Вверх Вниз
Это, чёрт возьми, так неправильно. Почему она такая, продолжает жить, будто нет границ, придумали тут глупые люди какие-то правила...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Крепка, как смерть.


Крепка, как смерть.

Сообщений 1 страница 16 из 16

1

http://s4.uploads.ru/kpgB3.gif http://s1.uploads.ru/NjcBP.gif

Участники: Terra Gale (Октавия Друзилла) и Jared Gale (Юлий Корнелий Мантелл)
Место: Рим
Время: 64 год н.э., время правления императора Нерона
Время суток: меняется
Погодные условия: по сезону
О флештайме: в один момент случается то, на что не надеешься и годами.

+2

2

[NIC]Юлий Корнелий Мантелл[/NIC][AVA]http://sa.uploads.ru/KJfHD.jpg[/AVA]Над столицей мира сгущались сумерки. И хотя приближался вечер, было по-прежнему душно. Крыши домов и мощеные мостовые так раскалились за день, что даже с закатом солнца не стало немного прохладнее. Тяжелые  тучи наползали на небо с севера, сталкивались с угрожающим громыханием и грудились над крышами и балконами верхних этажей инсул.
Пахло грозой.
Предвидя скорый дождь, горожане торопились разойтись по домам и переждать грозу в стенах жилищ. Торговцы на рынке подгоняли рабов, требуя поскорее убрать с прилавков товар и запереть лавки. Торговые ряды постепенно опустели, редкие прохожие еще сновали под деревянными навесами, прячась от падающих с неба первых тяжелых капель.
Сенатор Мантелл возвращался в Рим.
Вместе с ним, держась чуть позади и по обе стороны от патриция, скакали двое рабов. Они выехали из Анция вечером прошедшего дня и едва не загнали коней, но еще до захода солнца увидели вдалеке стены Вечного города.
Небо хмурилось и швырялось ледяным дождем; лошади под путниками недовольно фыркали, выкатывали блестящие, дикие от усталости и боли глаза, но, повинуясь руке всадника, упорно рвались вперед. Жидкая грязь летела из-под копыт, вынуждая случайных прохожих закрывать лицо руками или плащом. В спину маленькому отряду летели проклятья и ругань, но ни один из них не оглянулся, продолжая свой путь.
Юлий Корнелий надеялся въехать в город до наступления темноты, но лошадь под ним едва держалась на ногах и приходилось время от времени спешиваться и устраивать привал. Его это, разумеется, ужасно злило, но выбор был невелик: или загнать коня до смерти и дальше идти пешком или дать животному отдохнуть и прибыть в Рим после заката.
Неделя в Анции в обществе императора и его ближайших друзей осталась в памяти расплывчатым воспоминанием, потонув в хмельном угаре. Каждый день Нерон устраивал пиршества, чередуя банальные попойки с разнообразными развлечениями, как то:  скачки, гладиаторские бои, звериная травля и набеги на дома горожан, учиняемые среди ночи. Последнее особенно нравилось Нерону и вместе с горсткой приближенных, способных держаться на ногах и управляться с оружием даже после того, как вольют в себя кувшин молодого хиосского, он в эти дни частенько врывался в дома и виллы местной знати, громил мебель, а рабов, пытавшихся, по незнанию, спасти хозяйское добро от рук понаехавших римлян, калечили спутники императора. Когда на шум прибегали хозяева виллы, то они, узнав, кто перед ними, выражали бурную радость и спешили предложить принцепсу лучшие вина, кушанья и рабынь. Другие же, желая доказать свою преданность и любовь Нерону, приводили вместо рабынь собственных жен и дочерей, если те не были девственницами и не обещали посвятить девичество Весте.
За это время было выпито целое море вина и съедены горы мяса, Тигеллин, не отходивший от принцепса ни на шаг, истощал ум и фантазию, придумывая новые потехи, чтобы позабавить патрона. И всё же, невзирая на царившее вокруг веселье, Юлий Корнелий испытывал сильнейшее желание вырваться отсюда и возвратиться в Рим. Странное дело: живя там, он только и думал о том, чтобы отдалиться от жены, покинуть дом и  укрыться от подозрительного взгляда Нерона. А уехав из Рима, мечтал поскорее вернуться обратно.
Он признавался себе, что тоскует по Октавии Друзилле. Но было еще кое-что: поручение, которое он дал Барке, то дело, что могло стоить ему благоволения императора и лояльности семьи Лукрециев. Потеряв одного из своих, оставшиеся члены фамилии, без сомнения, затаят против Мантелла вражду и неприязнь. Доказать его причастность к смерти Юла Лукреция они, конечно, не смогут – Барка позаботится о том, чтобы никаких следов, ведущих к нему, не осталось. Ни один юрист не возьмется обвинить Мантелла в суде, располагая всего лишь домыслами и не имея на руках неопровержимых улик. Остается только кровная месть, но для того, чтобы защититься, у Юлия Корнелия есть телохранитель Барка и преданные рабы.
И все-таки он беспокоился, не получая никаких известий из Рима. К счастью, в субботу они узнали, что ночью императору стало дурно и он до утра не расставался с ночной вазой. Божественного рвало и несло, как обычного смертного, он непрерывно стонал и клялся лекарям, что его отравили. Те толпились вокруг с посеревшими от страха лицами и наперебой предлагали средства, которые должны были остановить понос и рвоту и вернуть императору здоровье.
Гай Софоний перетрусил еще больше, когда узнал о словах Нерона и решил, будто император подозревает в отравлении его, ведь именно он распоряжался приготовлениями к вчерашнему пиру.
К исходу дня Агенобарб призвал к себе нескольких друзей, которым особенно доверял и, страдальчески морщась и стеная, объявил, что во время короткого забытья беседовал с Юпитером, и тот открыл имя негодяя, подавшего ему яд. Приближенные переглянулись, но никто не осмелился задать вслух вопрос, который в эту минуту возник у каждого.
Оставшись доволен произведенным эффектом, император продолжил свою речь. Он сказал, что спросил у Юпитера о своем исцелении, и царь богов ответил, что спасти его может только лекарь из Рима. Патриции наперебой стали предлагать императору себя в качестве гонца, но выбор Нерона пал на сенатора Мантелла.
И теперь Юлий Корнелий гнал коня, собираясь исполнить данное ему поручение. Он не хотел возвращаться в Анций, намереваясь послать туда Поппею Сабину и лекаря, которого та пожелает взять с собой. Императрица окружила себя халдеями и знатоками медицины, живо интересуясь тайнами человеческой души и тела. Рядом с ней всегда крутились врачи и те, кто себя за них выдавал, служители таинственных культов и древних мистерий. К тому же, Мантелл не переставал лелеять надежду, что к приезду Божественной Августы в Анций император уже будет вполне здоров.
Уезжая, он успел расспросить лекарей, пользующих Агенобарба, и те отвечали, не сговариваясь, что причина болезни императора кроется в неумеренном употреблении вина и обильной пище. Обжорство и пьянство, таков был их единодушный вердикт.
Отряд с грохотом пронесся по залитым водой узким улочкам, когда на город уже опустилась ночь. Не останавливаясь, Мантелл направился в сторону императорского дворца. Там он потребовал провести его к императрице.
Поппея Сабина готовилась отойти ко сну в обществе любимых рабынь, самой старшей из которых было двенадцать. Она была весьма удивлена и встревожена, когда один из преторианцев, охранявших дворец, явился к ней с сообщением, что сенатор Мантелл просит немедленно принять его, уверяя, что дело срочное.
Приказав подать ей накидку, Августа велела привести к ней сенатора.
Вести из Анция заставили Божественную вздохнуть с облегчением. Она поняла по рассказу посланца, что дело вовсе не так серьезно, как это представляет себе Нерон, и ей не о чем тревожиться. Она также поняла, что Мантеллу известно истинное положение дел и оно не вызывает у него беспокойства.
- Начинайте укладывать вещи, мы выезжаем в Анций на рассвете, - сказала Поппея, обращаясь к окружившим её служанкам. Кое-кто из девушек тут же поднялся со своего места и вышел в соседнюю комнату, соединявшуюся коротким коридором со спальней.
- Подайте вина сенатору.
Подождав, пока тот выпьет, женщина вдруг произнесла, глядя ему в лицо:
- До меня дошел слух, что Юл Лукреций на днях умер. У вас с ним, кажется, произошла какая-то ссора?
- Это так, - кивнул Юлий Корнелий и покачал головой, словно был и вправду огорчен известием о смерти молодого сенатора. – Но мы уладили это дело еще до моего отъезда с императором. Божественный Август мудро разрешил наш спор, и я от всего сердца простил Юла Лукреция… Бедный юноша… Он был так молод и горяч. Что с ним произошло?
- На него напали ночью в  квартале с дурной репутацией, - спокойно отвечала Поппея; в уголках её подкрашенных кармином губ дрожала улыбка. – Как мне сказали, он любил проводить время в обществе куртизанок и как раз шел к одной из них. Марцелла, так её имя… Говорят, у нее весьма ревнивый любовник, он-то и подстерег сенатора, когда тот возвращался после свидания, и напал на него. Он избил Юла, несколько раз ударил ножом, забрал кольцо, с которым тот не расставался, и перерезал несчастному юноше горло.
- Ужасная смерть… - пробормотал сенатор, выслушав подробности чудовищного убийства.
Поппея медленно кивнула.
- И огромная потеря для семьи. Бедняжка Лукреция… Сначала муж, а теперь и брат. Ей остается искать утешения в сыне.
"И в объятиях Гая Петрония", - добавил мысленно Юлий Корнелий, но вслух этого говорить, конечно, не стал. Поппея Сабина осведомлена обо всем не хуже него самого, у нее повсюду глаза и уши. И очень длинные руки, способные дотянуться до чьей угодно шеи или мошны.
- Она сама не своя. Печальна и подавлена гибелью брата. Я видела её в храме во время праздника, - продолжала императрица, приняв из рук рабыни кубок с подогретым вином. Её весьма забавляло скорбное выражение лица собеседника, поскольку она прекрасно знала, что тот ничуть не огорчен смертью Юла Лукреция, а даже причастен к ней.
- Кажется, ваша жена тоже с ней говорила. Она очень хороша… Передайте это Октавии от меня, - с этими словами Божественная стянула с тонкого пальца серебряное кольцо в виде ящерицы, державшей в раскрытой пасти крупный рубин. – Небольшой подарок… И скажите, что я о ней помню.
- Слишком щедрый дар, - ответил ошеломленный патриций и спрятал подарок в кошель. – Если желаете, Октавия придет, чтобы служить вам.
- Я ей напишу, когда захочу вновь увидеться, - улыбнулась Поппея и зевнула, по-кошачьи высунув кончик розового языка.
- Поезжайте домой, не томите жену ожиданием встречи. Я скажу императору, что вы в точности выполнили его приказ, и я велела вам оставаться в Риме.
- Да хранят вас боги, госпожа, - поклонился сенатор и, не разогнувшись, попятился к дверям.
Проводив его взглядом, Поппея наконец позволила себе рассмеяться в голос.

Дорога к дому заняла у патриция не много времени. Дождь наконец прекратился и воздух заметно посвежел. Из распахнутых настежь окон нижних этажей тянуло ароматом кухонь, придорожные канавы, заполненные дождевой влагой и нечистотами, тоже по-своему благоухали.
Никто в доме сенатора не знал о его приезде. Раб, охранявший ворота, спал на посту, обняв свою колотушку. Подъехав ближе, Мантелл спрыгнул на мостовую и не спеша направился к воротам. Глянув на спящего раба, он потемнел лицом и раздраженно пожевал губами. Взявшись за тяжелое медное кольцо, хозяин дома трижды ударил им в дверь. После первого же удара горе-охранник распахнул глаза и испуганно закрутил головой, отыскивая нарушителя спокойствия. Обнаружив стоявшего у ворот мужчину, он смело направился к нему, а подойдя ближе и узнав в нем сенатора, кинулся к воротам, крича и колотя в них, что есть силы.
- Перестань шуметь! – крикнул ему хозяин и сделал знак сопровождавшим его слугам, чтобы те оттащили привратника в сторону.
- Ты разбудишь всех вокруг, и сюда явится стража.
- Господин, мы вас не ждали сегодня, - кланялся прибежавший на шум Сервий.
- Это я вижу и сам, - ответил Мантелл, заходя в дом. – Имя раба, которого ты поставил охранять ворота?
- Никос, мой господин.
- Он заснул, а в это время сюда мог проникнуть вор или убийца. Дайте ему тридцать палок и отошлите на виллу в Скаптию.
Бормоча извинения, управляющий сопроводил хозяина в баню, а оттуда в триклиний, где разбуженные рабы накрыли для него легкий ужин. Сенатор ел молча и почти не притрагивался к вину. Сервий стоял поодаль, не решаясь нарушить тягостное молчание. На его счастье, госпоже Октавии уже сообщили, что её муж вернулся, и она вышла, чтобы поприветствовать его. Сервий увидел её первым, поскольку стоял напротив дверей и мог обозревать подходы к триклинию. Встретившись с ней глазами, вольноотпущенник поспешил потупить взгляд и незаметно покинуть комнату, оставив супругов наедине.

Отредактировано Jared Gale (2016-05-01 19:10:41)

+1

3

[NIC]ОКТАВИЯ ДРУЗИЛЛА[/NIC]
[AVA]http://i77.fastpic.ru/big/2016/0522/d2/5ea4e00fc05afd35b432fe226f75d0d2.png[/AVA]

Октавия Друзилла, сидела напротив огромного зеркала во весь ее рост, в легкой тунике, которая закрывала все ее тело. На улице было прохладно и свежо, но госпожа не спешила закрывать окна, которые были распахнуты настежь, и лишь легкие тюлевые занавески поднимались и опускались, при дуновении легкого ветерка.  После духоты и жары, гроза оказалась как нельзя, кстати, задыхаясь от духоты, Октавия молилась всем богам, что бы они послали на эту землю дождь. Так оно и случилось, и сейчас воздух пропитался свежестью, тяжелые капли прибили пыль в этом городе, и дышать стало намного легче и проще. Женщина поднимает глаза на свое отражение и мягко улыбается. Годы почти не коснулись внешности Октавии, она была по-прежнему красива и свежа. Лишь только тяжелый взгляд выдавал в ней постоянную борьбу и усталость. Сколько она себя помнила, она всегда боролась, старалась сделать хоть что-то, что бы занять свое место в этой жизни. Но, как и принято, в Риме судьба женщины здесь решает совершенно не она. Хотя, как на это посмотреть…Некоторые женщины опускают голову, повелеваясь своей судьбе и желанию господ,  живут как, как посчитали нужным решить за них. Октавия же все время боролась, все время брыкалась, пытаясь вырваться, и хотя бы в чем-то принимать решения сама. И сама не заметила, как наделала множество ошибок…Испуганный и истощенный зверь, который пробыл в заточении слишком много, потеряется и попросту не сможет выжить на свободе. Так и получилось, когда она вышла замуж за Юлия Мантелла. Так и получилось, что она не нащупала, не нашла той семейной идиллии, о которой мечтала, и которую мог дать ей этот мужчина. Она ощетинилась, она стала такой, и совершенно не замечала того взгляда, который он обращал к ней. Если бы Октавия хотела, она бы давно жила в счастье, только с ним, разделяя радость семейной жизни. Или нет? Или это все еще мечты и сказки, которыми она тешет свою уставшую душу? Рим и Нейрон не дал бы сенатору жить по-другому, да и сам бы Юлий хотел для себя такой жизни? В отличии от Октавии, хотя и она являлась, римлянинкой, он был полностью погружен в эту жизнь, в этот образ существования. Но она надеялась и верила, что ее супруг пойдет за ней, что не растоптана окончательно эта любовь, что где-то в глубине души теплится этот огонек, который она сможет раздуть.
Сможет, ведь она этого так желает!
Много всего случилось за время отсутствия Юлия в его доме. Октавия познала чувство страха, благовения, тоски по собственному супругу, хотя еще совсем недавно она желала скорее избавиться от него, чтобы не видеть этот холодный и полный отрешения взгляд. Отправить, и не вспоминать, забываясь в объятиях своих рабынь, которых она уже давно не подпускала к себе, даже для того, что бы они ухаживали за ней, что было безумно странно. Октавия краем глаза замечала, как перешептываются за ее спиной девушки, как бросают удивленный и обиженный взгляд за то, что госпожа больше не желает их в своих покоях. Октавия Друзилла, которая славилась своим характером, славилась своей похотью и развратом, превратилась в примерную жену и хозяйку дома, которая почти не выходила из дома, которая с любовью и трепетом (с еще большим!) ухаживала за своими цветами, своими рыбами. Следила внимательно, что бы в доме было чисто,  и рабы выполняли свои обязательства, так как нужно. Кто-то в доме шепчется о том, что госпожа заболела, кто-то молча, с пониманием в глазах наблюдает, а кто-то лукаво щурится, не веря в такие перемены своей хозяйки, полностью уверенные в то, что Октавия Друзилла вновь что-то задумала, и это всего лишь часть ее плана.
Ведь рожденные в Риме не меняются. Они все становятся частью этого города, частью сумасшедшего императора, который всех сводит с ума.
Но то, что Октавия увидела однажды уже никогда не выйдет у нее из головы. Видела, слышала, впитывала. Вместе со своей рабыней она оказалась на тайном собрании христиан, которые проповедовали совсем иную жизнь, совершенно иное отношение  друг к другу, и Октавия слушала внимательно, втягивая носом воздух, прикрытая плотным плащом и капюшоном, что бы ее никто не видел. Среди громких голосов она слышала, как сильно и отчаянно колотится ее сердце, как тело наполняется какой-то легкостью и спокойствием, и это ощущение было настолько приятным, что женщина не сразу поняла, когда закончилось собрание, и обратила внимание только когда служанка мягко взяла ее под руку, уводя из зала. Семья, дом, доброта к ближнему. Все это крутилось у нее в голове водоворотом еще несколько дней, пока не успокоилось и не превратилось в настоящую навязчивую идею, которую она попыталась спрятать глубоко в сердце. Почему-то именно после посещения этого собрания, Октавия долго была в своих покоях одна, рассматривая их, словно впервые оказалась здесь, а мысли все были только там. Рядом со своим супругом. За долгие, долгие, долгие годы, впервые по ее щекам текли слезы. Она плакала тихо, не издавая ни звука, но слезы катились градом по ее бледному и красивому лицу. Она кусала губы и глотала свои  эмоции, чувства, которые в одно мгновение упали на ее плечи. Но вместе со слезами приходило облегчение, странное, страшное, которое убаюкивало и заставляло поверить в то, что все отныне будет хорошо.
Ведь мы сами строим свою судьбу, и никто кроме нас не волен ею распоряжаться.
Расческа мягко скользит по шикарным и длинным волосам женщины, которые она чаще всего завязывает в тугие прически, чтобы они не распадались по плечам и спине. Она чувствует, как нежный шелк касается ее тело.
Я истосковалась по тебе, супруг мой, когда же ты вернешься домой.
Рим полнится слухами, и утаить от кого-то что-то было слишком сложно. Поэтому Октавия почти сразу узнала о жестоком убийстве Юла. В одно мгновение она замерла, чувствуя,  как покалывает кожа, как растекается страх и ужас, но постепенно приходя в себя, она улыбнулась тому, кто принес ей эту весть, и отпустила восвояси. Значит, Юлий сделал свой выбор, иного от супруга Октавия не ожидала. Не было никаких доказательств его вины, все было сделано на высшем уровне, но кому как не его супруге знать, что хотел, желал Юлий. Только она…Да и все кто был знаком с этой ситуацией понимал, что смерти молодому парню не избежать. Не через суд, так через личное решение ее мужа.  Никто не смог убедить его, упросить и умолить его гнев. Все свершилось так, как и должно было свершиться, и постепенно Октавия приняла этот факт.
Ради чего ты решился на этот шаг? Из-за ненависти, из-за того, что бы очистить свою гордость, которая была затронута. Или от ревности, лютой и ненавистной, ревности, которая все еще дает надежду на то, что ты любишь меня, как и прежде?
Рука Октавии дрогнула, и расческа замерла на полпути к кончикам волос, когда женщина услышала отчетливый шум и крики. Она вскинула голову, прислушиваясь, с замиранием сердца пытаясь расслышать голос Юлия. Она почти не дышала, но слышала лишь крики рабов, и через него возгласы о том, что вернулся господин. Она отложила расческу, чувствуя,  как задрожали руки. Она оставалась на месте, хотя так хотелось броситься на улицу прямо так, как молодая девочка, встречая своего любовника после долгого похода. Броситься ему на шею и крепко обнять. Но она не могла так сделать, как бы не хотела. По крайней мере, сейчас…Расстались они очень плохо, и Октавия не могла еще понять, тоскует по ней супруг или нет, ведь ни одного известия или послания не было от него за все это время. Октавия молча, сидела на своем стуле, пока в дверь не постучали. Она улыбнулась как-то странно и разрешила войти.
- Госпожа, наш хозяин вернулся. – Выпалил один из рабов, словно боясь, что она не обратит на это внимание и даже не спустится к супругу. Это было глупо, как бы они не относились друг к другу, она всегда встречала своего супруга, всегда была подле него. Но сейчас был иной случай. Много дней назад, она все для себя решила, и эту решимость нельзя было изменить ничем.
- Я услышала. Вы подняли такой вой и крик, что сложно было не догадаться, что вернулся мой супруг. Спускайся вниз, проследи, что бы ему подали лучшие яства и встретили с дороги. А я спущусь чуть позже. Ступай. – Стальной голос, который она успела восстановить, и не подать виду того, как сильно она волнуется. Как невинная девочка…Октавия улыбнулась собственным мыслям и снова посмотрела в отражение. Сейчас, готовясь ко сну, на лице Октавии не было и тени краски, распущенные волосы. Она и позабыла, как выглядит без марафета, который наводила каждый день. Она забыла свое естественную красоту, и сейчас, обращая свой взор на свое отражение, чувствует, как улыбается. Она медленно потянулась к одному из шкафчиков, доставая от туда персикового цвета ленту. Берет волосы, перекидывая на левую сторону,  и завязывает в не тугой хвост, который собирает волосы, но не стягивает так сильно, давая им волю спадать так, как им хочется.  Октавия решила не надевать платье, она легким движением набросила на плечи своего рода халат из атласной ткани, который спускался до самых пят, и запахивался вокруг стройного тела Октавии, оставляя только открытым часть упругой груди через тунику, и разрез, который оголял ноги при ходьбе. Друзилла вышла из покоев, мягко спускаясь по лестнице вниз, и проходя по коридорам, который вел туда, где сейчас был ее супруг. Она чувствовала себя абсолютной обнаженной, и дело было не в физическом ощущении. Впервые она шла к нему такой, мягкой, спокойной, податливой. Без краски, без лишних украшений, словно скинув все маски, открывая перед ним свое истинное лицо, душу и чувства. Это было непривычно и страшно, но Октавия поняла давно.
Хватит играть. Пока эти игры не привели к ужасному.
Управляющий их дома первый заметил госпожу, и от удивления не смог не распахнуть глаза, но быстро собрался склоняя перед ней голову. Октавия кивнула ему в ответ, встречая таким взглядом, что только по нему одному было понятно одно – она убьет любого, кто посмеет помешать им и войти сюда. Управляющий, словно понял ее, закивал и поспешил скрыться без лишних вопросов и уточнений.
Октавия двинулась вглубь, замечая супруга, что склонился над столом в своей ложе. Он ел медленно, и смотрел каким-то отреченным взглядом. Но когда услышал шаги, поднял глаза, в которых мелькнуло удивление. Октавия и правда чувствовала себя девочкой, которая впервые предстала перед супругом. Он отпускает разум и действует полностью по велению своего сердца и желаний. Опускается перед Юлием на колени и берет его руку, переворачивает ладонью вверх и наклоняет голову, мягко прижимаясь к ней губами, приветствуя своего супруга. Поднимает на него взгляд и мягко улыбается. Быть может, он подумает, что она снова играет, но не в этом случае. Юлий слишком хорошо ее чувствовал, всегда, чтобы не происходило.
- Я рада видеть тебя дома, Юлий.  – Она говорит тихо и ровно, лишь в интонации плескается нескончаемая тоска и радость от того, что он снова дома. Радость видеть его, слышать его голос и касаться его. – Поместье пустовало без тебя. – И в этом предложении она имела ввиду себя. Мягко встала на ноги, обойдя супруга со спины,  и опустила тонкие пальцы на плечи, чувствуя,  как напряжены мышцы на его спине. Чуть нагнулась,  обдавая его запахом своего тела, и едва уловимый запах персиков. – На улице бушевала гроза. Как прошла твоя дорога? – Она мягко сжала плечи супруга, начиная разминать их, что бы он хоть немного расслабился с дороги. По плечам, рукам, поднимаясь к шее, запуская вальцы в волосы, массируя кожу головы и снова возвращаясь в шее и плечам. – Я тосковала по тебе… - Она выдыхает это так тихо, что можно не услышать, но она знает и чувствует, что Юлий услышит даже такое тихое признание, потому что оно слишком неожиданное, слишком ласковое и трепетное. Теплое. Как и ее руки.

