Вверх Вниз
Это, чёрт возьми, так неправильно. Почему она такая, продолжает жить, будто нет границ, придумали тут глупые люди какие-то правила...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » бой с людской молвой, слепо-глухо-немой судьбой.


бой с людской молвой, слепо-глухо-немой судьбой.

Сообщений 1 страница 10 из 10

1


[ movie soundtrack ]
- - - -
мой бой, это мой бой.
даже если моя песня спета.
пускай, в этом мой кайф,
и моя боль, вся моя боль в этом.
- - - -
май 2016
- - - -
http://funkyimg.com/i/2buxq.gif http://funkyimg.com/i/2buxo.gif
http://funkyimg.com/i/2buxn.gif http://funkyimg.com/i/2buxp.gif

[NIC]Wes Emerson[/NIC][STA]≠[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/2c5BW.jpg[/AVA][SGN][/SGN][LZ1]УЭС ЭМЕРСОН, 19 y.o.
profession: безработный, уличный вор, играет на гитаре
little sis: Sammy Emerson
[/LZ1]

Отредактировано Elaine Ratched (2016-10-09 17:53:45)

+1

2

Всю ночь, как я ни старалась, у меня так и не получилось сомкнуть глаз. Было то жарко, и я скидывала одеяло практически на пол, то холодно, и я укрывалась им, натягивая до самого подбородка. Подушка то ли слишком мягкая, то слишком жесткая. Попыталась выкинуть её в сторону, но уже через пять минут поняла, что без неё неудобно. Резко поднимаюсь и свешиваю ноги на пол, разглядываю пол, которому не помешала бы хорошая чистка. Не знаю куда себя деть, и мне даже кажется, что я готова прямо сейчас, глубокой ночью, взять тряпку и начать драить пол, только бы занять руки и как-то справиться с нервами. Но не знаю... То ли лень дала о себе знать, то ли я просто решила не сходить с ума, но оставляю эту мысль в покое. Вместо этого подхожу к окну и лбом прислоняюсь к холодному стеклу. Пейзаж открывается не слишком радостный: высокая ограда из металлических звеньев, за ними - гора покрышек в соседнем дворе, а у нас - скудные клочки травы и сухая земля, выжженная жарким калифорнийским солнцем.
Жаль, что моё окно не выходит на дорогу, тогда, если бы перед домом остановилась машина, если бы из неё вышла мама, я бы увидела и могла побежать к двери, чтобы она знала, что мы ждали её, и что в этом доме ей рады.

Если. Морщусь и отхожу от окна, потирая то место на лбу, которым прислонялась к стеклу. В какой-то момент, я так и не поняла, в какой именно, моё уверенное "когда" превратилось в "если". Но я не всегда так одержима возвращением мамы. Нет, я её, конечно, жду, но не так нетерпеливо и нервно, как получается сегодня. Обычно о ней некогда вспоминать, всё свободное время уходит на заучивание и репетирование монологов, а всё оставшееся - на работу по дому и выступления на улице. Ровно год я живу и стараюсь не думать о ней слишком часто, чтобы не расстраиваться, но сегодня - двадцатое мая, её день рождения, и по какой-то неизвестной причине, я решила, что она появится именно в этот день. Решила, вообще-то, почти семь лет назад, когда случилось первое двадцатое мая без неё, тогда моё "когда" еще не успело превратиться в "если". Это ведь день рождения... Его хочется встретить в кругу семьи, и потому что я так верю, и надеюсь, что она решит вернуться. Семь лет назад мы проснулись, и мама бесследно исчезла. Забрала с собой часть денег, все шкафы с её вещами оказались пусты, почти ничего не осталось. Один только шелковый шарф, я поворачиваю голову и смотрю на него, он привязан к изголовью кровати. Когда я не могу заснуть, или когда нервничаю, я снимаю его и оборачиваю вокруг шеи. Он уже давно не пахнет мамой, но...
Плевать! Не могу заснуть, значит буду читать. Приходится сдвинуть ковер и достать оттуда увесистый том Шекспира. Нет, я не собралась среди ночи развлекаться Макбетом, просто среди страниц спрятан мой комикс. Я прячу её, потому что отец может залезть в книгу, в поисках заначки, а пока она спрятана, есть шанс, что он её не найдет.
В руке фонарик, вроде бы читаю, но поглядываю на дверь: как бы отец не пришел и не застал меня в таком виде. Но он не приходит, только уже совсем под утро, когда у меня получается заснуть. Перед глазами рисунки, редкий текст, вожу по ним кружочком света, но не вижу и не запоминаю. Это всё бесполезно. И сон, и чтение... Ничто не поможет ускорить течение времени и приблизить долгожданное утро. Крепче сжимаю между пальцев шелковую ткань.

