё время, когда наша встреча не закончится сексом. Новый уровень, так я подумала? Вряд ли он согласится приехать, и вряд ли вообще вспомнит о моей просьбе. На что я вообще рассчитываю?

Опускает меня на кровать и я снова морщусь от боли, и еще буквально пару секунд позволяю себе не расцеплять руки, получается такое немного неловкое, нелепое объятие. Но лучше, чем ничего, да? Подумать того, я пытаюсь найти тепла у Джея! Утром мне бы кто рассказал такое, покрутила бы пальцем у виска.
- Жена, наверное, очень волнуется. Тебе и правда надо идти, - вместо прощания, абсолютно бесцветным голосом. Постараюсь не думать о том, какая я жалкая. Он уйдет, а я постараюсь не думать ни о чем и уснуть.

[NIC]Kim Englert[/NIC]
[STA]nobody's home[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2b7VV.png[/AVA]
[SGN]y o u  took it all, but I'm still breathing.
http://funkyimg.com/i/2b7VX.png
[/SGN]

+1

12

Мне с трудом удавалось сосредоточиться на Ким, потому что на первый план в мыслях все время выходила Лина. Как она там, что с ней, наверное, я сейчас ей очень нужен, а я стою и разговариваю с какой-то девчонкой, конченной шлюхой с калькулятором вместо сердца. Да, раньше я не обращал на это внимания, и пока у нас был секс, пока она выполняла все мои прихоти, меня это устраивало. Душевность — это не то, чего я ищу в отношениях, так почему же мне было важно, что происходит с Линой?
После нее в мыслях возникала жена, с которой нас связывал не какой-то там жалкий пьяный брак или расчет, когда-то я был очарован и заворожен этой женщиной, она мать моих детей и я, как минимум, глубоко ее уважал и ценил нервные клетки Лори, ей надо позвонить, позвонить немедленно, чтобы она не нервничала. Затем на ум приходили мысли о парнях из банды, не просто моих боевых товарищах, а настоящих друзьях. Наверняка, меня все уже обыскались после вчерашней пропажи, конечно, я уже не маленький мальчик и никто не будет переживать, что я сдох где-то в канаве или меня огрел трубой по башке незадачливый грабитель в темном переулке, но у меня есть обязанности: как у мужа, как у отца, как у лидера «Тузов», и я должен их выполнять, если хочу и дальше пользоваться своим авторитетным положением.
Момент теплоты и неравнодушия проходит почти так же быстро, как и появился, от Ким одни проблемы, не стоило мне к ней приходить вчера вечером, и тогда не случилось бы всего этого. А теперь я не чувствовал стыда, угрызений совести и желания все бросить, чтобы остаться рядом с ее кроватью. Девушка жива, а синяки пройдут, если решит, что это слишком — всегда может меня послать куда подальше. Сейчас это было бы очень кстати, я бы перестал метаться меж трех огней и занялся тем, чем надо — здоровьем Лины и отношениями с женой, а пока Ким меня не отшила, я всегда буду хотеть ее увидеть и отодрать.