+1

4

[NIC]Юлий Корнелий Мантелл[/NIC][AVA]http://sa.uploads.ru/KJfHD.jpg[/AVA]Приступая к трапезе, патриций ждал прихода телохранителя Барки и был удивлен, увидав вместо него жену. Управляющий неслышно ретировался, едва госпожа переступила порог триклиния, и супруги остались одни. Ветер доносил сюда шелест воды, бьющей из фонтана, устроенного во внутреннем дворике домуса; иных звуков, нарушавших покой ночи, не было. Несколько долгих мгновений, растянувшихся в ночной прохладе и тишине, Юлий Корнелий и его жена смотрели друг на друга, а затем хозяин дома опустил глаза и потянулся к блюду с жареной рыбой. Его старший повар Септиус давно искал возможность удивить хозяина, подав кушанье, которое особенно ему удавалось – жареных в оливковом масле мурен, которых в доме Мантелла держали отдельно от остальной рыбы. Мурены – свирепые хищники, чей вид способен вселить ужас и в самого храброго из людей, но мясо этих тварей отличается дивным вкусом, который Септиус умел раскрыть и подчеркнуть, используя травы и пряности. Секрет приготовления этого блюда испанец не раскрывал никому и тщательно берег его от чужих глаз. Он в одиночестве священнодействовал на кухне и запрещал остальным рабам мешать ему.
Септиус и сам не знал, почему решил приготовить сегодня этих чудных тварей, но обрадовался, услышав, что хозяин вернулся из долгого отсутствия и желает поужинать. И с трепетом ждал, когда патриций позовет его в триклиний, чтобы одарить заслуженной похвалой. Но время шло, а на кухню никто не приходил, и радостные надежды сменились тревогой и страхом. Если он не сумел угодить хозяину, его ждала печальная участь: разгневанный сенатор вполне мог отправить провинившегося раба в водоем к муренам, которых ел за ужином.
Но Септиус напрасно боялся; в эти минуты его господин вряд ли мог по достоинству оценить вкус и самого изысканного блюда. Его внимание было поглощено хищником куда более опасным, чем ядовитая мурена.
Его собственная жена, Октавия Друзилла, отправившая в царство мрачного Плутона двух своих мужей, пленявшая данной ей богами красотой и мужчин, и женщин, была во много раз опаснее. Она скользнула в триклиний, но, не сделав и двух шагов, замерла, встретившись глазами с мужем. Тот глядел на нее, не мигая, как будто сомневался, что зрение не обманывает его. Он давно не видал жену, и теперь её красота подействовала на него с неожиданной силой. В свете развешенных по триклинию факелов она казалась неземной женщиной, богиней, сошедшей с вершины Олимпа и идущей к нему через зал.
Он привык видеть Октавию с лицом, разрисованным точно театральная маска, с волосами, убранными под замысловатый парик, в дорогих одеяниях и украшениях, коих у нее водилось в избытке. Такой Октавию он, пожалуй, видел впервые… Юлий Корнелий вглядывался в лицо этой прекрасной незнакомой женщины, опустившейся на колени возле его ложа и протянувшей к нему руки – и не узнавал в ней жену. Высокородная римлянка вела себя как рабыня. Сенатор привык видеть покорность в своих слугах, но жена, хоть и была его собственностью, все же оставалась свободной. Сейчас же Октавия вела себя совсем иначе, была ласкова и нежна, в её словах сквозила радость от встречи с мужем, а в голосе незнакомой прежде музыкой звучала… любовь?
Подозрительность, уснувшая во время разлуки с женою, пробудилась после первых же сказанных ею слов. Речь Октавии сладка, будто мед, но как же странно слышать от нее подобные речи…
Она поднимается на ноги, перетекает к нему за спину и кладет узкие, почему-то всегда холодные ладони на плечи. Пальцы жесткие, как железные прутья, он не помнит, чтобы они когда-то были другими, как не может припомнить ни единого ласкового слова, сказанного ему женой. Октавия или молчит или разговаривает высокомерно и сухо, спеша поскорее закончить беседу и скрыться в своих покоях либо в саду. Он привык, что  жена скучает лишь по рыбам и цветам, которые вырастила сама, а до людей, даже до мужа, ей дела нет. Он привык – но она вновь его удивила. Его драгоценная супруга – воистину бесценная, если вспомнить, сколько дорогих украшений и тканей хранится в её сундуке, - решила примерить новую маску, став вдруг послушной и доброй женой. Мантелл усмехнулся, спросив себя, уж не ли скоропостижная ли кончина Юла Лукреция подтолкнула Октавию переменить кожу? Его любимая змея сбросила старую шкуру и приползла к нему в свежем облике. Что ж, она и такой была хороша…
- Пустовало? – отозвался он насмешливо и глухо, опуская тяжелые веки и раскрошив пальцами кусок сочной рыбы. – Тебе было скучно, я думаю? Что же ты не позвала к себе гостей? Агриппина Секунда и Руфия Флавия были бы рады с тобой повидаться. Да и вдова Кассия, я слышал, еще здесь.
Сняв с пояса кошель, он вытряхнул на стол подарок императрицы.
- Поппея Сабина прислала тебе это кольцо. Прими его и постарайся, чтобы Божественная Августа увидела его на тебе.
Руки Октавии переместились с его плеч на голову, и Юлий Корнелий не мог не признать, что расслабляющий массаж пришелся весьма кстати.
- На дорогах неспокойно, но я взял с собой надежных людей для охраны. Наше путешествие в Анций доказало, что Сенату следует выделять больше средств на починку дорог, ведь они в отвратительном состоянии. Скажу об этом Тигеллину, когда император вернется.
Вкрадчивый шепот возле уха заставил его напрячься и стряхнуть с себя дрёму.
- Не стой позади, сядь рядом, – приказал он, рассудив, что видя лицо жены пред собою, ему будет легче отличить правду ото лжи.
- Ты верно, уже знаешь, что Юл Лукреций убит, - сказал он, пристально следя за тем, какое впечатление произведут на Октавию его слова. – Убит в квартале, где живут шлюхи, ночью, когда шел домой, выбравшись из-под очередной юбки. Об этом мне сказала Поппея Сабина, когда я привез ей известия от императора. Я узнал от нее, что у тебя была ссора с его сестрой Лукрецией, это правда? Я хочу знать, что случилось. Расскажи мне.
Взяв нетронутый кубок, сенатор подал его жене, а себе наполнил другой.

Отредактировано Jared Gale (2016-05-24 13:22:12)

0

5

[NIC]ОКТАВИЯ ДРУЗИЛЛА[/NIC]
[AVA]http://i77.fastpic.ru/big/2016/0522/d2/5ea4e00fc05afd35b432fe226f75d0d2.png[/AVA]

Октавия часто задавалась вопросом о том, почему она стала такой. Почему жизнь ее поменяла настолько, что она перестала верить в светлые чувства, в теплоту, которая может исходить от окружающих ее людей. Маленькая девочка, которая родилась в римской семье и подумать не могла, что однажды что-то в ней сломается, щелкнет и появится совсем новая, другая Октавия, которую часто сравнивали со змеёй. Хитрой и опасной. Змеей, которая могла притвориться послушной, податливой, а в другой момент  могла наброситься и впрыснуть целую дозу яда в человека, который был ей неугоден. Так оно и было, ведь эта змея часто притворяется мертвой, а если угроза не исчезает,  то бросается в бой, и тогда пощады можно не ждать. Октавия привыкла бороться, драться, обороняться. Так получилось, что с самого детства ее судьбой распоряжались мужчины, только потому, что она родилась девочкой. Октавия часто думала о том, что из нее получился бы хитрый и хороший воин, который мог бы править людьми, и делала это жестко и беспощадно. Бедная девочка, которую предавали все, начиная с собственного отца. Начиная с тех, в чьих руках была ее жизнь. Она плакала, умоляла, но ее никто не слушал, порядки, которые были установлены в этой жизни гласили совершенно обратное, не то, о чем грезила по ночам Октавия. Ей снились сны о любви, ей снилось то, что у нее настоящая семья, где нет места разврату и похоти, изменам и убийствам, предательствам. Но вскоре и эти сны перестали тревожить ее сон, вскоре и они перестали приходить к ней по ночам, и Октавия поняла – она изменила. Изменилась навсегда, бесповоротно, раз за разом унося жизни тех, кто был ей неприятен, тех, кто смел перечить ее желанию. Она понимала, что если жить в этом мире, то жить, так как он требует. Так проще, легче. Так просто нужно. Нужно кому? Ей? Она особо не задумывалась об этом, она просто выживала. Она просто не хотела умирать. А если она не изменится, если она не станет такой, какой от нее хочет общество, оно просто затопчет ее и даже глазом не моргнет. Но не для этого она была рождена, не для этого.
Почему она отправила на тот свет двоих своих мужей? Почему она не решила остаться с первым, подарить ему наследников, отдать ему свою жизнь, быть все время в его тени, как бывает большинство женщин. Спокойно жить и мириться с тем, что у него будет множество любовниц, рабынь, с которыми она будет делить ложе, и быть может однажды,  одна из таких рабынь вытеснит ее, сделав никем. Наверное, в какой-то степени Октавия могла бы с этим смириться, но она не могла.  Характер, который закалялся временем, не позволил ей стать снова никем, не позволил ей отойти на второй план, стать тенью без мнения и своего слова. Убийство – кардинальная и жестокая мера, но Октавия даже не думала о том, что у нее не дрожат руки, когда она подливала яда. И второй раз у нее не дрогнула рука, унося за собой жизнь человека, который был предоставлен ей опять же против ее воли. Октавия бежала как гончая, подламывая лапы по этой дороге, спотыкалась и падала. Поднималась и снова бежала, отбиваясь от всех, кто оказывался рядом с ней. Понятно почему. Она не верила никому. Она не верила в то, что может быть по-другому. В то, о чем она так мечтала. А о чем она мечтала? Она уже давно позабыла, превратившись в ту, какой называли ее люди. Жестокая, беспощадная, одинокая. Даже если рядом был кто-то, Октавия воспринималась отдельной и самостоятельной единицей. И ее полностью это устраивало.
До определенного времени. До того момента, как сердце не начало предательски сжиматься в тоске и страхе о том, что она может потерять того, кто был все время рядом, просто она в этой погоне за жизнью этого не замечала.
Она ненавидела мужчин, она ненавидела людей, и с высокомерным взглядом выплескивала эту ненависть и на него тоже. Она не могла затормозить, она не могла присмотреться, она просто не умела видеть ничего кроме возможности предательства и слепой ненависти и страсти, которая сжирала их обоих изнутри, не давая возможности на что-то другое, на что-то более родное и теплое. И они оба потерялись в этом ощущении того, что они совершено посторонние друг другу люди.
Но с каждым днем Октавия чувствовала в себе еще одно чувство. Дикую ревность, которая разгоралась огнем, давила на грудную клетку, и иногда выплескивалась криком, пока никто не слышит. Она не понимала, что с ней происходит. Она не понимала этого незнакомого чувства, она не могла привыкнуть к нему и пыталась подушить, заглушить его тем, что строила глазки, заигрывала с другими. Она пыталась бежать от того, что настигало ее, топталось по пяткам и не давало идти дальше. Она не могла смотреть спокойно на то, как его рабыня мягко ступает по полам их дома, идя в его покои. Она не могла спокойно думать о том, что он касается ее тела, ласкает, шепчет ей нежности. Она не могла принять то, что он, быть может, испытывает к этой девушке такие чувства, которые она не достойна. Которые она не могла отдавать и не могла брать. Ревность застилала глаза пеленой боли и отчаяния и она все глубже и глубже тонула в нем, не понимая, что с ней происходит.
Но в один день изменилось все. То собрание, на котором она оказалась, то понимание, которое вложили в ее разум и ум дал ей понять все. Осознать истинные чувства и ощущения. Оно словно оголило ее душу, вынуло из клетки, в которую давно заперла свое сердце. Кровоточащее сердце, но все же оно умело биться, оно жило и пыталось бороться с холодной маской, которую Октавия давно одела на себя и свою душу. И сейчас, словно показывая это,  она пришла к нему без масок, без краски, без ее любимых украшений, которыми она была буквально увешана всегда. Она пришла к нему чуть ли не обнаженная, оголяя не только тело перед его взором, но и душу. Она знала и была уверена, что Юлий так просто не поверит, он не будут принимать ее слова близко к сердцу, он не посмеет своим чувствам взять вверх, если они еще остались. Хотя бы какие-то. Но в то мгновение когда их взгляды встретились, Октавию обдало жаром приятного ощущения, которое одновременно и пугало и давало надежду на то, что она сможет доказать Юлию, что не все потеряно. Что она сможет доказать и себе, что она умеет любить, что она умеет быть другой. С другой стороны, она не стремилась ему что-то доказать и показать, она не стремилась к тому, что бы моментально был результат, нет. Это не был ее очередной план по соблазнению, не было в ее мыслях цели притянуть к себе супруга, привязать его к себе навсегда. Она просто хотела.
Она просто безумно скучала. И наконец-то приняла этот факт. Она просто хотела прикоснуться к нему, почувствовать его. И подарить те чувства, что таило ее сердце.
Плечи под ее пальцами напряглись, но потом, поддаваясь ее движениям и касаниям расслабились. Юлий устал с дороги, и трудно было сопротивляться приятному массажу. Который помогал расслабиться, пусть вся эта ситуация вызывала у него недоумение. Октавия чувствовала эту настороженность и удивление, но не обращала на нее внимание. Она была готова принять все, готова была слушать колкие речи и интонацию, она этого хотела. Она была сейчас самой собой, просто женщиной, которая радуется тому, что ее супруг вернулся домой цел и невредим. Особенно зная, откуда он вернулся и через какие дороги пролегал его путь. Дороги, на которых осталось множество людей, ограбленных и убитых.
Едкую фразу, которую он кинул ей в ответ, она пропустила мимо ушей, не отвечая на его вопросы, а лишь запуская пальцы в седеющие волосы, касаясь кожи головы, что бы он расслабился и хотя бы ненадолго позабыл о печалях и о том, что его тревожило. Забыл усталость, но видимо Юлий не мог спокойно наслаждаться пиршеством, когда его супруга была позади него, не мог расслабиться, не мог поверить в то, как она сейчас себя ведет. Октавия обошла мужа стороной и опустила взгляд на кольцо, которое звякнуло о поверхность стола. Щедрый подарок, и такой же лицемерный, как и сама Сабина Поппея. Октавия знала это и понимала. Знала она так же, что этот подарок не был так просто, этим она попыталась напомнить о себе, напомнить о том, что в любом случае их ждет встреча с глазу на глаз и ни факт, что эта встреча закончится чем-то хорошим. Что ж, Октавия ждала этого, понимала, но сейчас думать об этом совершенно не хотелось, тем более, что Юлий задал свой следующий вопрос. Октавия медленно села на ложе перед супругом, подобрав под себя ноги, накинув на них полы легкого халата,  и потянулась за бокалом, который протянул ей Юлий. На ее лице не отразилось ровно ничего. Хотя нет, чувство удовлетворения она не смогла скрыть, и оно явно проступило через ее черты лица. На долю секунды Октавия поймала себя на мысли, что в один момент разучилась контролировать свои эмоции. Хотя, наверное, это было и к лучшему. Она не любила этого подлеца, который посмел сделать то, что было ему не позволено. Она в этом случае ничего не таила от супруга, она говорила ему только правду. А наказание, которое постигло Юла, было ему по делом. Пусть Октавия и чувствовала себя немного виноватой в этом, чувства горя и сожаления она не испытывала от слова совсем. И Юлий это успел заметить. Октавия была в этом уверена. Успел увидеть, успел уловить за доли секунды до того, как она отвела взгляд и холодно хмыкнула.
- Да, мне доложили об этом трагичном известии. Что ж, Юлу давно было пора повзрослеть  и понимать, что в таких местах его может настигнуть смерть и страшнее той, что была ему уготовлена. Когда ты берешь то, что тебе не принадлежит, всегда следует наказание. – Октавия произнесла это ровно и спокойно со стальными нотками в  голосе на мгновение, приникая губами к позолоченному бокалу и отпивая вино. – Лукреция наивно полагала, что я как-то смогу повлиять на возможность исхода судьба ее брата. Она так же наивно полагала, что я могу распоряжаться волей судьбы. Она кричала на весь храм, что именно я виновата в том, что Юла настигла такая смерть,  что вся наша семья жестоко поплатится за это, и пожалеет о содеянном. Я пыталась угомонить ее и пыталась донести до нее то, что никто из нас не причастен к этому несчастному случаю. – Октавия посмотрела на супруга из-под бокала, внимательно изучая его лицо, и в какой-то момент взгляды их снова схлестнулись, и Октавия ощутила новую волну единения с ним. Она прекрасно понимала и знала, что по приказу Юлия мужчина был убит. Она прекрасно знала, что ее супруг так просто все не оставит. Но они словно два хищника, наслаждались тем, что произошло, и молчаливо наслаждались этой игрой в прятки. Игрой в то, что никто ничего не знает и не понимает. Октавия тихо втянула носом воздух, чувствуя,  как в грудине начинает чесать и это ощущение опускается по пищеводу вниз. – Но горе девушки, которая осталась без супруга и без брата ничто не может заглушить, даже здравый смысл. Мне пришлось раньше покинуть храм и отправиться домой. Я надеюсь, что данный инцидент никак не затронул нашу семью и не запятнал репутацию нашего дома пустыми обвинениями. – Октавия отставила бокал, сделав  еще один глоток, и потянулась за сочной ягодой винограда, отправляя ее в рот, чувствуя,  как она лопается от напора острых зубов.
Они очень давно просто не разговаривали. Честно и открыто. Но могут ли два хищника позволить себе расслабиться и открыться? Могут, если почувствуют друг в друге опору и родственную душу.