**

Словно Вселенная сговорилась! День тянулся так же долго, как ночь. Заскакиваю домой, швыряю сумку в угол и первое, что делаю: оббегаю дом, оценивая обстановку. Уэс чего-то шуршит в ванной, папа спит, звездой распластавшись на застеленной кровати. Замираю в проходе, разглядывая его, в комнате жарко, воздух сперт и воняет перегаром. Открываю окно, затем, ничуть не аккуратно стягиваю с него ботинки, ставлю рядом с кроватью. Естественно, он не просыпается, и я думаю, что бы еще такого сделать, но больше нечего. Укрывать одеялом бесполезно - слишком жарко. А еще он, конечно же, даже не заметит моего такого своеобразного проявления заботы, но мне это не очень важно. Каким бы он ни был, я его люблю и изо всех сил стараюсь заботиться о нем, хотя это и сложно.

- Вот же блять! - сказать, что я жалею о сказанном строчкой выше - ничего не сказать. Если бы можно было отмотать время назад, я бы не то, что ботинки с него не сняла, я бы ему пинка дала, да побольнее, чтобы ему приснилось что-нибудь нехорошее! Хмурюсь, разглядывая кусок липкой ленты, прилепленной к задней стороне комода. Это - наше последнее, самое свежее место для заначек. Вернее, было, до того, как отец обшарил каждый сантиметр в доме, и не нашел его. Понятия не имею, откуда у него столько времени на поиски, или, может, у него особая чуйка на деньги, но спрятаться в этом доме что-то - просто невозможно.
Прежде чем сообщить Уэсу радостную новость, заглядываю на кухню, открываю холодильник. Не знаю, что я ожидала там увидеть... Три йогурта сиротливо пристроились у стенки, на верхней полке, и всё. Больше ничего нет.

- Нам нужны продукты! Мука, яйца, молоко! - я зло пинаю дверь, и она с грохотом ударяется от стеку. Щеколда на двери сломана с того самого времени, как мы въехали в эту квартиру. Не знаю, чем брат тут занимается, но мне всё равно, нам нужны продукты и у нас нет денег! - Если что, я не смотрю! - я и правда не смотрю, закрыла глаза и, для пущей уверенности, держу ладонь напротив глаз. - Он нашел последний тайник, блин, ну не поленился же за комод залезть!

[NIC]Sammy Emerson[/NIC][STA].[/STA][AVA]http://savepic.net/8087308.gif[/AVA][SGN]- - - -[/SGN]

+1

3

Каждый день одно и то же. Практически каждый. Обыденная рутина, смачно сдобренная отцовским перегаром, его повышенным голосом в сторону Сэмми, замахнувшимися ладонями в мой адрес, часть из которых всё-таки достигала цели. Меня бесило, откровенно выводило из себя, когда он позволял себе это в присутствии сестры. Когда вёл себя, как последняя свинья, не находя под ногами точку опоры и нося одежду не первого дня свежести. Мне было стыдно. И горестно осознавать, какой пример перед глазами видит сестра. Зашились какая картина маслом-то выходит, если прикинуть. Пьянчуга отец, пропивающий и проигрывающий в карты все деньги, свои и чужие, по большей части, конечно, наши, кровно заработанные на улицах этого богом забытого города. Мамаша, собравшая вещички и свалившая в неизвестном направлении, без записки, звонка, элементарного объяснения, в чём конкретно причина её побега - в отце или, может быть, в нерадивых детишках; в чём гнильца, разочарование, которое сломало её настолько, что она просто-напросто сбежала без оглядки? И старший брат, конечно же, который ворует деньги, уличный пройдоха, любитель лёгкой наживы, с красноречивым слогом и якобы доброй душой, зато пустым кошельком. Вот это Сэмми видит и чувствует каждый день, а каждый день, практически - одно и то же. Исключения для неё, даже для всех нас - день рождения непутёвой матери, на возвращение которой она надеется всем сердцем, а отец - частично. Больше ревёт, стабильно, все семь лет, не сдерживая горечь и слабость, вместо того, чтобы поддержать самого младшего члена нашей семьи, более того, единственный цветок в саду сорняков. Эту обязанность взял на себя я, без скрежета в зубах - наверное, единственное, что я любил делать, и делал с радостью. Заботиться о Сэмми. Трепать её по голове, портя наспех собранный пучок или, наоборот, аккуратно расчёсанные волосы. Приобнимать за плечо или класть ладонь меж лопаток, когда сидели всё за тем же четырёхместным деревянным кухонным столом, уставившись в дешёвые одноразовые свечки на торте. Помнить, что отца выводят из себя её комиксы, и периодически заходить поздно ночью в комнату после бесполезного шатания по городу, чтобы поправить частично сползшее на пол одеяло и затолкать тонкий журнал под кровать, с глаз папашки долой. Уж не знаю, куда она их каждый раз прячет, но иногда теряет бдительность - и на эти случаи есть я. А ещё я есть для защиты, разговоров, поддержки и обещаний, словесных или считываемых во взглядах, что мы справимся. Пустых обещаниях, немых и красноречивых, что мама вернётся, не ради нас с отцом - ради неё и счастливого будущего; что мы разбогатеем, и ей не нужно будет читать стихи на деревянной коробке, разодевшись в театральные и душные для любого времени года костюмы; что мы будем крепкой семьёй, поможем отцу преодолеть зависимость - что алкогольную, что игральную. Я готов был обещать ей что угодно, лишь бы она не сломалась, лишь бы не услышать когда-нибудь этого ужасного звука - надлома. Который был отчётливо слышен где-то между костей отца, когда за мамой захлопнулась дверь. Мне тогда было двенадцать лет, я стоял рядом с ним, поэтому помню всё так детально, словно это было сегодняшним утром, а не чуть больше семи лет назад.