Когда мы поднимаемся в квартиру, я почти раздраженно опускаю ее на кровать, морщась от смерда и вони, забившейся в ноздри. Да, тут бы не помешала уборка, и, равнодушно взглянув на Энглерт, которая жалобным котенком свернулась на покрывале, вытащил из кармана сотовый телефон, выискивая номер нашей прошлой горничной, которую Мэлори уволила за то, что как ей показалось, я с ней сплю, и была права в своих догадках.
— Привет, это Беррингтон. Мне нужны твои услуги сегодня, чем быстрее, тем лучше. Надо убрать дом после разгрома, который устроили друзья моей кузины у нее, — в трубке слышится кокетливый смех и ремарка о том, что она не знала, что у меня есть кузина. Девушка вроде элитной проститутки, только элитная уборщица. Прибирает после корпоративов богатых клиентов. — Ты многого обо мне не знаешь, Джесси, — специально называю ее по имени, чтобы девушка не сомневалась в том, что я ее помню и ни с кем не путаю, — так что не задавай вопросов, просто сделай свою работу, хорошо? Тридцать долларов в час, деньги переведу тебе на счет, скинешь номер sms-кой. Если кузина останется довольна твоей работой, завтра сходим поужинать, — усмехаюсь, потому что это вряд ли. Кто знает Джесси, в жизни не скажет, что она драит полы в чужих квартирах и моет посуду за пьяными свиньями.
— Через час-два придет девушка, ее зовут Джессика, она оказывает клининговые услуги. Ничего платить ей не надо, проследи, чтобы она вылизала тут каждый угол, договорились? — Присаживаюсь на край кровати и скрещиваю руки в замок. — Ничего ей не говори про меня, хорошо? Ты и твои друзья вчера перебрали, потому что отмечали твой День Рождения, а затем один из них набросился на тебя и избил, остальные ему помогали. Меня тут не было, я приехал с утра, как узнал, что ты попала в беду, понятно? Ладно, — встаю с покрывала и собираюсь попрощаться, мне хочется поскорее оказаться на улице, закурить и приступить к разрешению всех своих проблем, не люблю оттягивать и откладывать, ведь чем быстрее разгрести все это дерьмо, тем быстрее все наладится.
— Я приеду… Не знаю, когда, постараюсь на неделе, — смотрю на нее, и стыд проскребает дыру в моем черством сознании. — Если тебе что-то понадобится, то звони мне, только не вечером, — потому что вечером я должен быть дома, с женой, и вряд ли она оценит, если я буду шушукаться с какими-то бабами во время семейного ужина. Обычно я не подкаблучник, и мы с ней часто ругаемся, но за последний год я постоянно перегибал палку и обижал ее, не хотелось бы, чтобы женщина, отдавшая мне свою юность, свою романтику, свою любовь, в итоге сожалела о том, что связалась со мной, я должен хотя бы немного стараться и прилагать усилия для того, чтобы Лори было хорошо и уютно.
Мы раз в полгода ездим за границу, во Францию, в Германию, теперь планируем отдых в Нидерландах, я регулярно пополняю ее счета, хожу в гольф-клуб с ее друзьями по выходным и делаю вид, что мне это интересно, да я даже согласился пару лет назад на совместный поход к семейному психологу, когда ей показалось, что отношения между нами и приемным сыном разладились, и терпел весь этот бред в духе «расскажите о своем детстве, о своих родителях, о своем первом волнистом попугайчике», что за манера у американцев чуть что бежать к мозгоправам?
Любая на ее месте была бы счастлива, но мне казалось, что я стараюсь не достаточно.

— Да, надо, так что я пошел, пока, Кимберли, — и выхожу за дверь, не оборачиваясь. Ее теплая ладонь на моей руке перед тем, как я встал с кровати, ее отчаянный взгляд, молящий о поддержке, ее израненное посиневшее тело — все это осталось далеко позади, в прошлом, там, за дверью, которая с тихим хлопком закрылась за мной. Ощущение, что из меня выскоблили все внутренности, а образовавшуюся полость залили свинцом, тяжесть была и в голове, и в ногах, и в запястьях, везде. Я почти бегом спустился по лестнице в низ, и, закуривая, не останавливаясь, чтобы полюбоваться красотами не самого благоустроенного района Сакраменто, залез в свою машину, криво припаркованную одним колесом на газоне.
Все, пора перестать думать о Ким, думать обо всем и сразу, сначала я поеду домой, приму душ, переоденусь и расскажу жене очередную небылицу о том, как мы в Тедом всю ночь чинили стояк, потому что вода намеревалась затопить всех соседей до первого этажа, но сначала я позвоню Теду и расскажу это ему. Тед — брат моей жены, и он спросит, что я на самом деле делал ночью, потому мне нужна легенда еще и для него. Терпеть не могу врать, потому что очень легко запутаться во лжи, память то у меня хорошая, но все равно эт глупо и смехотворно выглядит со стороны, когда взрослый мужик так изворачивается, боясь быть уличенным в связях на стороне. Жениться на сестре своего лучшего друга — не самая мудрая идея, посетившая мою голову в молодости, но тогда мне это казалось крутым и романтичным, вроде, теперь не просто друзья, но и семья.
После дома я поеду на работу, в автомастерскую, потому что врать остальным ребятам мне нечего, рано или поздно они бы заподозрили не то, и начали бы совать свой нос туда, куда не надо, и мои похождения отразились бы и на репутации банды, и на ее работе в целом. А вечером, после беспокойного дня, который я проведу в мыслях о Лине, мы с ней, наконец, сможем увидеться и нормально поговорить.

Отредактировано Jason Berrington (2016-06-05 10:42:24)

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » not about love.