+1

6

[NIC]Юлий Корнелий Мантелл[/NIC][AVA]http://sa.uploads.ru/KJfHD.jpg[/AVA]От внимания Юлия Корнелия не ускользнуло пренебрежение, с каким Октавия отнеслась к подарку императрицы. Между нею и Августой существовала какая-то тайна и всякое сказанное ими слово, любой самый незначительный жест обретали скрытый, понятный лишь им двоим смысл. Одно время эта загадка весьма занимала патриция, но скоро он оставил попытки её разгадать, рассудив, что раз мстительная Поппея все еще медлит нанести удар, следовательно, дело не стоит и выеденного яйца.  Месть, растянутая на годы, теряет вкус и остроту, и императрице это прекрасно известно. Но Мантелл недооценивал супругу Нерона; по мнению Поппеи, вина Октавии Друзиллы в печальных событиях её жизни заслуживала сурового и неотвратимого возмездия, которое должно было совершиться без спешки, с тем, чтобы виновница смерти Поппеи Старшей осушила полную чашу страданий.
Он решил не затрагивать сейчас эту тему, отложив беседу на более поздний срок. Октавия тем временем не стала спорить и расположилась на соседнем ложе, лицом к мужу, сделав это со всем присущим ей изяществом. Нагота так же шла ей, как и роскошные платья, и хотя свежесть и очарование юности остались уже далеко позади, Октавия Друзилла по-прежнему приковывала к себе восхищенные взгляды и возбуждала страсть. Его жена знала цену своей красоте, но до недавнего времени Юлий Корнелий надеялся, что она никогда не сделается в их семье предметом низкого торга. Однако же он чувствовал, что Октавия не прочь пустить в дело все свои женские чары, чтобы заключить с ним новый мир и отречься от прежних обид.
Он самонадеянно считал, что разгадал её замысел, позабыв о том, что душа женщины – запутанный лабиринт, утонувший во мраке и лишь изредка освещаемый сиянием звезд, столь же обманчивым и неверным, как непостоянно в своих привязанностях женское сердце.
Пригубливая вино из кубка, он слушал рассказ жены о неприятном событии, случившемся в храме Весты. Признаться, он был удивлен несдержанностью Лукреции, у которой, как он отлично знал, и самой было рыльце в пушку. К тому же, открыто обвинять кого-то в убийстве считалось в Риме дурным тоном и признаком провинциальности. Но Октавия права, говоря, что поступок Лукреции можно извинить чередой обрушившихся на нее несчастий: сначала гибель мужа, а теперь и брата.
Патриций кивнул, сжимая в крепких пальцах вызолоченный кубок.
- Разумеется, я понимаю её боль и гнев на богов и сочувствую горю. Юл Лукреций подавал немало надежд и успел отличиться в Сенате. Он был превосходным оратором, жаль только, не умел держать язык за зубами, но этому искусству приходится учиться всю жизнь… Я говорил Лукреции, что ведя прежний образ жизни, её брат навлечет на себя несчастье. Увы, так и случилось.
Поставив на стол пустой кубок, он пристально взглянул на жену.
- Известие об убийстве Юла настигло нас в Анции. Император сильно им огорчен и разгневан и требует отыскать убийц. Они будут сурово наказаны. Расследованием займется Тигеллин. Все знают о нашей ссоре с Юлом Лукрецием, так что… нет ничего странного в том, если подозрение падет и на меня. Но я надеюсь на милость и защиту богов и честность Гая Софония, он обещал мне разобраться с этим неприятным делом в кратчайшие сроки. Кем бы ни был убийца, он, несомненно, будет найден и предан смерти.
Патриций умолк, исподволь любуясь лежавшей перед ним женщиной. Та раскинулась на узком обеденном ложе, подобрав под себя одну ногу и вытянув другую, так что полы легкого одеяния совершенно разошлись, явив взору обнаженное тело. И пусть Октавия Друзилла была немолода, она всё еще могла и умела пленить его… Отщипывая ягоды от виноградной кисти, она отправляла их в рот одну за другой; темный сок окрашивал губы, маня Мантелла прижаться к ним и ощутить их сладкий вкус.
И он поддался этому влечению, положил тяжелую руку Октавии на плечо, сжал и привлек к себе, впиваясь в сочный рот. Под его напором её губы раскрылись, впуская в глубину рта, и его язык некоторое время хозяйничал там, пока Мантелл, опьяненный, не оторвался от жены и не поднял головы, всматриваясь в её запрокинутое лицо. Октавия глядела на него, полуприкрыв веки, сквозь густой частокол ресниц, на кончиках которых трепетали золотые пылинки. Его жена, как и многие знатные римлянки, посыпала волосы золотой пудрой, часть её попадала на лицо и там оставалась.
Стоило Юлию коснуться её, как она сразу обмякла и покорно отдалась ему в руки, словно только того и ждала и хотела. Продолжая целовать бледное лицо, он просунул другую руку в складки одеяния и начала ласкать тяжелую мягкую грудь. Ему почудился приглушенный вздох, Октавия шевельнулась, ложась так, чтобы ему было удобнее касаться её. Легкая ткань распахнулась, и жена стряхнула её с себя, будто змея – надоевшую шкуру, оставаясь абсолютно нагой.
Юлию Корнелию не терпелось. Подозрения в неверности и обмане и гнев на жену, даже жгучая ревность к Юлу Лукрецию, посмевшему посягнуть на его честь, подернулись темной дымкой, растворились во мраке похотливого вожделения. Октавия раскинулась перед ним, точно полноводная река, оплела его руками и ногами, стоило ему сорвать с себя домашнюю тогу и лечь на нее. Сама взяла его в руку и направила в теплое влажное лоно, помогая отыскать верный путь, стиснула коленями, изогнулась, подставляя под ладони и губы роскошную грудь, к которой он тут же припал, как голодный младенец. Октавия под ним дрожала и билась, будто выброшенная на берег рыба, сладко шептала, вскрикивала и громко, протяжно стонала, улыбалась чему-то и просила об одном: продолжать.
В первый раз всё закончилось быстро, Мантелл не смог себя удержать и после нескольких толчков бурно кончил.
Октавия, кажется, была этим довольна и, не давая мужу оставить её, запустила  между их соединенными внизу телами руку, обхватила горячей ладонью и принялась неторопливо и умело ласкать. От поцелуев, которыми она дарила его, у Мантелла кружилась голова… Жадные, долгие, мокрые, они чередовались с неожиданными болезненными укусами, и наконец Октавия добилась, чего хотела. Теперь мужчина собирался доставить удовольствие и жене, он поднимался на нею снова и снова, пока та не закричала, не зарыдала, не забилась под ним, беспрерывно сжимая клинок в бархатных ножнах, не выгнулась, цепляясь острыми ногтями за плечи, оставляя на них глубокие кровоточащие борозды… и не обмякла, мелко дрожа, увлекая за собой в ту же пропасть и выдаивая из него всё до капли.
Обнаженные, потные, они лежали на нешироком ложе, тесно сплетясь в неразрывном объятии. Октавия тихо и ровно дышала, положив голову ему на плечо, и время от времени он чувствовал её поцелуи и легкие влажные касания языка. Сам он лениво гладил жену по ягодицам, усталый, опустошенный. В голове плавали обрывки мыслей, но Юлию Корнелию не хотелось останавливаться ни на одной. Он был спокоен и разморен, как сытый лев.
Какую бы цель не преследовала Октавия, являясь к нему нынче ночью, она своего добилась или же находилась на полдороге к желаемому. Юлий Корнелий не мог от нее отказаться, он отчетливо понимал, что любит эту порочную женщину и страстно её вожделеет. Развод был для них невозможен, равно как и всякая попытка жить раздельно. Ревность изгложет сенатора, мысли о неверности жены и её изменах лишат его разума, поэтому Октавия должна всегда находиться у него на глазах. Но запирать её на женской половине дома, пряча от чужих глаз, он тоже не желал: Мантеллу хотелось хвалиться женой, вызывая зависть у остальных мужчин. Он испытывал горделивое удовлетворение, выводя Октавию Друзиллу в свет и наблюдая сальные взгляды, которые повсюду её сопровождали. Эту женщину открыто и втайне вожделели многие – и женщины, и мужчины, даже сам император мечтал ею обладать, - но она принадлежала только ему, Юлию Корнелию Мантеллу, патрицию и римскому сенатору. Только ему!
Потянув жену за волосы, Юлий Корнелий отыскал её губы… провел ладонью по животу и ниже, медленно втолкнул в нее палец… Октавия приподнялась, что-то неразборчиво простонала ему в рот и развела колени в стороны, открываясь…

Отредактировано Jared Gale (2016-06-21 15:15:22)

+1

7

[NIC]ОКТАВИЯ ДРУЗИЛЛА[/NIC]
[AVA]http://i77.fastpic.ru/big/2016/0627/d5/1bc5fc844a1ac006449852c794bdabd5.jpg[/AVA]

Октавия смотрела на супруга, не в силах оторвать глаза. Почему она не видела его таким раньше? Почему слепая злость и ненависть к мужчинам, не давая ей возможности опомниться, увидеть, как смотрит на нее Юлий, как горят его глаза, когда он встречается с ее взглядом. Горел когда-то этот свет и яростное желание быть с ней. Свет, который толкал его снова и снова быть рядом с ней, даже когда она была замужем. Каждый раз ее отдавали в руки кому-то другому,  и каждый раз он терпеливо ждал, на что-то надеялся, был уверен в том, что вскоре Октавия станет его. И она стала. Но вечная погоня высосала все жизненные силы, все то светлое, что еще могло остаться у Мантелла. Ненависть, яростное желание, животное желание обладать ею. И больше ничего…так думала Октавия, то, что она видела в его глазах и не могла различить другое. Она и сама была виновата в отношении супруга к себе. Она заработала себе такую репутацию, а в Риме репутация была превыше всего. Она вела себя так, была холодна и тверда как камень. Она отдавалась ему только, когда желал он сам того, и никогда не льнула к нему, никогда не искала в нем защиты, потому что была уверена – он не даст этого, не станет, ведь никто не защищал ее, бросал на произвол судьбы, давая возможность самой драться и бороться за свою жизнь. Октавия перестала доверять, она не смогла поверить, она не смогла раскрыться, и Юлий загнал все свои чувства, что были в глубокое подземелье своей души, поверив в то, что их попросту не осталось. Она знала, что атмосфера в доме – это в первую очередь заслуга женщины, она понимала, что как она холодна к нему, так и мужчина не станет стелиться перед ней. Юлий был не того характера что бы бегать за своей супругой, умолять ее подарить ему хотя бы один теплый взгляд. Пропасть пролегла между ними, огромная пропасть между двумя гордыми и запутавшимися людьми. Пропасть, которую невозможно преодолеть? Или все-таки…?
И сейчас она скользила взглядом по его уставшему лицу, смотрела, как шевелятся его губы и как слова вырываются у него изо рта. Юлий принял ее игру, они сидели друг напротив друга, оба прекрасно понимая, кто виноват в смерти Юла, но никто не говорил этого вслух. Ведь даже у стен были уши, и каждое неверное слово могло сыграть страшную шутку. Но взгляды, что были устремлены друг на друга, говорили сами за себя. Намного красноречивее, чем простые слова. Юлий видел во взгляде супруги полную уверенность в том, что он прав. Наверное, впервые она искренне поддерживала его. Искренне восхищалась и не скрывала этого. Незачем. Ведь так оно всегда и было, просто она не умела выражать этого, просто она боялась этого чувства. Боялась стать слабой, боялась открыться и довериться, что бы не получить нож в спину. Она восхищалась своим супругом. Восхищалась и одновременно ненавидела за то, какое место он занимает подле Нерона, как император прислушивается к нему. Она восхищалась умением Юлия говорить, повествовать. Его голос, ровный, спокойный, сильный. Он был воплощением мужчины, настоящего мужчины, главы семьи и их дома. И он нес это звание с гордостью, с высоко поднятой головой. Он был всегда спокоен, он всегда умел парировать чьи-то колкие высказывания, даже не повышая голоса, а смотря на человека так, что ему хотелось моментально скрыться с  глаз. Она боялась своего супруга именно за это, но именно поэтому она не могла сдержать восхищенного стона. И сейчас, когда он медленно произносит каждое слово, взвешивает, голос его ровный и спокойный. В нем нет нотки страха, в нем нет неуверенности или сожаления о том, что он сделала. Приказ был отдан им, Октавия была уверена в этом. Она вздернула голову, гордо смотря на своего супруга, но сейчас во взгляде нет холодности и  пренебрежения. Сейчас она смотрела на него как на царя, на своего господина и повелителя, на мужчину, которым гордилась. И в этом взгляде не было и нотки притворства или какой-то игры. Впервые за долгое время она была искренна, она показывала свои эмоции,  не пряча глаза и лицо. Она широко раскрытыми глазами смотрела в лицо мужа и впитывала каждое его слово. Она не винила Юлия, она гордилась и восхищалась им. В груди разрасталось ощущение, сладостное и пьянительное. Почему Юлий пошел на этот опасный шаг? Почему он положил ей под ноги жизнь молодого мужчины, который посмел посягнуть на ее честь? Октавия была уверена, что именно ее честь он защищал. Да, быть может, где-то в глубине души он не верил ей, не доверял ее словам о том, что ее пытались изнасиловать, ведь так часто она врала ему и лукавила. Но отдав приказ убить Юла, он защищал ее. Он словно лев, который после охоты принес к ее ногам добычу. Октавия втянула носом воздух, чувствуя,  как становится тяжело дышать, и как гулко сердце стучит в грудной клетке. Все это возбуждало и будоражило сознание сильнее чем, что бы то ни было.
Но в какой-то момент Октавия напряглась, услышав слова о том, что Нерон стремится отыскать убийцу. Этот псих мог пойти на многое, если ему что-то войдет в голову и остановить его уже никто не сможет. Император сходил с ума, и эта была настоящая опасность особенно для тех, кто находился подле него. Юлий был приближенным Нероном, и это заставляло Октавию переживать и напрягаться, тем более зная, что все прекрасно понимали, что Юлий мог отомстить этому мужчине, который посягнул на жену. Пару слухов, чужих слов на ухо Нерону и все могло обернуться катастрофой для их семьи. Но Октавия старалась не думать об этом, не сегодня, не сейчас. Она обязательно сможет повлиять на супруга, она сможет убедить его бежать отсюда, отречься от этого общества и наконец-то обречь покой в стенах их семьи, их дома, куда не будет ни вхож никто. Октавия – женщина, которая не могла без общества, римлянка, которая пылала красотой среди других, которая и дня не могла прожить без общения, захотела отказаться от всего этого, оставив место только для своего супруга. Только для их семьи, без посторонних.
Мелькнула мысль о рабыне, которая была так же близка к Юлию, и Октавия с силой сжала зубами ягоду, которая лопнула у нее во рту, опрыскивая соком губы. Она ненавидела Дарию, она хотела всеми способами избавиться от нее, но резкие движения могли навредить ей, потому что стоило признать привязанность Юлия к этой молодой девочке. Но об этом не сейчас. Не в этот вечер, который был наполнен тишиной и спокойствием, которой так давно не было в этом доме.
Она поднимает глаза в тот момент, когда Юлий тянет к ней руку и, сжимая пальцы, притягивает к себе. Октавия не может оторвать взгляд от его лица, пока его губы не касаются ее рта. Жадно, настойчиво, нетерпеливо. Но в этом касании совершенно нет той жадной ненависти и желания обладать. Просто взять свое и выбросить, оставить. В этом поцелуе она чувствует что-то больше и тихий стон вырывается из ее губ, теряясь в его. Она распахивает рот, открывается ему, укладывается удобнее, обнимая супруга за шею,  и прижимает к себе плотнее. Отзывается на его поцелуй, сплетается с его языком в один танец, чувствуя,  как задыхается с каждой секундой все больше и больше, от долгожданного наслаждения. Они не говорят ничего друг другу, но каждое касание намного красноречивее всяких слов. Как он касается ее, как гладит бархатистую кожу. В том, как она открывается перед ним, раскрывается и поддается на его напор. Она всегда сжималась, всегда пыталась сопротивляться, но сейчас она расслабилась, обмякла в его руках. Подставляет свое прекрасное тело, которое, кажется, не тронуто временем, за которым она ухаживает и дорожит больше всего. Касается пальцами ее обнаженной кожи, скользит вверх по животу и обхватывает налившуюся грудь. Упругую и не потерявшую форму. Октавия тихо стонет, закрывая глаза, наслаждаясь этими прикосновениями, которые не оставляют синяков, которые не приносят боль…а лишь удовольствие и трепетное ощущение единения их тел и душ.
Октавия сбрасывает накидку мягким движением плеч и открывается перед ним окончательно, показывая оголенное тело и душу. И именно в этот момент мир перестает существовать, остаются только он и она.
Все смешивается в единый порыв – обладать и отдаваться. Они целуются, обнимаются, ласкают друг друга. Октавия тонкими и изящными пальцами без единого кольца скользит между своими телами, берет его в руку, лаская и направляя в себя, нетерпеливо разводя ноги в сторону и гортанно и долгожданно выстанывая имя супруга, когда он медленно входит в нее и начинает двигаться. Это так непередаваемо хорошо, что она не в силах удержать искренние порывы биться под ним от наслаждения и удовольствия, а не от боли и отчаяния. Она раскрывается перед ним, отдается с такой страстью и любовью, что перед глазами пляшут искры. Он двигается по горячему и влажному легко, а она в ответ сжимает его внутри, словно не желая выпускать его ни на секунду. Еще немного, еще, и Юлий не выдерживает, изливается в ее с протяжным животным рыком, и жена обвивает его руками за шею и ногами за пояс, не отпуская от себя, давая совсем чуть-чуть, что бы передохнуть. Ведь ей так хочется. Хочется снова ощутить его в себе, ощутить это трение, почувствовать, как сорвано он дышит, как впивается губами в ее грудь, сосет ее как ребенок, в тоже время властно и нежно сжимая ее.
Снова и снова, не отпуская его ни на мгновение. Обхватывая ладонями, толкая снова в себя, и теряясь в долгожданном удовольствии, которое накрывает с головой. И утаскивает за собой в пропасть, от которой кружится голова,  и нет сил, что бы произнести хотя бы слово. Только стоны, только крики влюблённой и желанной женщины.
Мне хочется утонуть в тебе, мне хочется забыться в тебе. Только ты, только твои руки и твои губы. Только воя душа и сердце. Только ты. Мой.
Юлий тянет жену за волосы, давая ей буквально пятиминутную передышку, заставляя ту вскинуть голову и распахнуть поплывшие от удовольствия глаза. Это не только физическое наслаждение, она блуждает взглядом по его лицу, сталкивается с его взглядом, от которого становится жарко. Он любит ее, любит. А все остальное неважно. Она выгибается ему навстречу, чувствуя,  как он скользит пальцами по животу и лобку, спускается ниже…Обычно Юлий после первого же раза уходил от жены, кидал ее там, где брал,  и ему было все равно, что она чувствует. По крайней мере, ей так казалось. Но сейчас, он обнимал ее, прижимал к себе и не торопился отпускать, наслаждаясь ею снова и снова. Ее касаниями, ее короткими и нежными поцелуями, тем как он льнет к его руке и как тихо стонет, хватает внутренними стенками его пальцы, которыми он соскальзывает во влажное лоно…И все снова взрывается яркими красками и эмоциями.
Люблю тебя, Юлий. Люблю…
Рабы нашли своих господ утром, они крепко спали, так и не оторвавшись друг от друга, уморившись страстной и такой долгой ночью. Юлий крепко обнимал супругу за плечи, а она как невинное дитя спала у него в объятиях, уткнувшись носом в шею. Решено было не будить господ, а дать насладиться друг другом, пусть даже во сне.

Все возвращалось на круги своя, после прибытия Юлия домой. Они по-прежнему занимались каждыми своими делами, редко проводили днем вместе время. Юлий отлучался из дома, Октавия проводила одиночество в саду, размышляя над тем, как изменились их отношения. На первый взгляд можно было подумать и решить, что все, как и прежде, но только им двоим, был понятен тот смысл, что случилось и произошло между ними в ту ночь. Единение, та хрупкая и почти невидимая нить, которая связала их тогда,  держалась крепко и Октавия всеми силами пыталась ее удержать. Рабы удивленно переглядывались тому, как изменилась Октавия, как он смотрела на супруга и как мягко улыбалась ему, когда они встречались в стенах дома. Как только он появлялся, жена старалась провести с ним больше времени. Они подолгу могли разговаривать, что уже само по себе было удивительно. Они обсуждали и серьезные вопросы, которые касались Нерона, и вопросы обустройки дома. Октавия попросила мужа выслушать ее по поводу ее желания изменить немного сад, впервые Юлий не отказал и внимательно выслушал жену, соглашаясь с ним. Впервые в голосе Октавии не звучала сталь и холод, она была мягка и податлива, но по-прежнему была той самой Октавией Друзиллой, гордой римлянкой. Только с той разницей, что сейчас в сердце ее были совсем другие чувства.
Сегодня Октавия была одна дома, ухаживала за цветами, а после решила подняться к себе, что бы обмыться и свежей спустится к ужину. Юлий должен был приехать уже скоро, и жена хотела встретить его у ворот. Она медленно поднималась по порожкам, когда услышала тихий стон и кашель. Она остановилась, стараясь уловить, откуда шел звук. Уловив его, Октавия удивленно отметила про себя, что доносилось из комнаты прислуги. Сдвинув брови, Октавия снова спустилась на первый этаж и толкнула дверь комнаты. Она была вхожа в комнаты рабов, и поэтому даже не постучала. Она была хозяйкой этого дома,  и ей не нужно было отчитываться перед теми, кто ей прислуживал и был ее собственностью. Первое, что она увидела, была Дария. Молодая девушка, опустилась на колени, и держалась за живот. Ее тело содрогала судорога, и она пыталась дышать глубже, словно борясь с приступами тошноты. Октавия замерла, мгновенно понимая, в чем причина недомогания рабыни. Нет, она, конечно же, могла отравиться некачественной едой, но разница была в том, что Дария питалась лучше остальных рабов, так как была любимицей Юлия, и просто не могла отравиться. Друзилла сжала кулаки, чувствуя как перед глазами темнеет, но она взяла себя в руки и быстрым шагом подошла к девушке, которая только сейчас поняла, что кто-то вошел. Она вскинула потное от напряжения лицо и резво встала на ноги, но тут же снова сгибаясь пополам.
- Что с тобой, Дария? Тебе нездоровится? – Голос Октавии ровный и спокойный, но холодом обдает так, словно на голову вылили жидкий азот. – Отвечай, когда тебя спрашивает хозяйка. – Октавия нависла над невысокой девушкой, сверля ту глазами. Она ненавидела рабыню за то, что она делит ложе с ее супругом, и сейчас догадки что рождались у нее в голове, заставляли ее внутренности сжиматься в таких же приступах тошноты. Если Дария беременна, что Октавия собственно ручно разорвет ей живот и вытащит этого ребенка на свет раньше времени и вышвырнет на улицу. Перед глазами заплясали искры, и Октавия ровно и глубоко втянула носом воздух. Если эту сука посмела обрюхатиться от ее супруга, и если она посмела хотя бы на секунду подумать о том, что может занять ее место, то она жестоко пожалеет.
Жестоко пожалеет.

Отредактировано Terra Gale (2016-06-27 15:21:12)

+1

8

[NIC]Дария[/NIC][AVA]http://s6.uploads.ru/OlVNd.jpg[/AVA]Во сне боги говорят с человеком, приоткрывая завесу будущего или возвращая его в прошлое. Так говорила ей мать, сидя по вечерам возле очага и помешивая ароматное варево в закопченном котелке. Даже в те времена она казалась Дарии старухой, хотя по меркам их племени Алайя считалась еще молодой женщиной. Многочисленные беременности иссушили её и состарили раньше срока, а дети высосали красоту вместе с молоком из тощих грудей, свисавших чуть не до пояса. Как и остальные женщины, мать Дарии не носила другой одежды, кроме куска материи, обмотанной вокруг бедер, а её единственным украшением было ожерелье из серебряных черепов – подарок отца в день свадьбы. Каждый год муж прибавлял к нему по одному черепу за каждого рожденного ею младенца. Мальчик то был или девочка –  племя Дарии радовалось живому ребенку и благодарило женщину, долгие девять месяцев терпеливо сносившую все тяготы своего положения.
В полутемном, пропахшем дымом и жареным мясом шатре Дария провела первые пять лет своей жизни. Она безотлучно находилась рядом с матерью, наблюдала, как та готовит пищу отцу, чинит его одежду или шьет новую. А по ночам слушала, как родители совокупляются под медвежьими шкурами, чтобы подарить племени еще одного ребенка. 
Отца Дария помнила смутно; когда закрывала глаза, то видела перед собой высокого широкоплечего мужчину, смуглого до черноты, с заросшим густым черным волосом лицом. У отца были большие и широкие ладони, и мать часто целовал их и прижимала к груди.
Возвратившись с охоты или после очередного похода, отец плотно ужинал и звал детей. Он сажал Дарию и её сестер к себе на колени, а мальчики рассаживались полукругом и до глубокой ночи слушали о том, где он побывал, что увидел и сколько воинов пало от его руки. Дария так и засыпала, прислонившись к отцовскому плечу, сплошь в белесых шрамах, и во сне боги нашептывали ей сказки о счастливом будущем…
Попав в Рим, она научилась спать вполглаза. Когда Дарию увозили, отец и братья глядели ей вслед исклеванными глазницами, а мать лежала в шатре выпотрошенная, как та рыба, которую детишки ловили в реке. Широкая и полноводная, она огибала стойбище, над которым уже несколько дней висело густое облако черного дыма.
Римский солдат, убивший Алайю, изнасиловал Дарию и её младшую сестру Криксу, отыскав девочек под ворохом вонючих шкур.
Крикса истекла кровью и умерла к вечеру следующего дня, но её старшая сестра выжила. Она перенесла изнурительное путешествие по морю и вместе с другими пленниками попала на невольничий рынок. Её купил богатый старик из новых патрициев, выбрав из десятка выставленных на помосте девушек. Работорговец сорвал остатки лохмотьев, которыми пленница прикрывала свою наготу, чтобы покупатель мог хорошенько её рассмотреть. Не в пример восточным народам, римляне не пеклись о невинности рабынь, поэтому пережитое насилие не сказалось на цене живого товара. Кликнули старуху, которая подтвердила, что у девушки нет внутренних повреждений и она может делить ложе с мужчиной. После этого, удовлетворившись лишь беглым осмотром, римлянин отсчитал торговцу назначенную сумму и тот передал девушку новому владельцу.
Так Дария попала в дом к Мантеллам. Жена главы семейства скончалась больше десяти лет назад, единственный сын Юлий Корнелий недавно надел мужскую тогу. Желая отпраздновать это знаменательное событие, отец решил сделать молодому человеку подарок и преподнести ему Дарию. После длительного путешествия, отнявшего у нее последние силы, девушка выглядела донельзя измученной и худой и едва держалась на ногах. Видя её состояние, хозяин позвал домашнего лекаря и велел ему приготовить для Дарии бодрящие снадобья. Несколько дней она ничего не делала, только отдыхала и восстанавливала силы. Ей не разрешалось покидать комнатушку в помещении для рабов, и она проводила все дни, лежа на узкой деревянной скамье, ела и спала и пила настои, которые варил для нее лекарь. Когда она достаточно ожила, чтобы отправиться в бани, Мантелл показал её сыну.
Подарок отца пришелся молодому патрицию по душе. Дария очаровала его с первого взгляда, и он взял её на ложе в ту же самую ночь и с той поры не отпускал от себя. Положение любимицы сына хозяина и его постоянной наложницы поначалу казалось выгодным и даже приятным. К Дарии относились лучше, чем к остальным рабам, не нагружали тяжелой работой и хорошо кормили. Ей разрешалось бывать в домашних банях, а не посещать раз в месяц общественные. Юлий Корнелий дарил ей одежду и украшения, был с нею ласков и великодушен. И как мужчина патриций не вызывал у нее отвращения, впрочем, желания он тоже не пробуждал. Дария никогда не перечила своему господину, шла к нему по первому зову и старалась удовлетворить любые желания и прихоти. Со временем, сойдясь ближе с другими обитателями дома и найдя среди них друзей, она узнала, что многие хозяева охотно делятся рабами с гостями, превращая пиры в непристойные оргии. Услышав об этом, Дария содрогнулась от ужаса и возблагодарила богов за то, что Юлий Корнелий не мог перенести даже взгляда, брошенного кем-то из посторонних мужчин на его личную рабыню. Он бы не позволил никому из них коснуться Дарии, давая понять, какое привилегированное положение она занимает в его сердце и доме.
Но пришло время, когда эта избранность легла камнем на пути к её счастью с Аргусом Сципионом. То глубокое, страстное чувство, какое питал к ней сенатор, налагало на рабыню оковы более крепкие и тяжелые, чем те, что выковал для нее кузнец, когда она впервые переступила порог семейного гнезда Мантеллов.
Никто здесь не носил ошейника с именем владельца, но все рабы получили от хозяина клеймо:  выжженную пониже правой лопатки букву «М», а рядом с ней – символ бога Меркурия, покровителя Юлия Корнелия. Избавиться от него не представлялось возможным, разве что срезать лоскут кожи, оставив уродливый шрам. Но стоит кому-то увидеть его, и всякому станет ясно, что перед ним бывший раб, возможно, беглец, если у несчастного не окажется при себе бумаги, подтверждающей, что он вольноотпущенник.
Наказание за бегство от хозяина – пытки и жестокая смерть, и сама мысль о нестерпимых мучениях внушала Дарии дикий страх. Но с каждым днем ей становилось труднее скрывать свою тайну, и речь шла не о встречах с Аргусом Сципионом, о нет… Самую страшную тайну молодая женщина хранила под сердцем – это ребенок, зачатый ею от Юлия Корнелия.
Боги словно в насмешку послали ей дитя в то время, как она уверовала в возможность счастья с Аргусом Сципионом. Хозяйка Дарии, Октавия Друзилла, обещала ей свою помощь, и бедная девушка лишь искала подходящего случая, чтобы сообщить радостное известие возлюбленному. Но странные приступы утренней тошноты и мучительные спазмы в желудке, стоило ей уловить запах жареного мяса, навели на мысль о болезни. Боясь признаться кому-либо в своем недуге, Дария все-таки сумела пересилить страх и заглянула в каморку к Кастулу, прося сирийца осмотреть её. Внимательно выслушав девушку, лекарь зачем-то взял её за руку и, опустив свои лишенные ресниц веки, долго считал пульс. Потом сунул в руки ночной горшок, отвел за полотняную ширму и велел в него помочиться. Когда красная от смущения Дария встала, сириец бесцеремонно отобрал у нее горшок и, окунув в его содержимое кончики пальцев, сунул в рот, пробуя мочу на вкус. Нахмурился и выплеснул горшок в распахнутое окно.
- Я больна? – робко осведомилась Дария, сплетая и расплетая дрожащие пальцы.
- Вовсе нет, ты совершенно здорова, - отозвался сириец, поглядев на девушку с непонятной жалостью.
- Я не понимаю тебя… Эта дурнота…
- Проистекает из твоего состояния, - оборвал её лекарь. – Ты носишь дитя.
Дария смертельно побледнела и со сдавленным воплем  схватилась за горло.
- Ты удивлена? Девушка, ты ведь по-прежнему делишь ложе с нашим господином? Он еще сильный и крепкий мужчина...
- Но боги не даровали ему детей ни от одной из женщин!
- Тогда радуйся, что именно тебя они решили благословить.
«Нет, это не милость богов, а проклятье», - так думала Дария, когда, пошатываясь, на ослабевших ногах, брела через атриум в кухню. Злой рок, довлевший над нею с того самого дня, как римляне напали на её родное селение и сожгли всё дотла. Родные боги отвернулись от нее в тот же час, когда она вместо того, чтобы покончить с собой после совершенного над нею насилия,  выбрала жалкий жребий рабыни. Из свободного человека сделалась вещью, игрушкой в чужих руках, покорной и безотказной.
Впервые Дарии стало горько – но не от жалости к себе, не от стыда, а от ненависти, поднимавшейся из самых глубин её существа. Вместе с ненавистью в ней проснулся и стыд. Оказавшись в пустой комнате, она задернула за собой занавеску, сбросила на пол одежду и принялась водить ладонями по обнаженному телу. Это тело возбуждало страсть в Юлии Корнелии, эту грудь он любил ласкать, на ней засыпал, уложив тяжелую, с проблесками седины, голову. Эти бедра сжимал, прежде чем широко развести в стороны и вонзиться в покорное ему тело. Она ни разу не отказала ему, не отвернулась, не посмела признаться, что не желает его как мужчину, что равнодушна ко всем ласкам, словам и подаркам, что страстно хочет лишь одного – чтобы он даровал ей свободу и отпустил от себя.
Римлянин использовал её, как ночную вазу, наряжал, словно куклу, в платья жены, шутил, что подумывает сделать своей госпожой, законной супругой. Она – и жена, уважаемая всеми матрона? А что же Октавия, как поступят с ней? Обвинят в измене, прилюдно осудят, казнят? Или тихо задушат в постели, подложив рядом мертвого раба? Такие дела не требуют ни расследования, ни судей, это дело семейное. Дело фамильной чести.
Подумав об этом, Дария покачала головой и обняла себя под грудью.
Для Юлия Корнелия она – его собственность, любимая вещь, которую он скорее изуродует и сломает, но не позволит другому ею владеть. Если в доме прознают, что Дария беременна, об этом немедленно донесут хозяину, и только богам ведомо, что случится тогда. Ясно одно: Аргуса Сципиона ей более не увидеть. Да римлянин и сам откажется от нее, когда узнает, что она носит дитя Мантелла.
Отчаяние затопило её, заставив согнуться пополам, и вырвалось наружу сдавленными рыданиями.
Когда слезы, наконец, иссякли, желудок вновь мучительно сжался, и к горлу подкатила тошнота. Дария зажмурилась, пытаясь побороть неприятные ощущения, но едва ей это удалось, как ледяной озноб продрал по спине: в это время в комнату неслышно вошла хозяйка дома. Дария вскочила, но содержимое желудка тут же сделало новый кульбит и, боясь, что её вырвет прямо под ноги госпоже, девушка прижала ладонь ко рту.
- Госпожа… - пролепетала она, затравленно глядя на Октавию. - Госпожа, это, наверное, из-за винограда, который я вчера съела… Меня тошнит, умоляю, простите!
Чувствуя, что не вытерпит, девушка метнулась в угол и согнулась над стоявшим там горшком. После рвоты ей стало немного легче и, вытерев вспотевшее лицо, она повернулась к Октавии. Та возвышалась над нею, будто карающее божество, обещающее жестокое наказание за совершенный грех.

Отредактировано Jared Gale (2016-07-08 22:21:35)

+1

9

[NIC]ОКТАВИЯ ДРУЗИЛЛА[/NIC]
[AVA]http://i77.fastpic.ru/big/2016/0627/d5/1bc5fc844a1ac006449852c794bdabd5.jpg[/AVA]

Октавия Друзилла родилась в своей семье, в этом мире женщиной – и это было ее настоящим проклятием, так как никаких прав она не имела. Лишь только ее титул в обществе мог дать ей образование и умение держать себя на общественных приемах. Во всем остальном ее судьба зависела всегда он мужчин ее семьи. С этим она не смогла смириться до сих пор. Но вместе с этим Октавия была очень умной и хитрой женщиной. Настолько, что смогла избежать наказания за отравление своих двоих мужей, смогла, как змея вывернуться из рук правосудия, которое наверняка бы настигло ее, не будь она настолько хитра и изворотлива. Октавия умела молчать и держать все тайны при себе. В обществе она всегда больше молчала, отвечая лишь на вопросы и взвешивая при каждом ответе свои мысли и то, что хочет сказать. Она внимательна и хорошо умела изучать людей, различать жесты, взгляды, а особенно то, как человек врет. И сейчас, смотря на бледное, как мел лицо Дарии, видя,  как метаются ее глаза, боясь остановиться на лице госпожи, видя, как дрожат у той руки, Октавия понимала моментально – Дария ей врала. Она боялась, она чего-то до ужаса боялась, словно какая-то тайна несла для нее смертельную опасность. Октавия мгновение не понимала, услышав ее слова в том, что может быть такого страшного в том, что служанка попросту отравилась. Почему она не позвала лекаря? Почему не обратилась лично к ней за помощь? Дария была любимицей Юлия, и каждый был обязан смотреть за здоровьем рабыни, даже она Октавия, должна была прийти на помощь, если это понадобилось. Но за весь этот день Дария ни разу к ней не подошла, до нее ни разу не дошли слухи о том, что рабыня больна и плохо себя чувствует. Девушка пряталась, в своей комнате, по дому, она бегала от Октавии специально, это было ясно как белый день. А могло это случиться только в одном случае. Осознание того, что ее догадки правдивы, ударили по голове Октавии, словно тяжёлый камень, и женщина даже пошатнулась, чувствуя,  как земля уходит из-под ног. Она не слышала слабые бормотания Дарии о том, что она отравилась виноградом. Ведь эта была ложь! Самая настоящая ложь! Дарию кормили со стола господина и госпожи, а вчера они оба ели этот виноград, но никакого недомогания Октавия не ощущала, да и Юлий покинул дом в полном здравии.
Октавия была на сто процентов уверена в том, что Дария носит ребенка, что она сама только недавно узнала об этом известии, и ужасалась, страшилась встречи с Октавией, что было совершенно верно. Дарии нужно было увидеть Юлия первым, рассказать ему эту радостную весть, что бы из ее уст он услышал об их ребенке, но Юлия не оказалось в доме, и Октавия вовремя услышала тихие стоны этой женщины. Дария в приступе рвоты метнулась к углу комнаты, и ее согнуло над горшком, от чего желудок Октавии тоже сделал кульбит,  и в глазах потемнело, затмевая остатки разума. Как только девушка подняла бледное лицо, женщина сделала несколько шагов, почти прижимая рабыню своим телом к стене.
- Ты… - Она зашипела как дикая кошка, словно на ее детей посягнули охотники. У Октавии не было детей, но за ту семью, которую она только что обрела, она была готова отдать все. Она буравила глазами рабыню и наложницу мужа и не могла понять почему? Зачем Дария так поступила. Осознание медленно вплывало в голову, мысли меняли одну за другой, и Друзилла отчетливо понимала, что Дария ее предала. Она усыпляла ее бдительность своими речами о прекрасной и светлой любви, она воспользовалась тем, что госпожа обмякла и думала только о том, как бы вернуть расположение мужа. Она раскрыла перед ней свою душу, рассказала, что хочет вернуть любовь супруга. Она сказала, что поможет Дарbи найти счастье и любовь. Она обещала ей помочь. А вместо этого, что она получила? То, что сейчас имела перед собой. Девушку, которая внутри себя носит ребенка, который может разрушить все, даже не появившись на свет.-  Ты смеешь мне врать? После всего, что я для тебя сделала, после всего, что обещала, ты имеешь наглость мне врать, Дария? Я не дура, я знаю, отчего тебе плохо. Я знаю, что в твоем животе живет существо, которым ты хочешь завладеть моим супругом и занять мое место. Давно ты это придумала? – Рабыня что-то замычала и заметалась по стенке. Рука Октавии вздернулась вверх, и сильные пальцы женщины сомкнулись на тонкой шее Дарии, словно петля, стягивая и лишая воздуха. Друзилла буровила глазами девушку, не отпуская ту ни на секунды. Хоть она и была в возрасте, но тело ее было крепко, она была крупнее худенькой рабыни, и ей ничего не стоило держать ту за шею, чтобы она не смогла вырваться. Октавия заглянула в глаза полные ужаса и отчаяния. С первых дней появления ее в этом доме, все пошло наперекосяк. Именно с ее появления, Октавия поняла, как сильно ревнует мужа. Как мучается, когда он принимает ее своих покоях. Рабыню, а не жену. Она ненавидела Дарию за то, что он дарит ей нежные поцелуи, заботится и печется о ней, что не делает ради жены. Ее бил озноб, когда Дария рассказывала ей,  что с ней делает супруг. Как обнимает, как целует, как называет своей госпожой. В голове начинало шуметь, и ей хотелось уничтожить женщину прямо здесь и сейчас. И вот она сжимает пальцы на ее шее, наверняка оставляя синяки на темной коже, и едва держится, чтобы не переломать ей позвонки на шее. Все это время Дария была дома и никуда не отлучалась без Октавии. Женщина была в этом уверена на сто процентов, она просто не могла видеться с Аргусом, но в тоже время Юлий звал ее к себе несколько раз. Достаточно, для того, что бы зачать ребенка. Остатки сомнений улетучились. Это был ребенок ее мужа.  Ребенок, которым не одарили Боги ее. – Шлюха! – Октавия резким движением руки отдернула от себя девушку, отбрасывая, словно ненужный мусор, и та не удержавшись на ногах, упала на пол, громко вскрикнув. Октавия мало что соображала, перед глазами плясали картинки того, как Юлий обнимает Дарию за плечи и говорит о том, что она смогла подарить ему наследника, смогла прорастить в себе его семя, что не смогла сделать его жена. Что теперь она ему не нужна, что теперь она отправится в ближайшую канаву. Что теперь госпожой этого дома будет она. Та, кто смог родить ему ребенка.
- Ты плела мне о своей несчастной любви, вынашивая этот план. Ты посмела мыслить о том, что бы сдвинуть меня. Ты видела себя уже в роли хозяйки этого дома, ведь так, Дария? Только ты забыла подумать о том, что я та, кто отравил двоих своих мужей. Я и глазом не моргнула, подливая в их бокалы яд, и травя их медленно, но верно. Как ты посмела надеяться, что сможешь меня обхитрить? – Октавия надвигалась на девушку, которая пыталась отползти от нее и что-то судорожно бормотала, глотая тошноту и слезы. Октавию сейчас ничего не могло остановить, она не видела и не слышала ничего кроме звона в ушах. Ярость, гнев плескался с краев чаши, затопляя все. Пожар, который сносит все на своем пути, оставляя только пепелище. – Я вырежу этого ребенка у тебя из живота и вышвырну на съедение своей кошке. – Октавия резко остановилась, завидев, как Дария спохватилась и скрестила руки на животе, словно желая огородить от нее ребенка, словно защищая в первую очередь его, а не себя. Свою надежду на благополучное существование. Утробный вой вырвался из груди Октавии?  и мир окончательно померк в кровавом зареве. 
Первый сильный удар пришелся именно по ладоням Дарии, от чего она закричала и раскинула руки в стороны, пытаясь уйти от ударов. На этот раз Октавия не промахнулась, удар пришелся ровно по животу девушки, заставляя ту захлебнуться криком боли, выбить воздух из груди и почти лишив сознания.  Ярость, ужас и отчаяние двигали Октавией,  не давая ей и минутной возможности на то, что бы думать. Она снова и снова наносила удары по животу, плечам и поясницы девушки, которая каталась по полу словно уж, который пытается уползти в сторону от мучителя. Ей хотелось нагнуться к ней, вырвать волосы с корнем, расцарапать лицо и вырвать глаза и язык, превратить ее в кровавое месиво, изуродовать до такого состояния, чтобы никто не посмел посмотреть на нее.  Но самые сильные удары приходились по животу и пояснице, словно она желала выбить из нее этого ребенка. Кровавый след тянулся за Дарией, когда она пыталась отползти, и ее запах дурманил Октавия. Она словно хищник, который настиг свою жертву и не может остановиться. Она била до тех пор, пока крики утихли, и Дария почти не потеряла сознание, выплевывая кровавые слюни и хрипло дышала, почти неслышно. Кровь была повсюду, на полу, на платье ее и рабыни, и лишь когда отдалённо Октавия услышала торопливые шаги, она резко остановилась, поворачивая голову к двери. Быстро нагнувшись, она впила пальцы в волосы девушки, которая уже не могла сопротивляться и вздернула окровавленное лицо.
- Запомни, Дария. Никто никогда не встанет на моем пути. Даже ты. Молись, что бы этот ребенок выскользнул вместе с той кровью, что я выбила из тебя, иначе тебя ждет участь  страшнее этой. – Она откинула обессиленную Дарию в сторону и быстро вышла за дверь, лицом к лицо столкнувшись со смотрителем дома. Его глаза были полны ужаса и волнения. Она уставился на Октавию, как на ужасное существо. И только сейчас женщина поняла, что сама была вся в крови, растрёпанная и бледная как полотно.
- Что-то случилось, госпожа? Я слышал крики! Поэтому поспешил сюда!
Октавия чуть нагнула голову в сторону и как-то сумасшедше улыбнулась, смотря в глаза смотрителю их дома.
- Дарии не здоровится. Вызови для нее лекаря и проследи лично, что бы с ней было все хорошо. Если  с ней что-то случится, ты сам знаешь, какое наказание тебя ждет от нашего господина. – Оставив молчаливого смотрителя наедине со своими мыслями, Октавия обошла его и двинулась в сторону своих покоев. Поднимаясь по лестнице, она услышала задушенный и испуганный крик. Согнувшись пополам на лестнице, женщина еле преодолела приступ тошнотворной рвоты. Через несколько минут всему дому станет известно об избиении, и верные слуги поспешат оповестить об этом Юлия, как только он окажется дома, значит она должна была оказаться возле него первее, чем он окажется рядом с Дарией.
Добравшись до своих покоев, Октавия быстро обмылась, смывая с себя кровь и эту тошнотворную вонь. Расчесалась сама и надела новое платье. Она вскинула голову, когда услышала крик о том, что вернулся господин,  и быстро вышла из покоев, останавливаясь у небольшого балкона, всматриваясь в то, как Юлий появляется во дворе. Рядом  с ним уже стоял смотритель и что-то шептал ему на ухо. Октавия даже с такого расстояния увидела, как посерело лицо супруга, и он метнулся в сторону лестницs. Сделав несколько шагов перед и вправо, Октавия спустилась по лестнице, останавливаясь по середине, преграждая дорогу Юлию. Она боялась гнева мужа, но она была уверена в том что сделала. Она знала, что скажет в лицо тому, кто сейчас готов ее убить.

+1

10

[NIC]Юлий Корнелий Мантелл[/NIC][AVA]http://sf.uploads.ru/yjvYi.jpg[/AVA]Возвращение императора в Рим было обставлено с величайшей помпой. Нерон въезжал в город словно триумфатор, победивший в изнурительной и долгой войне, и всё это благодаря стараниям его жены Поппеи Сабины. Побеседовав с сенатором Мантеллом, Божественная Августа не стала терять времени даром и приказала тотчас начать приготовления к путешествию в Анций. Она выехала наутро в сопровождении многочисленной свиты и приближенных к ней халдеев и магов, которых повсюду возила с собой. Через два дня Поппея встретилась с супругом и с облегчением узнала, что тот совершенно здоров и бражничает с горсткой ближайших друзей. Пока рабы распаковывали привезенные вещи, императрица пожелала принять солнечную ванну на открытом балконе, выходившим в сторону моря. Свежий ветер, долетавший оттуда, помогал избалованной римлянке перенести духоту знойного дня. Обнаженная, она нежилась в лучах ласкового средиземноморского солнца, когда к ней явился посыльный от императора с приглашением посетить пир, устроенный в её честь. И хотя Поппее не хотелось даже шевелиться, невозможно было ответить Нерону отказом, поэтому она велела передать принцепсу, что скоро присоединится к нему в триклинии и молит дать ей время, дабы предстать  перед божественным взором в достойном виде.
Обед затянулся, плавно перетекая в обильный ужин. Нерон к тому времени был уже изрядно пьян и порывался делом доказать императрице, что в разлуке с нею не знал других женщин, предаваясь добровольному целибату. Поппея лишь улыбалась в ответ и сторицей возвращала возлюбленному его признания и поцелуи. Она была осведомлена о его развлечениях и ждала, когда он сам пожелает рассказать о них и похвастаться любовными подвигами. К приезду императрицы число обесчещенных Нероном девушек исчислялось десятками, но никто из жителей не осмелился подать жалобу отцам города. И всё же Поппея велела созвать знатных и состоятельных горожан во дворец и вручить всем подарки. Черни полагались обычное в таких случаях угощение и развлечения, до которых весьма охоч всякий сброд; по совету жены Нерон велел устроить в Анции игры. Несколько дней в местном театре устраивались гладиаторские бои и травля, а на ипподроме были организованы скачки. Фортуна улыбалась Нерону, его цвета  выигрывали четыре дня подряд, так что он даже велел наградить возницу.
В одну из ночей, лежа без сна на крыше дворца рядом с Поппеей, он сказал жене, что в самом деле очень по ней тосковал. Его слова тронули императрицу: она чувствовала, что признание далось ему нелегко. На мгновение она снова увидела в нём того пылкого юношу, который грезил о подвигах и военной славе и мечтал превзойти самого Августа. Что ж, потомки и впрямь не забудут правление Рыжебородого, но какими словами станут его вспоминать? Деяния Нерона способны ужаснуть и самого черствого человека, его имя вызывает ужас и наполняет страхом сердца, заставляя вспомнить тиранию Тиберия и Гая Калигулы.
Поппея видела, что муж начинает скучать и постаралась навести его на мысль о возвращении в Рим. Народ желает лицезреть божественный лик своего императора, говорила она, отдыхая после бурных объятий, и надеется, что с его приездом веселье и благоденствие вернутся на улицы. Ни одна комедия не заставит людей улыбнуться, ни одна трагедия – плакать, если на сцене не блистает великий Нерон. Любое другое исполнение кажется пресным зрителям, избалованным гениальной игрой императора. Владельцам театров грозит разорение…
Нерон со снисходительной улыбкой слушал жену. Что поделать, если скромность не позволяет ему вытеснить с подмостков тех, кто надеется снискать расположение взыскательной публики. Кто он такой, чтобы мешать им, особенно, если боги наделили их талантом, а сами они с помощью достойных учителей отточили свое мастерство?
Всё это так, мягко возражала божественная Августа, однако народ не желает посещать представления и требует, чтобы для них играл сам император. Было бы жестоко лишить их такого удовольствия, ведь кто знает, к каким последствия это может привести.
Последнее и стало решающим аргументом, перевесившим чашу сомнений Агенобарба. Опасаясь народных волнений, он приказал приближенным готовиться к возвращению в Рим. Поппея осталась довольна собой; ей не слишком нравился Анций, с которым у нее были связаны тяжелые воспоминания, и она стремилась сколько возможно сократить пребывание здесь.
Часть пути Нерон проделал верхом, а затем, утомившись, пересел в паланкин к жене. Поппея не скучала, путешествуя в закрытых носилках вместе со своей рабыней. Девочка была смышлена не по годам и необыкновенно хороша собой: даже Нерон отмечал, что она весьма интересна. Вместе они долго ласкали молоденькую рабыню, завязав ей рот и глаза, а после, пресытившись, во время одной из стоянок отдали девушку преторианцам. Поппея часто так поступала, гася любые подозрения, могущие возникнуть у мужа. Она не хотела, чтобы император сомневался в своей мужской привлекательности или, что гораздо хуже, в её любви. Это могло быть слишком опасно и, зная об этом, Поппея прилагала немало усилий, чтобы скрывать растущее отвращение к Нерону. С каждым разом ей становилось всё тяжелее изображать удовольствие, но муж этого, к счастью, не замечал.
Рабыни, которых Поппея брала в постель, сменяли друг друга со скоростью калейдоскопа, и ни к одной она не привязывалась, боясь, что об этом тотчас донесут императору. Потеряв в одночасье всё, что имела, всё, что считала своим, Поппея Сабина научилась быть осторожной. Маска равнодушия настолько приросла к ней, что стала её настоящим лицом, а сердце давно превратилось в кусок гранита. Она лишь продолжала испытывать вожделение, но не любовь – это чувство вытеснила жажда мести, неугасимым пламенем сжигавшая душу. Она корчилась в этом огне, не сгорая, как тот куст, вспыхнувший на пути одного израильтянина, пасшего овец у подножия горы Синай.
На её счастье, Нерон был слишком увлечен собой, чтобы замечать ненависть, какую испытывала к нему собственная жена, не говоря уже о растущем недовольстве среди народа и знати. Сенаторы тихо роптали, но всадники и чернь открыто возмущались новыми налогами и казнями. Боясь бунта и имея перед глазами красноречивый пример Гая Калигулы, павшего жертвой заговора, Нерон старательно затыкал рты недовольным: сенаторам он делал щедрые подарки, но давая одной рукой, другой отнимал, рассылая вчерашним  друзьям приказы покончить жизнь самоубийством и отдать имущество казне или лично императору. Многие из состоятельных всадников получали от него звание сенатора и вливали свежую кровь в одряхлевшую аристократию, вызывая недовольство тех, кто гордился своим происхождением от основателей Рима. Ему казалось, он окружает себя надежными сторонниками, которые защитят его в случае бунта, но упускал из виду, что пурпурная полоса на тоге не давала носившему её той защиты, на какую он был вправе рассчитывать.
Успокоить чернь оказалось легче всего: празднества, затеваемые Гаем Софонием при одобрении императора, следовали одно за другим нескончаемой чередой. Гладиаторские бои, звериная травля, навмахии, живые картины, кровавые казни – всё это не оставляло простора для недовольства, подсекало его на корню. Не боясь голода, избалованные частыми раздачами хлеба и вина, люди восхваляли Нерона и требовали от него только новых ошеломляющих зрелищ.
Все ждали, что по возвращении в Рим тоска императора рассеется, однако этого не произошло. Всемогущий принцепс смертельно скучал, и его хандра усиливалась с каждым днем. Он блуждал по дворцовым покоям с несчастным и кислым лицом, обиженно поджав маленький рот, раздражался по пустякам, причем гнев охватывал его внезапно, и от бешенства глаза наливались кровью и выкатывались из орбит, а толстая шея пугающе багровела. Рыжая борода топорщилась и даже волосы на голове, под венцом из золотых лавровых листьев, казалось, вставали дыбом. Нерон кричал и топал ногами, сотрясаясь всем своим огромным телом, и угрожал окружающим  чудовищной расправой. Несколько раз приближенным удавалось успокоить императора, но раздражение не покидало Нерона и настойчиво искало выхода.
В конце концов, использовав все доступные средства и не достигнув желаемого результата, Гай Софоний обратился за помощью к Поппее Сабине. Та внимательно выслушала его и обещала разузнать о причине тоски императора.
Случай скоро представился.
Застав в один из дней императора стоящим в одиночестве на широком балконе и обозревающим с вершины холма раскинувшийся у подножия Рим, Поппея неслышно подошла сзади и положила руку на плечо мужу. Нерон долго смотрел вдаль, ничего не говоря, а потом обернулся и, взглянув на молчавшую Поппею, спросил:
- Что ты видишь?
Она помедлила, желая понять подоплеку вопроса, и осторожно ответила:
- Вечный город.
Рот Нерона дернулся в горькой усмешке.
- Этот город будет стоять даже после того, как я умру. Август хвалился, что взял Рим глиняным, а оставляет его мраморным. А чем стану гордиться я?
Поппея молчала, чувствуя, что Нерон как будто подталкивает её к чему-то, дает ей какую-то мысль.
- Твоя поэма о гибели Трои
- Да-да, моя поэма! – нетерпеливо повторил император. – Поэма, которую я никак не могу закончить. Я словно бедняк, хожу вокруг дома богача и заглядываю в окна, надеясь  разглядеть убранство комнат. Это должна быть величайшая песнь, которая затмит творения Гомера, а на деле выходит жалкая побасенка, недостойная таланта, которым меня наделили боги. О, если бы я мог своими глазами увидеть сон, какой привиделся однажды Гаю Петронию!
Воскликнув так, император в отчаянии сжал тяжелые кулаки.
Поппея, сощурившись, смотрела на золотистое марево, повисшее над крышами домов и храмов. От него рябило в глазах и хотелось зажмуриться или отвернуться. Вместо этого женщина опустила руку и, приблизившись к мужу, прошептала ему в ухо:
- Ведь ты сам бог, мой господин. В твоей власти превращать сны в явь…
- О чем ты тут бормочешь? – хрипло спросил Нерон, поворачиваясь к жене.
Присыпанные золотой пудрой ресницы дрогнули, скрывая темный вязкий взгляд, а яркие губы раздвинулись в хищной полуулыбке.
- Оставь тягостные мысли, мой господин. Я давно не видела тебя и провела немало дней в тоске… Раздели со мной сегодняшнюю трапезу, прошу тебя.
Взяв его за руку, она положила широкую ладонь себе на грудь. Император ухмыльнулся и сжал пальцы. Было больно, но Поппея стерпела. 
Во время обеда она выискивала лучшие куски и подкладывала мужу на тарелку и следила, чтобы его кубок всегда был полон. Когда Нерон основательно захмелел, она уговорила его перейти в спальню и с помощью слуг уложила в постель, а сама послала служанку за Гаем Софонием. Тигеллин явился незамедлительно, и к этому моменту у Поппеи был готов план.
Когда она рассказала о своем замысле Тигеллину, тот поначалу не поверил.
- Это слишком опасно, - повторил он, но императрица только усмехнулась.
- Неужели я слышу в твоем голосе страх, Гай Софоний?
- Я опасаюсь восстания, моя императрица. Народ придет в ярость, и его невозможно будет усмирить.
- Глупости, - оборвала его Поппея, повелительно подняв руку. – Ты говоришь как трус, Гай, и разочаровываешь меня. Император страдает уже много дней, а ты отказываешь сделать то единственное, что может избавить его от мук. По-моему, это следует расценивать как предательство.
Тигеллин по-бычьи нагнул голову. Взглянув в бесстрастное лицо Поппеи Сабины, он убедился, что решение уже принято, и ему остается лишь согласиться, взяв на себя заботу о безопасности императорской четы. Дело, задуманное Поппеей, грозило всем им неисчислимыми бедами, но отказаться он не мог.
- Я обо всем позабочусь, - сказал он наконец, и императрица удовлетворенно кивнула.
Она не сомневалась в поддержке Гая Софония, хотя бы ему пришлось рискнуть ради этого жизнью. Тигеллин слишком боялся впасть в немилость к Поппее, чтобы по-настоящему возражать против составленного ею плана. Она была достаточно коварна и могла настроить против него императора, поэтому Гай Софоний оставался её неизменным и верным сообщником. И, признаться, до сих пор ни разу об этом не пожалел, поскольку Поппея умела быть благодарной.

Расставшись с Поппей, он направился прочь из дворца, чтобы отдать необходимые распоряжения, но по пути ему встретился Юлий Корнелий Мантелл, его давний союзник в Сенате. Замедлив шаг, он подошел к сенатору, и мужчины дружески обнялись. Они не видались с того дня, как Юлий Корнелий оставил Рим и отправился с императором в Анций. Слухи о трагической гибели сенатора Юла успели дойти до ушей вездесущего Тигеллина, и он был восхищен ловкостью, с какой Мантелл обставил дело.
- Итак, я могу тебя поздравить, мой друг? – сказал он, улыбаясь, и похлопал сенатора по широким плечам.
Мантелл сделал вид, что не понимает, о чем идет речь, но по мелькнувшей усмешке было ясно, что ему приятна похвала профессионального убийцы и интригана, каким был Гай Тигеллин.
- Что император? – спросил Мантелл, давая понять, что идет к Нерону.
Его собеседник сокрушенно качнул головой:
- Всё хандрит. Жалуется, что его оставила муза и заливает горе вином.
Сенатор чуть заметно поморщился.
- Советуешь не беспокоить его сегодня?
- Лучше тебе заглянуть к нему в другой день, - кивнул Тигеллин и, убедившись, что их не подслушивают, тихо прибавил: - Ты не думал съездить куда-нибудь в ближайшие дни? В Риме дурной воздух, возьми семейство и уезжай из города. Проведи пару дней на вилле подальше отсюда…
Выслушав приятеля, Мантелл сдвинул брови, и морщины, избороздившие его длинное худое лицо, стали резче и глубже.
- Странный совет для того, кто только что вернулся в столицу, ты не находишь?
- Я только забочусь о здоровье хорошего друга, - так же тихо произнес Тигеллин и, заметив, что к ним идут с намерением заговорить, сказал уже громче, растянув бесцветные губы в улыбке: - Я прикажу вынести свалки за городские стены, из-за горящего мусора я которую ночь не могу сомкнуть глаз. Рад был увидеть тебя, но прости, я спешу.
Тотчас уйти Гаю Софонию не удалось, едва он отвернулся от озадаченного сенатора, как его тут же обступили многочисленные просители.
Пробормотав что-то на прощание, Юлий Корнелий развернулся и пошел обратно. На лестнице его поджидал верный Барка. Удивленный, что хозяин возвратился так скоро, он вскочил, но сенатор молчал, погруженный в раздумья. Странные речи Тигеллина не выходили у него из головы, в его словах ему чудился какой-то скрытый смысл, и это беспокоило Мантелла.
Он знаком велел телохранителю следовать за ним, и до самых ворот дома сенатор не проронил ни слова.
Барка дважды ударил в дверь кулаком и крикнул, сообщая о приходе хозяина. Стоя во дворе, римлянин увидел бегущего к нему Сервия. Управляющий был бледен, и одно это вызывало тревогу. Остановившись в шаге от сенатора, вольноотпущенник опустил голову и срывающимся голосом поведал о несчастье, случившимся с Дарией. По мере того, как Сервий рассказывал, краски уходили с лица Мантелла, сердце наливалось свинцовой тяжестью. Он закрыл глаза, слыша ужасающий грохот в ушах, а когда открыл их, то увидел, что управляющий глядит на него с неподдельным ужасом, и его бескровные губы жалко подрагивают.
Ярость затопила его, стиснула огненным ошейником горло, мешая дышать. Он захрипел и рванулся вперед, отталкивая с дороги Сервия. Барка устремился за хозяином, надеясь увидеть Дарию и узнать, как сильно она пострадала. Он по-своему нежно любил эту не по годам серьезную неулыбчивую девчушку, попавшую к Мантеллам еще ребенком и в юном возрасте познавшую всю горечь и несправедливость жизни. И он не мог взять в толк, что такого могла сделать Дария, чтобы навлечь на себя гнев госпожи и жестокие побои, из-за которых ей теперь нужен лекарь.
Но не успели они войти в дом, как навстречу им вышла сама хозяйка. Госпожа была белее мела, но полна решимости тут же поговорить с супругом. Не боясь его ярости, готовой обрушиться на нее, подобно огненной лаве, она шагнула вперед и преградила Юлию Корнелию путь.
- Прочь с дороги, - прорычал сенатор, хватая жену за локоть с такой силой, словно намеревался сломать ей руку. Но остановился и спросил, встряхнув Октавию, как беспомощного котенка: - Как ты могла? Как осмелилась?!

Отредактировано Jared Gale (2016-07-24 21:53:36)

+1

11

[NIC]ОКТАВИЯ ДРУЗИЛЛА[/NIC]
[AVA]http://i77.fastpic.ru/big/2016/0627/d5/1bc5fc844a1ac006449852c794bdabd5.jpg[/AVA]

Когда Дария попала в дом Мантеллов, Октавия приняла этот подарок от своего супруга. Она тепло относилась к рабыне, которая прекрасно понимала, какая судьба уготовлена ей. Октавия восприняла еще совсем юную девушку чуть ли не как собственную дочь. Она верно прислуживала, опускала глаза перед ее взором и была послушна. Присутствие Дарии не мешало Октавии, более того эта девушка была очень часто рядом, ей она доверяла уход за собственными рыбами и садом. Они часто вместе оставались наедине, и девушка рассказывала ей какие-то истории, радуя госпожу своими рассказами и голосом. Октавия улыбалась, смотря на эту тихую девочку, которая порой с ужасом смотрела во все глаза на грациозную кошку, которую Октавия сама выгуливала. В ее глазах читался нескрываемый ужас и восхищение грациозным животным. Такой же взгляд Друзилла видела и на себе. Она видела, что Дария боится ее, восхищается и трепещет перед ней. Потому ли что она была ее госпожой, или слухи о ее личности достигли слуха и этой юной и невинной девушки. Октавия не могла заглянуть в разум Дарии, но всегда ощущала странное влечение к этой девочке, теплое и радостное, словно в их доме появился кто-то, кто мог разделить с ней ее одиночество. Остальные рабы боялись Октавию как огня, и старались как можно чаще находиться поодаль, занимаясь своими делами. Ни один не смел проронить слова без разрешения, а если Октавия что-то спрашивала у кого-то, то каждый думал, прежде чем ответить. Каждый пытался угодить Октавии, смертельно боясь навлечь на себя гнев госпожи. Впрочем, это было обосновано, Октавия никогда не славилась мягким характером, когда речь заходила о своих подчиненных. И пусть хозяином этого дома был Мантелл, и только он, все боялись его супруги, потому что знали, что и она имеет своей вес и слушать Юлий кого-то с жалобами не станет.  А Дария отличалась умением говорить правду. Удивительно, но Октавия не злилась на это. А лишь внимательно всматривалась в тонкие черты лица этой красивой и смуглой девушки. Она слушала ее и порой даже прислушивалась к тому, что говорит Дария. А в последнее время, женщина чувствовала необходимость находится с ней, разговаривать, ведь она поведала ей истину этого существования. Да, простая рабыня, показала Октавии, что все может быть по-другому. Сказать, что женщина привыкла к своей рабыне? Да, она любила ее по своему, теплой и даже родительской любовью.
Но все начало меняться, не резко, не быстро. Медленно, как кисель, растекаясь по венам Октавии ядом ревности и ненависти. Она оказалась на голову выше самой Октавии в отношении ее супруга. Она видела и чувствовала, как дорога эта девочка Мантеллу, как он смотрит на нее, как часто зовет к себе. И если первое время, Октавия понимал, что Дария просто не может ответить отказом, что она собственность хозяина этого дома, но постепенно, женщина улавливала яркий свет в глазах Дарии. Какая-то странная надежда на то, что если она будет ближе к господину, то и жизнь ее сложится как надо. Октавия сжималась в комок, она чувствовала, как к горлу подступает тошнота, стоит ей только подумать о том, что однажды ее место займет эта девка. Октавия знала тайну, которую хранит сердце Дарии, но сейчас она сомневалась во всем, что когда-то ей сказала эта девушка. Стоило подумать о том, что эта рабыня не так глупа и невинна,  как хочет показаться. Она медленно внедрялась в их семью, медленно заволакивала сердце Мантелла своей покорностью и подчинением, давая ему делать все, что ему захочется. Все, что не позволяла Октавия, гордо вздергивая голову и смотря свысока на собственного супруга. Эта девочка воспользовалась ее откровенностью о том, что у них не сладится с супругом, о том, что ее сердце тлеет от любви, которую она не понимала. И сейчас. После всего она узнает, что Дария ждет ребенка. Октавия стиснула кулаки и зубы от ненависти и злости. Это известие ударило по женщине и по другой причине. Если это ребенок Юлия, в чем она практически не сомневалась. Дария не настолько глупа, что бы понести от своего любовника, то боги нанесли Октавии жестокий удар, осознанием того, что эта она бесплодна, что она не может зачать в себе ребенка и родить Юлию наследника. Они никогда не говорили об этом, да и сам Мантелл не затрагивал эту тему, но Октавия знала, что годы идут, и отсутствие ребенка – это очередное препятствие на пути их отношений. И сейчас. Какая-то рабыня носит его ребенка. Носила. Октавия хищно улыбнулась, исказив на лице всю свою ненависть и ярость. Выйдя из покоев Дарии, она уже четко знала, что скажет и сделает. В ней снова проснулась та Октавия, которая могла сдвинуть горы одним взглядом. Та Октавия, которой нельзя было переходить дорогу. Та жестокая женщина, которая сделает все ради того, что бы сохранить свою семью. Сделает все, чтобы никто не оказался между ними. Никогда.
Выходя из комнаты, где Октавия бросила избитую Дарию, она понимала, что гнев Юлия будет страшен, что ей придется выстоять настоящий пожар, ураган и наводнение в одном лице. Юлий трепетно относился к Дарии, он любил ее, Октавия знала и понимала это. Она знала, как боится он за нее, и это еще больше распыляло женщину, заставляя сердце сжиматься в комок в приступе тошноты. Она избавится от нее, но другим способом.  И эта сука сама подбросила ей нужный выход, перечеркнув свою же судьбу. Сейчас ей главное поймать Юлия первым. Она знала, что супруг не пройдет мимо, его гнев слишком силен, что бы пройти мимо нее. Его желание придушить ее прямо здесь и сейчас слишком завладело им, что бы он думал о чем-то другом. Так оно и получилось.
Октавия с силой сжала перила лестницы, когда Мантелл буквально взлетел к ней и оказался вплотную, смыкая сильные пальцы на ее локте, заставляя Октавия задохнуться от боли. Ощущение было такое, что он сейчас просто сломает ей руку, но женщина даже не дернулась. Она давно научилась терпеть боль, как душевную, так и физическую. Юлий, несмотря на свой возраст, был силен и крепок. Она была для него легкой игрушкой, которую можно трепать в разные стороны. Хриплый, горячий и полный ненависти голос отразился в ее голове, заставляя вкинуть голову и встретить его глаза. Но не было во взгляде Октавии страха и раскаяния, не было там и тени неуверенности в том, что она сделала. Прошла та любовь, которую она испытывала к этой девочке. Дария совершила страшную ошибку – она помыслила о том, что может занять ее место.  Тряхнув жену, как слабого котенка, он сжал пальцы сильнее, наверняка оставляя на ее тонких плечах следы от пальцев, заставляя Октавию зашипеть сквозь зубы, словно кошка, которой наступили на хвост. Она видела, что рядом мелькает смотритель дома, этот слуга был всегда рядом с Юлией, он как тень следовал за ним, и Октавию это бесило и раздражало. Она снова перевела взгляд на Юлия и уже на этот раз не отвела ни на секунду.
- Как я посмела что? Как я посмела  отбелить твою честь и честь нашей семьи? – Октавия говорила тихо, но твердо, и в каждом слове звенела злость и уверенность в своих словах. Видимо настолько сильно, что Юлий замер, услышав ее. – Отпусти меня, ты сломаешь мне плечи. – Пальцы разжались, и женщина смогла свободно выдохнуть. – Сервий, оставь нас. – Но мужчина не двинулся в места, и тогда Октавия резко развернулась к мужчине, опаляя его таким взглядом, что кажется, он даже присел. Управляющий повиновался только Юлию, но в данной ситуации идти против Октавии не осмелился. – Вон, я сказала. – Октавия рявкнула так, что задрожали бетонные стены, и Сервий вздрогнул, стараясь скорее покинуть супругов. Тишина зазвенела в ушах у Октавии, смешивая с учащенным дыханием обоих. Она знала, что Юлий находится на грани того, что бы скинуть ее с этого балкона или с лестницы, но она будет стоять на своем, как бы не повернулось. Она сделала несколько глубоких вздохов и повернулась к мужу.  Видят Боги, она хотела помочь Дарии, видят Боги, она не хотела предавать ее, но эта девушка первая ступила на тропу войны, притащив в своем чреве этого выродка. – Ты осуждаешь и обвиняешь меня во всех грехах, Юлий, видишь в каждом моем взгляде измену и предательство, но не видишь этого в окружающих тебя людях. – Она говорила тихо и спокойно, стойко выдерживая испепеляющий взгляд супруга. Она как два зверя, которые сцепились взглядом, и никто не желал сдаваться. – Ты обвинил меня в измене, ты не захотел верить моим словам о том, что Юл меня почти изнасиловал, и если бы тот человек не поспешил мне на помощь, все бы так и произошло. Тебе проще верить в то, что я мечтаю тебе изменить и избавится от тебя, ведь так, Юлий? – Она сцепила пальцы на периле лестницы, словно вот-вот упадет. Сердце гулко билось о ребра. Впервые за столько времени они затронули эту тему прям так открыто. Она затронула. – Ты был занят только этим. А знаешь ли ты, что в этот самый вечер, твоя преданная рабыня была с другим? Не знаешь. – Губы Октавии исказила злобная гримаса, полная боли и удовольствия о того выражения лица, которое возникло у Юлий. Он не верил ей, до последнего не верил. Плевать, у нее были веские аргументы.  – Она была в тот вечер с другим, мой драгоценный супруг, а  сегодня я нашла ее в своих покоях. Она корячилась от рвоты  и головокружения. В ее чреве пророс ребенок, Юлий, ребенок не от тебя! – Последние слова она почти выплюнула ему в лицо, заставляя того замереть. – Боги не дали тебе ребёнка. Не дали ни тебе, ни мне, ты брал эту девушку столько раз, сколько не брал меня. И ни один раз твое семя не проросло в ее животе. И теперь, вдруг после той встречи, она осмеливается говорить не о том, что этот ребенок от тебя!  Юлий… - Она сделала шаг вперед, хватаясь пальцами за его одежду на груди, сжимая ткань пальцами. – Если тебе плевать на твою честь и на честь нашей семьи. Если тебе плевать на то, что говорят люди о нашем доме, то мне нет. – Голос ее почти сошел на нет, и превратился в настоящее шипение змеи. Она гипнотизировала супруга взглядом и голосом, заставляя смотреть только на себя. – Я никому не позволю тебя обманывать, Юлий, никому. Даже твоей любимице. И пусть ты прикажешь меня выпороть за это, за то, что я сделала. Но будь у меня выбор, я бы снова выбила из этой суки этого выродка, и глазом не моргнула. – Она резко отпустила одежду и сделала шаг назад, так и не опустив голову. – Это все, что я хотела тебе сказать. Дария жива, ею занимается лекарь. – Она сделала несколько шагов в сторону небольшого балкона, вцепилась пальцами в парапет и еле сдержала протяжный стон, замечая,  как у нее побелели пальцы и как дрожат руки. Перед глазами все плыло, и ощущение было такое, что она вот-вот потеряет сознание. Но Октавия держалась, она смотрела вперед, чуть сгорбив спину. Она сделала, что должна была, она сделала все, что бы их семью ничто не посмело разрушить, и теперь только Юлию было решать, что с этим делать, и какое наказание должна понести его супруга.

+1

12

[NIC]Юлий Корнелий Мантелл[/NIC][AVA]http://sf.uploads.ru/yjvYi.jpg[/AVA]Для Юлия Корнелия Мантелла, римского гражданина и сенатора, «честь» и «верность» не были пустыми словами, потерявшим значение набором букв. Мантеллы заботились о чести фамилии и были верны, но лишь самим себе.  Благополучие семьи, её благосостояние – вот что составляло предмет неустанных забот главы рода. Всё прочее становилось для настоящего Мантелла ступеньками на пути к успеху и возвышению.
Перемирие, установившееся между ним и Октавией Друзиллой, было непрочным и шатким и могло рассыпаться в прах при первом же дуновении ветра. Сомнения одолевали сенатора, подтачивали его доверие к жене, как древесный жук выгрызает ходы в стволе дерева – на вид оно крепко и полно сил и гордо возвышается над землей, шелестя густой кроной, но корни его давно сгнили, а под корой скрывается сухая труха.
Как мог Юлий Корнелий питать доверие к женщине, безжалостно отравившей двух своих предыдущих мужей? Хватит уже и того, что он оказался настолько глуп и беспечен, дабы сочетаться с Октавией браком вместо того, чтобы навещать её  по ночам, принося желанное утешение одинокой вдове. Любовь – дурное, опасное чувство - толкнула его совершить этот благородный поступок и увенчать многолетнюю бесплодную страсть законным браком.
Если Юлий Корнелий надеялся обрести счастье в семейном союзе, то жестоко обманул сам себя. Надеждам его не суждено было сбыться: равнодушие Октавии становилось всё очевиднее с каждым днём, а его собственная любовь к ней понемногу угасала, как гаснет огонь, в который забывают подбросить дрова.
И вот теперь, когда, казалось, от прежнего пылкого чувства осталась только зола, в Октавии произошла неожиданная перемена. Что стало тому причиной, сенатор не знал и знать не желал. Но поведение и речи жены столь сильно его поразили, что он невольно поддался новому очарованию Октавии и согласился принять её предложение мира. Дни, проходившие без ссор и взаимных упреков, были наполнены тихим счастьем, приятными разговорами и покоем, каких Мантелл никогда не знавал в собственном доме. 
Он наблюдал за Октавией исподволь, ожидая подвоха, привыкший сомневаться во всех, и особенно – в ней. Но время шло, а жена по-прежнему оставалась мила и любезна, хорошее настроение ни разу ей не изменило. Она улыбалась мужу, разделяла с ним вечернюю трапезу, когда он возвращался из Сената или из императорского дворца. Нерон часто звал его на Палатин и, случалось, Мантелл проводил там дни и ночи, пируя с принцепсом и горсткой его ближайших друзей-аристократов.
Со слов управляющего он знал, что жена неизменно ждет его возвращения, уединившись с ткацким станом на крыше, и это было так странно, что поначалу Юлий Корнелий подозревал, что жена дает Сервию деньги и заставляет лгать ей в угоду. Позже он убедился, что Сервий говорил правду; Октавия в самом деле ждала его, занимаясь рукоделием, а спустя несколько дней подошла к нему с просьбой разрешить ей переделать внутренний сад. Мантелл внимательно выслушал жену и, признав её доводы разумными, приказал Сервию выделить рабов и деньги и сказал не стеснять себя в тратах. Ему нравилось, что его дом считается одним из лучших в Риме и не скупился на обстановку и украшение комнат.
По лицу жены он видел, что она довольна и впервые за долгое время испытал радость от того, что сумел удовлетворить какое-то желание Октавии. Ему не было жаль ни денег, ни времени, истраченных на переделку сада, если это приносило жене удовольствие. Октавия так рьяно взялась за дело, что еще неделю Юлий Корнелий жил под стук молотков и крики рабочих и повсюду натыкался на сложенные камни, глиняные горшки и желоба для стока и направления вод.  Когда все работы были завершены, виридарий совершенно преобразился. Он и раньше был ухожен и поражал своим великолепием, но по замыслу Октавии в нем разбили беседку для отдыха, положили новые дорожки и вырыли еще один водоем с фонтаном.
Лежа под полотняным тентом в саду, сенатор откровенно высказал жене всё, что думал о затеянных ею переменах. Выслушав его, жена от удовольствия покраснела и засуетилась, пытаясь скрыть смущение. Видеть её такой было столь непривычно и приятно, что Мантелл не мог удержаться от улыбки. А в душе росло и крепло забытое почти чувство…
Теперь оно вновь оказалось вырвано и растоптано безжалостными руками его жены. Поступок Октавии поразил Юлия Корнелия своей жестокостью, граничившей с варварством. Он бы простил ей теперь что угодно, но только не Дарию.
Когда Октавия заговорила, её муж нахмурился еще сильнее, правое веко дрожало, а рот был так крепко сжат, что полностью пропал с лица. Он буквально оттолкнул от себя жену и махнул Сервию, велев ему убираться. Управляющий тут же исчез, а сенатор поднялся по лестнице вслед за женой.
- Замолчи, - крикнул он, снова хватая женщину за руку, и рывком притянул к себе.
Их лица были совсем близко, почти вплотную, и сенатор видел страх и отчаяние, плескавшиеся в её глазах. Октавия громко дышала, её грудь под складками платья быстро и тяжело вздымалась, и он, как зверь, чуял её панику. Она боялась его, но не собиралась отступать. Слова, которые произносили её губы, жалили подобно стае диких пчел, от них кровь наливалась ядом и неслась по венам бурлящими реками. Зажмурившись на мгновение, Мантелл с усилием открыл глаза, чувствуя, как пот течет по лицу, разъедая глаза.
- Оставь эту старую историю, эту грязную ложь. Никто, ты слышишь, никто не посмеет усомниться в том, что репутация моей жены безупречна. Твоя преданность мне… вне подозрений, Октавия, что бы ни случилось между тобой и этим мальчишкой. Я не желаю знать… Слышишь меня? Не желаю ничего знать! – он прохрипел последние слова ей в лицо, сдавив железными пальцами руку повыше локтя.
- Юл Лукреций мёртв и если не хочешь отправиться за ним следом, ты больше не станешь вспоминать об этом, Октавия. Никогда. Или, клянусь, я убью тебя.
Угроза заставила женщину ненадолго замолчать и сжать губы. Её лицо было белее мела, его уродовали жилы, вздувшиеся на висках под тонкой кожей. Она вспотела так же сильно, как её муж, пот съел краску с век и румяна стекали со щек грязновато-бурыми ручейками.
Юлий Корнелий был так разъярен, что мог бы разорвать жену голыми руками прямо в это мгновение и не сходя с места. Но слова, слетевшие с её бледных губ после обещанной мужем расправы, заставили его буквально окаменеть. Он смотрел на Октавию и не понимал ни единого слова. Он видел, как шевелятся её губы, произнося слова, но слышал только шум, который становился сильнее с каждой минутой, превращаясь в чудовищный грохот, накрывший его, подобно лавине. Руки сами собой разжались, и Мантелл отшатнулся от жены, борясь с желанием схватиться за голову и сжать виски, чтобы хоть немного унять наполнивший её гул.
- Ты лжешь, - его охрипший голос был похож на карканье.
- Ты мне лжешь, - повторил он уже громче, качая головой, и повернулся, бросаясь в дом. - Она бы ни за что не посмела. Сервий!
Управляющий вынырнул из-за колонны, метнулся навстречу хозяину. Тот ухватил его за шиворот тоги, встряхнул и отшвырнул в сторону, как щенка. За плечом у Мантелла вырос преданный Барка и молча последовал за сенатором, который несся, не разбирая дороги, в помещения, где жили рабы. Распахнув ударом ноги дверь, он ворвался в комнату и замер на пороге. Услыхав грохот отворяемой двери, Кастул поднялся от ложа, на котором лежала избитая Дария и, шагнув вбок, склонился перед хозяином. Махнув рукой, римлянин подошел к узкой скамье и остановился, не дойдя одного шага.
Управляющий сказал правду: Дария была жестоко избита, лицо распухло, губы вздулись двумя бесформенными пузырями, глаза затекли, и она едва могла дышать от боли во всем теле. Октавия не жалела сил, нанося удары ногами и колотя провинившуюся рабыню головой о стены. Ревность и гнев придали изнеженной римлянке сил, превратив в мстительную фурию. В своем ослеплении хозяйка вырвала у девушки несколько прядей, волосы не успели убрать и они все еще лежали на полу. Пол и стены в комнатушке были заляпаны кровью, одежда Дарии валялась, скомканная, в углу.
Что-то дернулось у него в груди, оторвалось и скатилось в желудок; Мантел с трудом повернул голов и вопросительно взглянул на лекаря. Тот поспешно ответил, не поднимая головы:
- Она жива, господин. Кости не сломаны, но она сильно пострадала…
- Это верно, что Дария носила ребенка? – отрывисто спросил Мантелл, напряженно ожидая ответа.
Раб сглотнул.
- Верно, мой господин.
- Ребенок умер?
- Увы
Сенатор молча вскинул руку, приказывая рабу замолчать. В наступившей тишине он встал рядом с Дарией и, глядя в обезображенной лицо наложницы, тихо спросил:
- Это правда, что ты покидала мой дом, чтобы встречаться с любовником?
Её веки чуть дрогнули, и спустя мгновение из заплывших глаз беззвучно заструились слезы. Юлий Корнелий закрыл глаза.
Дикий гнев, охвативший его с первых минут, едва он переступил порог дома, вдруг исчез, оставив после себя гулкую пустоту. Мантелл стоял, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, чувствуя неподъемную тяжесть, навалившуюся на плечи. Он моргнул, не понимая, отчего начало жечь глаза и захотел поднять руку, но рука бессильно упала. Кастул что-то говорил, бросая тревожные взгляды на Барку, нумидиец отвечал, и вместе они подхватили оцепеневшего хозяина под руки и усадили на стул. Лекарь подал Мантеллу воды.
Сенатор пил, чувствуя, как невыносимо жжет глаза, точно в них насыпали горячих угольев. Он вытер их и продолжил тереть с такой силой, как будто надеялся выдавить. А потом вцепился в короткие волосы и начал тянуть, согнувшись пополам и сдавленно подвывая. Присутствующие молча стояли и в смущении отводили глаза, потрясенные силой человеческого отчаяния и горя. Дария на ложе тихо плакала, цепляясь перебитыми пальцами за края деревянной скамьи.
Наконец римлянин умолк и замер, не разгибаясь и хрипло дыша. Потом медленно поднял голову и встал, находя взглядом Кастула.
- Вылечи её. Я скажу Сервию, чтобы твои вещи перенесли. Останешься здесь. Если тебе что-то понадобится, скажешь страже, они передадут просьбу мне.
Сириец молча поклонился, и сенатор вышел, сопровождаемый телохранителем. Уже за порогом Мантелл велел нумидийцу идти на кухню, а сам отправился в бани. Он не сомневался, что Сервий, напуганный последними событиями, позаботился о единственном средстве, которое могло успокоить хозяина. Так и было: едва он вошел в помещение, где располагались домашние бани, его обступили услужливые рабы, помогая снять одежду, и уложили на широкую мраморную скамью. Почувствовав прохладу полированного камня, римлянин устало закрыл глаза. Раб-массажист, разминавший задеревеневшее тело хозяина, беззвучно зашевелил толстыми губами, молясь, чтобы его искусство и в этот раз помогло развеять тучи, собравшиеся над домом.

Отредактировано Jared Gale (2016-08-08 14:58:53)

0

13

[NIC]ОКТАВИЯ ДРУЗИЛЛА[/NIC]
[AVA]http://i77.fastpic.ru/big/2016/0522/d2/5ea4e00fc05afd35b432fe226f75d0d2.png[/AVA]

Когда Юлий оттолкнул от  себя Октавию, она еле устояла на ногах, резко схватившись за перила лестницы, только так смогла удержаться на ногах. Ее буквально трясло крупной дрожью от пережитых эмоций. Волнение, страх и в тоже время уверенность в каждом своем слове, в каждом поступке,  грузом рухнуло на ее плечи ровно в тот момент, когда Юлий метнулся в сторону комнаты, где сейчас лежала Дария. Октавии стало в один момент так обидно и тяжело от того, что он так заботился и переживал об этой девочке, так ненавидел ее за то, что она посмела сделать с его любимой рабыней. Женщина отчаянно поджала губы и начала быстро моргать ресницами, чтобы слезы не хлынули по лицу, выдавая ее настоящие чувства. На какое-то мгновение в голове появилась мысль о том, что Дария могла бы обмануть ее, обхитрить, сыграв роль абсолютной жертвы. А Юлий. Мог бы он поверить Дарии? Ведь никаких по сути доказательств не было. Ее слово, против слова рабыни, и вот тут Юлий бы, скорее всего, поверил девочке. Октавия согнулась над перилами, глотая раскаленный воздух, стараясь дышать ровнее и привести себя в чувство. Постепенно волнение начало отступать, возвращая женщине холодный разум и самообладание. Она была во всем права, она не посмеет никому ворваться в ее семью, даже если это будет требовать жертвы с ее стороны. Даже если Юлий прикажет наказать ее, она примет это наказание, ни капли не раскаявшись в том, что сотворила. Дарии нужно было думать, прежде чем она стала угрозой для ее семьи, которую она только-только обрела. Иного выхода и решения не было, инстинкты, животные страхи и желание отвоевать собственного супруга решили все молниеносно, не давая шанса для разума. Но и теперь, все взвешивая и сравнивая, Октавия понимала и убеждалась, что поступила правильно. Она избавилась от этого ребенка, чьим бы он ни был. Юлий был не так глуп, что бы поверить на слово ее словам, но и не так глуп что бы пойти на поводу своих чувств. Он прекрасно знал, что для такого поступка у Октавии должна была быть крайне веская причина. Она подставила под удар и собственную жизнь, которую она слишком сильно ценила, что бы рисковать ею по мелочам. Юлий знал, что его жена уже смирилась с тем, что он делит ложе не только с ней, да и сейчас, когда их отношения начали налаживаться, стала бы она просто так настолько жестоко избивать его любимицу? Значит, она действительно не лгала. Октавия понимала, что просто так Мантелл это не оставит. Он будет рыть носом, что бы выяснить кто на самом деле прав, если только Дария сама во всем не сознается. Но почему-то Октавия сомневалась в этом. Хотя…Кто знает, на что способна девушка, пережив такой стрессовое потрясение.
Октавия закрыла глаза, представляя,  как Дария корчится от боли на своем ложе, пытаясь что-то сказать, попросить. Но она была всего лишь рабыней в этом доме, любимой, но все-таки просто рабыней. Открыв глаза, и посмотрев в сад, женщина с удивлением поняла, что она даже не на грамм не жалеет ее. У нее не возникло и капли жалости к девушке. Почему-то стало страшно, но в тоже время разум говорил о том, что она не достойна жалости. Да, ее жизнь полностью в руках Мантелла, да, она принадлежала их семье, и она ни на что не имела права. Не имела права любить, решать и требовать что-то. Она была собственностью, вещью. Как бы Юлий ее не любил, но у нее не было шанса на свободу. Но даже сейчас Октавии не было ее жалко. Она должна была сидеть тихо, и если шляется по любовникам, то думать о том, как бы не принести в подоле угрозу для себя, и уж тем более для своей госпожи. Октавия не могла перенести даже мысли о том, что какой-то выродок мог бы повлиять на ее отношения с супругом, которые только начали налаживаться. Октавия не сомневалась, что узнав, что Дария беременна, он бы поставил ее на первое место, ведь она смогла подарить ему наследнику. А вот она нет…Октавия стиснула зубы, мысленно жалея, что не убила эту девку. Хотя, все еще оставалась надежда на то, что Дария признается сама во всем, дабы не начинать войну, которая уже изначально закончится смерть для этой девочки. Даже если Октавия проиграла бы, даже если бы супруг навсегда отвернулся от нее, она не дала бы жизни той, что перешла ей дорогу, и обязательно оборвала бы ей жизнь. Никто не смел влезать в ее дом, ни одна гадюка. И сейчас Друзилла отчетливо дала понять это всем.
Выдохнув, женщина выпрямила спину и посмотрела ровно перед собой. Что ж, она сделала все, что от нее зависело, теперь все было дело за Юлием. Судорожно ждать и стоять здесь она не собиралась, но так же она понимала, что к супругу сейчас лезть – это было смерти подобно. Ему нужно было остаться наедине со своими мыслями и размышлениями. Угомонить гнев к ней и только потом поговорить. Друзилла чуть дернула плечом, словно скидывая  с себя усталость и раздражительность, и медленно поднялась в свои покои, что бы смыть с себя пот и усталость.
Проведя там достаточно времени, Октавия накинула на плечи легкое платье и заплела волосы в тугую косу, и вышла в коридор, отмечая, что в доме подозрительно тихо. Не было слышно разговоров рабов, не было привычного шума и суеты. Дом Мантеллов словно застыл в ужасе, ожидая гнева хозяина. И каждый как мышь попрятался в свои норы, дабы не нарваться и не попасться на глаза Юлию. Хотя, Друзилла сомневалась, что он вообще остался дома, а не уехал куда-то. Где-то в глубине души она надеялась, что он дома, что найдет ее. Но эта надежда была настолько мала, что она быстро отогнала от себя. Она посмотрела со второго этажа на двор, в который вложила всю свою любовь к этому дому и его хозяину. Она творила для себя, но и для Юлия тоже. Она обожала это место и находила там успокоение. Туда она и направилась упокоить окончательно душу, от волнения и незнания того, что произошло в комнате, где лежала Дария. Она бы никогда не опустилась так низко, что бы бежать за ним, устраивать истерики, и тем более подслушивать. Поэтому эта гробовая тишины вызывали у нее судороги страха и холода. Мурашки бежали по рукам, приподнимая волоски. Или быть может это всего лишь прохладный вечерний ветер? Спустившись вниз, в свой любимый сад, который сейчас раскинулся почти на всей территории дома, после перестройки, она подошла к огромному пруду, который был обит камнем. Она потратила последние деньги, что бы провести сюда чистейшую воду. Присев на край обрамления она уже хотела опустить руку в ледяную воду, как услышала шаги и вздернула голову. К ней приближалась одна из рабынь и, подойдя ближе, низко опустила голову.  Октавия даже не удивилась, что она следовала за ней по пятам, беспокоясь и ожидая приказа.
- Госпожа, с вами все хорошо? Быть может, вы что-то желаете?– Октавия хмыкнула, думая про себя насколько все резко стали услужливыми и не в меру тихими. Она не поднимала глаза и даже подрагивала, переминаясь с ноги на ногу, желая скорее сорваться и скрыться с ее глаз, дабы не нарваться на наказание.
- Дрожишь, словно я тебя сейчас скормлю пираньям. – Октавия обвела взглядом тонкую фигуру девушки и хмыкнула. – Я не наказываю без причины, так что перестань трястись и скажи мне, что происходит в доме. Ты видела Юлия? – рабыня вздрогнула и медленно кивнула. – Ну!
- Господин разгневан, он отправился в баню. На нем лица не было…Мне показалось, что он чем-то безумно расстроен. – Девушка протараторила это на одном дыхании, и Октавия отвела от нее взгляд, блуждая по ровной глади темной воды, через которую не было видно дна. Женщине на долю секунды стало больно за супруга. За то, что причиняла эта боль, узнав он правду. Но лучше сейчас, чем потом. Значит,  Дария призналась. Октавия не смогла сдержать улыбки. Девочка сейчас повела себя смело и честно. Что ж, даже в последний момент она смогла возрастить собственное лицо. Но жалость прошла так же быстро, как и появилось, оставляя в груди только радость за то, что она избавилась от соперницы и ее ребенка. Как бы Юлий не любил, как бы он кем не дорожил, но предательства и измены он не простит. Никогда и никому.
- Хорошо. Теперь оставь меня одну. – Требовательный и властный голос, хотя этому приказу рабыня с удовольствием повиновалась, и убежав так быстро, что Октавия не успела и глазом моргнуть. Она медленно опустила голову, заглядывая в свое отражение на водной глади. Все видят во мне чудовище. Боятся и тайно ненавидят. Все. Она всматривалась в свое отражение. Надеюсь, Юлий, ты поймешь, почему я так поступила. Поймешь меня. Через мгновение спокойная вода чуть колыхнулась и Октавия заметила, как что-то поднимается к ней, а еще через мгновение появилась  огромная рыба, размером с три  мужской ладони. Октавия нагнулась ниже, широко улыбаясь.
- Ты пришла ко мне… - Она тихо шепнула. Со стороны могло показаться, что она просто сошла с ума, разговаривая с рыбой. Но никто не мог понять ее привязанность к этим существам. Когда был построен это пруд, Октавия подняла на ноги весь Рим, в требовании добыть для нее именно этот вид рыб. Большие, упругие, с четким рисунком чешуи, они переливались в свете солнца, когда всплывали на поверхность. Огромные и пушистые хвосты были невероятно красивы, так же как и плавники. Октавия купила две рыба. Она была темно синего цвета, больше походило на черный. А вторая отливала огненным золотом чешуи. Почему именно две? Однажды именно это Юлий спросил у нее. Октавия лишь тогда ответила, что эти две рыбы – это они. Он и она. И сейчас одна из них всплыла на поверхность, смотря на нее немигающими влажными глазами, словно прося что-то. Октавия еще раз улыбнулась и протянула руку, что бы почувствовать прохладу воды и коснуться через водную гладь пальцами хвоста рыбы, подняться выше и прочертить пальцем по тельцу. Рыба дернулась и, расплескивая воду, нырнула обратно  в темноту, только мелькнув хвостом на поверхности. Но через мгновение они выплыли уже обе, скользя по глади рядом друг с другом, заставляя Октавию не отрываясь следить за ними. 
- Юлий… - Она тихо  прошептала, словно пытаясь дотронуться до его слуха, даже на таком расстоянии.

+1

14

[NIC]Юлий Корнелий Мантелл[/NIC][AVA]http://sf.uploads.ru/yjvYi.jpg[/AVA]Плавание и массаж  могли возвратить сенатору Мантеллу власть над собственным телом, но даже такие испытанные средства  были бессильны помочь, когда речь шла о сердечных ранах. Поднявшись с мраморной скамьи, Юлий Корнелий пересел в деревянное кресло и выпил подогретого вина, которое подал ему Сервий. Управляющий оставался рядом с господином в купальне, как верный пёс, который чувствует свою вину за дурное настроение хозяина. Видят боги, Мантеллу не в чем было упрекнуть своего преданного слугу, однако он испытывал сильнейшую потребность выместить на ком-то обуревающий его гнев. И потому, уместив свое длинное сухощавое тело в жесткое кресло и цедя крепкое вино с пряностями, привезенными из Египта, римлянин поглядывал на притихших рабов, а те покорно ждали, не смея пошевелиться под его испытующим взглядом.
- Убирайтесь все, - произнес патриций и, видя, что рабы не решаются двинуться с места, раздраженно прикрикнул: - Пошли вон!
Оставшись один на один с Сервием, сенатор откинулся на спинку кресла, и смерил управляющего пронзительным взглядом.
- Как давно она обманывает меня, Сервий?
Бывший раб молчал и стоял перед хозяином, потупив взор.
Сенатор помолчал, что-то обдумывая, сжимая в руке серебряный кубок.
- Кто этот человек… сделавший ей ребёнка, ты знаешь?
Сервий едва заметно кивнул и промолвил, по-прежнему не поднимая головы:
- Аргус Корнелий Сципион, легионер из гвардии Цезаря.
- Как ты сказал?! – крик сенатора разнесся под сводами купальни; управляющий испуганно умолк и торопливо втянул голову в плечи, боясь новой вспышки ярости.
Его хозяин подскочил, как ужаленный, а кубок, который он держал в руках, полетел в сторону Сервия и ударился о стоящую справа широкую мраморную колонну. Лицо Мантелла перекосилось, правое веко затрепетало, губы задергались, но ни с них не слетело ни звука.
Воспоминания толклись у него в мозгу, вытесняя одно другое; среди них то и дело всплывало лицо Аргуса Сципиона, человека, чьи понятия о долге и чести были поистине безупречными. Этот солдат снискал себе славу в тяжелых боях с врагами империи, его безусловная преданность Цезарю ни разу не подверглась сомнению, Нерон и Поппея спокойно доверяли ему свои жизни – и вот этот-то человек стал любовником Дарии! В подобное невозможно поверить, но у сенатора не было никаких причин сомневаться в словах Сервия. Сознавая свою вину перед господином, чье имущество он должен был хранить и защищать, прежний раб и вернейший слуга теперь готов был рыть носом землю, чтобы оправдаться перед хозяином и возвратить его доверие и расположение.
- Как ты узнал? – спросил патриций глухо, закидывая на плечо край мокрой тоги.
- Одна из девушек видела их на рынке. Она узнала Дарию и удивилась, что та смеет беседовать с римским гражданином.
- Её имя?
- Руксар, мой господин. Она из Британии, смышленая девушка.
- Тогда отчего же она ничего тебе не сказала, а, Сервий? – усмехнулся хозяин, садясь обратно и взяв другой кубок.
- Она побоялась  бросить тень подозрения на женщину, которая находится под вашим покровительством, господин. К тому же, она и подумать не могла, чтобы ваша рабыня посмела совершить нечто вопреки воле своего господина. Она испугалась наказания и промолчала.
- И все-таки накажи её, Сервий. Ты мой управляющий и обязан знать обо всем, что творится  в доме, и если кто-то из моих рабов ведет себя неосмотрительно, пороча мою честь – никто не смеет скрывать это от тебя. Твое сегодняшнее неведение, Сервий, уже завтра станет моим позором.
Услышав эти слова, управляющий рухнул на колени и пополз к креслу, в котором развалился сенатор. Уткнувшись лицом в его босые ноги, он несколько раз приложился к ним губами и проговорил, не поднимая головы:
- Я готов принять любое наказание, господин мой.
Сжав ниткой бескровный рот, Мантелл молча взирал на распростершегося перед ним слугу, не удостаивая его ответом. Пригубив из кубка, он потер правую бровь и пихнул Сервия в лицо, требуя, чтобы тот поднялся. Бывший раб нехотя отодвинулся и сел на колени, жадно заглядывая сенатору в лицо.
- Не сомневайся, ты тоже будешь наказан. В этом доме никому нельзя доверять. Кругом одни лжецы и предатели… Теперь оставь меня, я желаю побыть один.
Когда управляющий ушел, сенатор Мантелл недолго оставался в одиночестве. Воспользовавшись наступившим затишьем и нахватавшись обрывков разговоров от других домочадцев, одна из новеньких служанок по имени Алфея  выскользнула из помещения, где спали рабы, и пробралась в купальню. Спрятавшись за колонной, она стала свидетельницей разговора между хозяином и вольноотпущенником Сервием и поняла, что сплетни, которые шепотом передавали друг другу рабы, были правдивы, и любимица господина Дария на самом деле совершила ужасное преступление, забеременев от другого мужчины. Эта новость облетела каждый уголок усадьбы, едва стало известно, что госпожа Октавия оттаскала за волосы наложницу мужа, когда узнала о её предательстве. Гнев хозяйки оказался так велик, что Дария чудом избежала смерти и лежала, избитая и искалеченная, в отдаленной комнатушке под присмотром лекаря Кастула. Им обоим запрещено было покидать это место, и никто не должен был с ними говорить. Так распорядился хозяин, и управляющий Сервий обещал расправиться с каждым, кто посмеет нарушить приказ.
До недавнего времени Алфея была свободной римлянкой, но после пожара, в котором погибло всё имущество её семьи, отец продал дочь Мантеллу. Единственное богатство, имевшееся у совсем юной девушки, чье созревание еще не вполне окончилось, заключалось в её невинности. Алфея сохранила девственность, и это придавало ей ценность в глазах немолодых мужчин, охочих до полудетских тел. Юлий Корнелий не относился к их числу, предпочитая позднее лето ранней весне, но в его окружении нашлось бы немало ценителей, готовых тратить изрядные суммы  на удовлетворение своих прихотей. Купив Алфею, он собирался затем преподнести её в дар нужному человеку, но вернувшись из Анция, решил, что ему не следует торопиться в этом деле и оставил девушку в своем доме, велев Сервию заняться её обучением. 
Несмотря на юный возраст, Алфея уже была испорченной до мозга костей. Узнав, что отец собирается продать её, чтобы избавиться от лишнего рта, она не только не возражала против этого, но даже одобряла и поддерживала решение родителя. Она не сомневалась, что сумеет возвыситься там, куда забросит её переменчивая судьба. А сенатор Мантелл, помогавший её семье бороться с огнем и спасать остатки имущества, представлялся ей именно тем человеком, который распахнет перед ней двери в счастливое и безбедное будущее. Ради такой жизни Алфея была готова на всё.
Она уже знала, что её тело – тот инструмент, который поможет ей достичь желаемого и обеспечить успех там, где наслаждение оценивается на вес золота. Юлий Корнелий объяснил ей, какую выгоду она может извлечь из своей девственности и, опьянев от нарисованных им перспектив, Алфея готова была подчиняться каждому его слову. Она жаждала денег, поклонения, славы и втайне мечтала повторить путь Поппеи Сабины, став однажды императрицей.
Но к её честолюбивым мечтам примешивался страх. Она была слишком юна и боялась разочаровать первого же мужчину, который захочет её для себя. Для того, чтобы удержать богатого любовника, требовался какой-никакой опыт, а его-то у девушки и не было. Чтобы восполнить сей недостаток, Алфея начала оглядываться по сторонам в поисках подходящего мужчины. Разумеется, она была крайне осторожна и не собиралась никому отдавать свою девственность. Она лишь хотела убедиться, что способна вызывать страсть и поддерживать её, не уступая влечению плоти.
Её выбор пал на сирийца Кастула, и тот, несмотря на внешнюю суровость, даже аскетичность, скоро был настолько очарован красотой и ласковым обхождением юной девушки, что сделался её покорным рабом. Этой победы оказалось достаточно, чтобы Алфея совершенно успокоилась. Она жила, занимаясь науками с наставниками, которых приставил к ней Сервий, и наблюдала за жизнью семьи, в которой по воле случая очутилась.
Отношения между хозяином и госпожой породили в её быстро соображающей головке немало вопросов, но она не решалась кому-либо задать их, опасаясь навлечь на себя неудовольствие хозяев. Полу-страсть, полу-ненависть, связывавшая их, будоражила воображение молодой женщины, прежде не сталкивавшейся со столь сильными чувствами. Алфея изо всех сил боролась с желанием пробраться однажды тайком в кубикул хозяина, когда они оба придут туда, чтобы предаться плотской близости. Непристойные картины, которое рисовало ей разнузданное воображение, воспламеняли кровь и заставляли мучиться от неутоленного желания. Она стыдилась признаться себе, что хочет не только смотреть, но стать участницей их наслаждений.
Живя в доме Мантеллов, Алфея была наслышана об оргиях, которые устраивала Октавия Друзилла на женской половине, приглашая близких подруг полюбоваться на откровенное зрелище. Правда, в последнее время интерес госпожи к подобным развлечениям поугас; рабы, с которыми жила Алфея, шептались, что хозяйка решила примерить на себя новую маску – почтенной и богобоязненной римской матроны, верной семье и мужу. Видно, надеялась, что пройдет время, и все позабудут, что она шлюха и убийца, да только у людей не настолько короткая память. О деяниях жены сенатора Мантелла еще долго будут вспоминать с содроганием и ужасом, эту грязь не отскрести песком: как ни старайся, а следы всё равно останутся. Распутница, лгунья и отравительница, каких только грехов за ней не водится! Жена хозяина – опасная женщина, такой лучше зря дорогу не переходить, если не уверена в своих силах. Уж это Алфея усвоила твёрдо.
Мантелл был ей приятен, что тут скрывать: она бы не возражала, если бы он стал её первым мужчиной. Но одного взгляда на хозяйку было достаточно, чтобы озноб продрал молоденькую рабыню до самого нутра, скрутив в морской узел кишки. Все циничные мысли вмиг разлетались, подобно стайке вспугнутых воробьев, и Алфея торопилась спрятать глаза и прошмыгнуть мимо Октавии, величественно шествующей по дому.
Нынешние события доказывали, что Алфея поступила правильно; судьба Дарии стала и ей, и остальным рабам хорошим уроком. И все-таки она не могла взять в толк, как это любимица сенатора решилась на такую глупость… Поговаривали, что господин казнит её, а если все же помилует, то продаст в рудники, где Дария станет обслуживать надсмотрщиков и охрану. Такая участь хуже любой другой, страшнее смерти, но никто не станет рисковать жизнью, чтобы вступиться за неё, хоть она и была добра и приветлива с каждым и никому не сделала зла.
Поняв, что у нее затекли ноги, Алфея шевельнулась, намереваясь потихоньку вернуться в кухню, а оттуда в комнаты для рабов, но в эту минуту раздался голос Мантелла, который услышал шорохи за спиной:
- Подойди.
Наскоро помолившись, рабыня вышла из-за колонны и встала перед хозяином. Взглянув на него сквозь ресницы, она увидела, что римлянин улыбается.
- Подслушиваешь и подсматриваешь, так?
Испугавшись, Алфея отрицательно затрясла головой. Язык прилип к нёбу, и слова застряли в горле. Она стиснула ладони и умоляюще посмотрела на мужчину.
- И много ты успела услышать?
- Н-ничего такого, м-мой г-господин, - пролепетала та чуть слышно, и глаза её тут же наполнились слезами.
Это произошло за долю секунды и выглядело так естественно, что Мантелл залюбовался.
- Вытри слёзы, здесь хватает воды. Я не стану тебя наказывать, хоть ты это и заслужила своим непослушанием. И своей ложью. Отвечай правду: что ты слышала, пока пряталась здесь?
Поняв, что хозяин не сердится, Алфея пересказала его разговор с управляющим и снова умолкла. Юлий Корнелий молча слушал, а затем поманил девушку к себе. Когда та подошла, он схватил её за талию и усадил к себе на колени.
- Хитрости и ловкости тебе не занимать, а вот осторожности следует еще поучиться, – проговорил он негромко, проводя пальцем по склоненной шее девушки. Кожа в том месте, где он касался её, немедленно покрывалась мурашками, и патриций едва удерживался от того, чтобы не провести по ней языком. Алфея прерывисто дышала, вцепившись в деревянные подлокотники, и боялась пошевелиться. Но тихий голос сенатора и насмешка, звучавшая в его словах – не злая, а теплая, как нагретый солнцем мёд, помогли ей успокоиться и устроиться поудобнее. Кажется, она всё делала правильно, потому что от её движений в состоянии Юлия Корнелия произошли некоторые видимые изменения, весьма приятные для обоих участников.
Тихонько вздохнув, она выгнулась, потираясь ягодицами о сенаторские чресла, и его довольный стон подсказал девушке, что она на верном пути. Молясь о том, чтобы ненароком не свалиться, Алфея приподнялась, и Мантелл ловко избавил её от успевшей намокнуть набедренной повязки. Прерывисто выдохнув, она прижалась к нему плотнее и замерла, встретившись взглядом с телохранителем-нумидийцем, глядевшим на них с порога купальни.
- Не останавливайся, - потребовал сенатор и потянул рабыню за волосы, заставив всхлипнуть от неожиданной и резкой боли.
Барка смотрел на них немигающим взглядом, терпеливо ожидая, когда хозяин освободится. Закусив до боли губу и прикрыв глаза, Алфея задвигалась интенсивнее, боясь, как бы римлянин не позабыл своё прежнее обещание и не поддался похоти. Но Мантелл слишком владел собой, чтобы потерять солидный куш, который сулила ему продажа юной девственницы, ради удовлетворения сиюминутной прихоти.  Кончив ей на бедра, сенатор прижал к себе потную дрожащую  девушку и крепко поцеловал сзади в шею, а после оттолкнул и поднялся следом за ноги, сбросив на пол тогу.
Обойдя сжавшуюся в комок рабыню, Барка помог своему господину облачиться в чистые одежды и последовал за ним в спальню. Когда они ушли, в купальню заглянул Сервий. Увидев Алфею, он склонился над девушкой, взял за плечо и несильно потряс. Она взглянула на него безумными глазами, а узнав, успокоилась и встала.
- Пойдем-ка… пока никто не узнал, что ты была здесь сегодня, - сказал Сервий, оглядываясь и увлекая Алфею за собой.
Коридорами они добрались до той части дома, где располагались кухня и кладовые, и там управляющий еще раз обратился к Алфее. Склонившись к её лицу, он тихо и внятно сказал:
- Не вздумай рассказать кому-то о том, что сегодня случилось. Никому, ты поняла? Если об этом станет известно хозяйке, тебе конец.  Я буду молчать. От меня она о твоей глупости не узнает. Но даже у стен есть уши, помни об этом.
Она торопливо кивнула и нырнула в темный лаз, ведущий в помещения, где жили и спали рабы. Проводив её взглядом, Сервий еще разок осмотрелся и пошел к себе.

Все в доме давно спали, поэтому Мантелл говорил тихо, не повышая голоса. Слова, слетавшие с его уст, походили на горный обвал, грозивший похоронить под собой верного Барку. Прежде он и подумать не смел, чтобы возразить хозяину, но прямо в эту минуту готов был пасть ему в ноги и умолять отменить свой приказ.
- Ты сделаешь это, Барка, - говорил между тем Юлий Корнелий, глядя на стену перед собой. Расчерченная тенями и отсветами десятка свечей, расставленных по комнате, она походила на живое существо, которое двигалось и дышало, грозя опутать своими щупальцами находящихся внутри людей.
- Я хочу, чтобы она мучилась и страдала так же, как страдаю и мучаюсь я. Я больше никому не доверяю.
Сенатор обернулся и вгляделся в окаменевшее лицо нумидийца. Тот не шевелился, будто высеченный из цельного камня.
- Она не должна умереть, ты слышишь?
Барка молчал. Он знал, что не станет просить за Дарию. Как всякий, кто живет в доме Мантелла, носит его клеймо, он знал – любые слова будут бесполезны. Никто, ни один человек в мире не способен помочь Дарии, спасти её мести Юлия Корнелия Мантелла, римского сенатора и рогоносца.
Жестом отпустив Барку, Мантелл вышел из спальни и, пройдя мимо спящего прислужника, поднялся на крышу дома. Ночной воздух приятно овевал разгоряченную хмелем голову, а язва в груди, появившаяся там после ядовитых слов Октавии, уже не болела так сильно. Юлий Корнелий чувствовал, что снова может дышать. Пусть не как раньше – сильно и глубоко, всею грудью, наслаждаясь каждым сделанным вдохом, но он по-прежнему жив и силён и жаждет мести.
Оперевшись на парапет и поглядев вниз, он различил склоненную над водоемом фигуру. Горькая усмешка тронула губы: он почти наверняка знал, что это Октавия. Рабы крепко спали, да и кому из них могла прийти в голову мысль прогуляться ночью по саду? Лишь тех, у кого неспокойно на сердце да совесть нечиста, как у них с женой, Морфей  лишает своего благословенного напитка. И бродят они по земле, точно тени в царстве Гадеса, не живы и не мертвы от собственных волнений и страхов, преисполненные печали, ненависти и тоски.
Одежды Октавии выделялись светлым пятном в окружающей темноте, и сенатор мог без труда за ней наблюдать. Он смотрел на жену и думал о том, что время никого из них не пощадило. Оно ожесточило обоих, лишило их веры в людей и друг в друга. Долгие годы они питались лишь похотью и взаимной ненавистью, ища любовь там, где её никогда не бывало. Прежде он задумывался, а был ли у Октавии тайный возлюбленный, с кем она желала бы разделить свою жизнь? Он находил утешение в объятиях Дарии, а с кем утешалась его жена? Как мало он знал о ней, как редко думал… Не более, чем она думала и заботилась о нём.
Он думал, что любит её, верил в это, и эта убежденность вела его к Октавии, сделала эту женщину его законной супругой… чтобы на закате жизни превратить их в непримиримых врагов.
Вздохнув, Юлий Корнелий отер ладонью взмокший лоб и прикрыл глаза.
Ему и в голову не приходило, что своей связью с Дарией он ранит Октавию. Дария была его рабыней, наложницей, а Октавия – женой, римской матроной, уважаемой и почитаемой. Возможно, ребенок мог бы сблизить их, заронив новую искру в погасший костер, но после стольких лет брака детей у них по-прежнему не было.
Он думал, что жена его ненавидит. Но она грудью встала на защиту фамильной чести и достоинства мужа. Конечно, к этому примешалась и толика ревности, иначе бы Октавия Друзилла не была бы собой. Разве могла она упустить шанс поквитаться с соперницей? Мантелл ухмыльнулся, поймав себя на мысли, что одобряет поступок жены и гордится ею.
Как бы там ни было, Октавия поступила достойно, разоблачив наложницу и выдав её преступление их общему господину. Дария понесет заслуженное наказание, тогда как Октавия… Устремив взгляд на светлое пятно, теперь мелькнувшее на одной из дорожек между деревьями, сенатор Мантелл принял решение помириться с женой.
Но сделать это утром он не успел: на рассвете прибыл гонец с Палатина и привез письмо от Поппеи. Императрица писала, что божественный Цезарь желает провести время в окрестностях Рима, и сенатор должен его сопровождать. Проклиная неугомонного императора, которому не сидится в собственном роскошном дворце, Юлий Корнелий велел готовиться к отъезду. Еще до того, как его домочадцы поднялись со своих постелей, сенатор в свите императора находился на пути в Анций.

Отредактировано Jared Gale (2016-10-06 14:42:26)

+1

15

[NIC]ОКТАВИЯ ДРУЗИЛЛА[/NIC]
[AVA]http://i77.fastpic.ru/big/2016/0522/d2/5ea4e00fc05afd35b432fe226f75d0d2.png[/AVA]

Тонкие пальцы щекотали бока рыбам, пока те, извиваясь, проплывали рядом с рукой хозяйки и словно как животные требовали ласки у своей любимой хозяйки. Удивительно, такая жестокая женщина, которая, не моргнув глазом отравила двоих своих мужей,  была безумна неравнодушна к животным, она безумно любила свою кошку, безумно любила своих рыб, за которых готова была оторвать голову любому рабу, кто смел к ним приближаться и навредить. Именно поэтому она сама ухаживала за своими питомцами, за редким исключением подпуская к ним кого-то еще. Хотя огромную кошку рабы так боялись, что и сами не лезли, радуясь тому, что хозяйка сама за ней ухаживает. Хищная улыбка коснулась губ Октавии. Ее боялись не меньше, а после сегодняшнего происшествия и подавно. Октавия всегда была жесткой и властной женщиной по отношению к своим рабам, но многие замечали, что она привязалась к Дарии, они часто проводили время вместе, служанка даже бывало, пела песни госпоже, когда она ночевала одна, без Юлия. Октавия сладко засыпала под ровный и мелодичный голос молодой девушки. Октавия и правда была привязана к рабыне, которую подарил ей Юлий, ровно до того момента, как над ней не повисла угроза. Женщина всматривалась в  свое отражение, по которому периодически проходила рябь от движения рыб. Она пыталась понять, почему она так поступила. Каждый из жителей дома наверняка думал о том, что она не упустила возможность поквитаться с ненавистной рабыней, которая была так любима самим хозяином дома, которую он предпочитал собственной жене. Наверняка каждый считает нужным подумать дурно о своей хозяйке, хотя порой казалось, что куда дурнее. Никто не собирается лезть в душу и выяснять истинные причины того или иного поступка. Так же как и никто,  никогда у нее не спрашивал, почему она избавилась от своих мужей. Причина лежала так глубоко в душе и в подсознании, что порой сама Октавия не могла найти тому объяснение. Жизнь сотворила с ней много всего, что ее сердце почернело, стало каменным, выбивая из женщины все возможные эмоции и чувства, которые присущи человеку. Но сегодня. Сегодня ее поглотил такой ужас и такая ревность, что она просто не могла себя контролировать. Был этот ребенок от Юлия или нет, никто теперь не узнает, ног то, что эта угроза была для нее смертельной – Октавия знала четко. Даже если Дария не планировала занимать ее место, узнав о беременности,  Мантелл наверняка решил бы, что это его ребенок, ребенок, которого Октавия не смогла подарить своему супругу. Это бы поставило крест на их семейном счастье, которое женщина так стремилась восстановить и сохранить. Он бы отодвинулся от нее настолько далеко, что шанса вернуть его просто не было бы. И дело не в том, что Октавия боялась потерять свою власть, влияние и положение (хотя конечно и это тоже), ее ужасало другое. То, что Юлий и без того привязанный к этой молодой девчонке окончательно отвернется от нее как от женщины, как от супруги и все рухнуло бы в одно мгновение. Нет, этого Октавия никак не могла допустить. Она научилась мириться с тем, что он делит ложе с Дарией, она научилась смиряться с тем, что его чувства к этой молодой рабыне настолько сильны, что он готов закрыть на мгновение глаза. Но такую угрозу, такую подлость она пропустить мимо взора попросту не могла. И не стала. Тем более зная, что Дария гуляет от Мантелла, тем более осознавая, что это может быть не его ребенок. Нет, она не могла так унизить супруга, она не могла позволить лжи распространяться в стенах этого дома. Она поступила, так как считала нужным, и пусть ей придется очень долго пожинать плоты своего поступка, но она была готова принять любой улар. Страшнее того, что с ней было уже не случится никогда. Лишь бы Юлий понял ее и простил. Это все, что Октавия так отчаянно желала. Она знала, что Мантелл никогда не простит этого предательства. Она знала, что правда до него в любом случае дойдет, пусть даже сейчас он ненавидеть ее за то, что она посмела поднять руку на его любимицу. Стены полнятся слухами,  и обязательно он осознает, что она боролась за их семью, за его честь. Просто нужно было время, что бы пожар этой боли и предательства утих в ней. Октавия слишком хорошо знала своего супруга, что бы надеяться на то, что он придет к ней сегодня. Мантелл слишком сильно был привязан к Дарии, он любил эту девочку, как бы тяжело не было признавать это Октавии, и известие о ее измене, о том, что она носила не его ребенка, больно ударило по мужчине. Вырывая остатки доверия к кому бы то ни было, сжигая душу болью и отчаянием. Это нужно было пережить. И зная Юлия, Октавия понимала, что  это переживать он будет сугубо наедине с собой.
Встав с парапета водоема, Октавия поправила платье и вздохнула. Пора было возвращаться в свои покои, что бы унять душу и сердце и отдохнуть. Наверняка Юлий захочет услышать от нее причины того, что она сотворила, а для этого разговора нужно было хорошенько выспаться. Октавия двинулась между деревьями собственного сада, с мягкой улыбкой вспоминая, как совсем недавно они гуляли здесь с супругом,  и она показывала ему творение своих рук. Муж полностью оплачивал все ее затраты и самые дикие желания, в итоге вышло настоящее произведение искусства, которым восхищался ее супруг. Он был далеко от красоты, он мало интересовался тем, что она делает в саду, но даже его ее творение заставило восхититься. В тот момент Октавия думала, что ничто не может разрушить это мимолетное и такое хрупкое счастье. Октавия подняла голову наверх, замечая зорким взглядом какую-то тень, и ее губы тронула улыбка. Она медленно опустила голову, понимая, что никто из рабов не посмел бы плутать по дому в такое время суток. Постояв немного еще без движения, Октавия двинулась в свои покои.

Утром Октавия проснулась от шума во дворе, голосов рабов и какой-то суеты. Облачившись с платье и завязав волосы в тугой узел, Октавия вышла на балкон, что бы посмотреть к чему вся эта суета. Как оказалось,  Юлий рано утром отправился в город по поручению Нерона. Октавия тяжело вздохнула и закрыла глаза, пытаясь преодолеть безумное желание всадить в грудь императора огромный кинжал и смотреть, как он мучается. Перед глазами до сих пор стояло то кровавое событие, которое развернулось у нее перед глазами на пиру. Она видела, как стекленеют глаза девушек, и как они как подкошенные падали на пол. Он был сумасшедшим – Октавия это четко понимала. А Юлий был слишком близко к нему, он выполнял его поручения и не смел ослушаться. Это ужасало и вызывало негодование. Сердце как-то сжалось в тревоге за собственного супруга, да и за всех кто подчинялся этому чудовищу. Когда-то Октавия была интересна самому Нерону, но если говорить откровенно, она благодарила богов, что этот интерес потух так же быстро, как и возродился. Некоторое время она смотрела на рабов, потом развернулась на сто восемьдесят градусов и двинулась в ту сторону, где располагалась комната, в которой лежала Дария. Подходя ближе, Октавия заметила, что у дверей комнаты стоит раб. Но она даже не посмотрела на него пытаясь пройти мимо, на что получила удивленный взгляд,  и мужчина встал прямо перед ней, загораживая проход. Октавия даже опешила от такой дерзости и вскинула голову на раба.
- Я не поняла… - Голос ее прозвучал жестко и холодно. – Ты не желаешь пропустить свою госпожу? – Она заметила, как мужчина опустил голову и в глазах мелькнул страх.
- Вам туда нельзя, Госпожа. – Голос был тихий, но уверенный в своих словах. Октавия хмыкнула и прищурилась.
- Если бы я хотела убить ее, я бы сделала еще при первой возможности. А теперь отойди, я хочу убедиться, что с ней все в порядке. – Уловив как мужчина неуверенно качнул головой, Октавия стала догадываться, что Юлий запретил пропускать ее к Дарии.
- Госпожа, наш хозяин строго настрого запретил кому либо заходить туда, кроме лекаря. Я не могу ослушаться его приказа и пропустить вас. – Голова его склонилась еще ниже, полностью закрывая лицо. Губы Октавии поджались, и она только хотела что-то сказать, как услышала просто душераздирающий крик. Дёрнувшись от резкого звука, она резко развернулась, слыша,  как по лестнице кто-то бежит. Было ощущение, что ее прямо сейчас снесут с ног, но молодой парень вовремя остановился рядом. Октавия поморщила нос, чувствуя отчетливый запах гари.
- Госпожа, там, там! – Октавия вскинула руку, словно желая ударить мальчишку по лицу.
- Тихо! Успокойся! Что случилось? – Она была в шоке от того ужаса, что увидела в глазах этого молодого раба, который всегда работал во дворе. Прежде всегда веселый,  он всегда радовал женщину, но сейчас в его глазах был только ужас. – Говори же! – Это волнение и страх начал перекидываться на Октавию. Она слышала, как рабы внизу что-то выкрикивали и суетились еще сильнее.
- Пожар, Госпожа! Пожар неведомой силы! – Октавия окаменела, услышав слова парня. – Горят дома! Горят люди! Огонь идет сюда и ничто не может его остановить! Это проклятье богов! – Мальчишка рухнул под ноги Октавии,  судорожно целуя полы ее платья. Октавия дернулась и побеждала в сторону балкона, который находился на верхнем этаже, что позволяло обнять глазами большую территорию самого дома и за пределами его крыши. Она резко остановилась у парапета, и всматривалась вдаль, начиная различать огромные дымовые столбы, которые поднимались над городом, распространяя едкий запах гари. Некоторые из них действительно были в опасной близости от их дома. От ужаса у Октавии перехватило дыхание.
Юлий…
- Вам нужно уходить из дома, Госпожа. Оставаться здесь опасно! – Октавия даже дернулась от неожиданности, понимая, что мальчишка проследовал за ней. – Уходите!
Октавия прищурилась, всматриваясь в дымку, которая распространялась по городу. Такие огромные очаги, потушить их будет крайне сложно и займет слишком много времени.
- Я никуда не двинусь без своего супруга. – Мальчишка замер, пытаясь что-то сказать, но ужас сковывал его голосовые связки. Октавия сделала несколько глубоких глотков и перевела на него взгляд. – Пошли рабов, что бы они нашли Юлий. Я должна знать, что с ним все в порядке.  – Увидев, что мальчишка даже не двигается с места, Октавия повернулась к ним всем корпусом. – Быстро, я сказала! – Она рявкнула так, что задрожали колонны в доме и парень сорвался от госпожи, испугавшись ее больше чем пожара. Скользнув взглядом по одной из колон, Октавия увидела управляющего дома, он как-то спокойно смотрел на хозяйку дома.
- Ты знаешь, куда именно отправился Юлий? – Октавия задавала вопрос, уже зная каким будет ответ. Сервий лишь качнул отрицательно головой, вызвав у Октавии приступ гнева. Она сцепила зубы и снова повернулась к балкону, устремляя взгляд вперед. Управляющий знал, где ее супруг, она знала это точно, но специально довольствовался тем, что она мучается неведеньем.
Что же произошло?

+1

16

- нет игры больше месяца, в архив -

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Крепка, как смерть.