- - -
родители - как опора, как две колонны , на которых держится жизнь их детей ;
и если одна из них ломается , рушится , трещит по швам ,
то чувство устойчивости, которое может быть осуществимо только на двух ногах ,
теряется ; детям приходится держать постоянный баланс , держаться друг за друга и
стараться не рухнуть вниз .

- - -

Вернулся под утро, зашёл сначала к Сэмми, потом ко мне. Я уже не спал, встретил его презрительным взглядом; выпил бы он чуть меньше, ввязался бы в диалог, начал учить жизни, лепетать что-то про бесцельную трату времени и его денег, но по случаю предстоящего "праздника" налакался знатно - как открыл мою дверь, так и закрыл, поплёлся к себе и, наверняка, рухнул спать прямо так, в обуви и застёгнутой через пуговицу рубашке. Оставил это даже без мысленных комментариев - смысл? Горбатого могила исправит, знал наверняка на его очень даже наглядном примере, поэтому вернулся к чтению. Совсем скоро надо будет возвращаться в рутину буднего дня, пусть сегодня и она будет чуть отличаться от других 364 дней в году. Двадцатое мая. День неисполненных желаний.

Время течёт сегодня очень, очень и очень медленно. Подобно густой патоке - лениво расползаясь по часовым и минутным стрелкам. И если бы по консистенции она была лёгкой, неощутимой, например, как туман. Но нет - вязкая, липкая, отягощающая. Наверное, поэтому я надолго завис под холодной струёй воды, старался смыть с себя это ощущение, расползшееся, подобно плющу, из дремучего времени. Просто стоял с закрытыми глазами и ждал, когда придёт насыщение чистотой и быстрым потоком. Насытившись им, удостоверившись, что упадническое настроение уступило место какому-то подобию бодрости, вышел из душевой кабины, аккуратно ступая на плиточный пол, ставший в миг влажным. Медленно обтёрся, повязав банное полотенце на бёдрах. Включил бритву, подошёл ближе к раковине, выпятил подбородок, чтобы тщательнее пройтись дрожащими и острыми лезвиями.

И чуть не получаю инфаркт и шрам, как у главного героя романа "Человек, который смеется" Виктора Мари Гюго, когда дверь внезапно и с громким шумом открывается нараспашку, а её проёме появляется бодрая и говорящая о продуктах Сэмми.
Бл...ин! - Умудряюсь избавить уши сестры от грубой фразы, зато себя обезопасить от пореза и кровотечения в области правой скулы не получается. Резко выключаю бритву, недовольно смотрю на девушку, включая кран и смазывая кровь водой. — Нам нужны минуты уединённости по утрам, вот что нам нужно! - Мой голос повышен из-за испуга, плюс тон быстро грубеет, когда Сэмми переходит с одной темы на другую. А именно, к пропаже денег. По нам отлично известной причине. — Вот урод. - Цежу сквозь зубы, всё также смывая и смывая кровь, левой рукой ища в стенном шкафчике то ли вату, то ли хуй знает что - что-то, чем можно избавиться от неожиданной напасти. — И я пуст. - Денег ни шиша, всё ушло на последний по счёту долг за электричество и штрафы за отцовскую машину. — Что, вообще ничего в холодильнике нет? - Спрашиваю с какой-то надеждой в голосе, словно Сэмми ошиблась и не заметила ни яиц, ни молока, а муку проглядела между полупустыми коробками из-под рассыпчатого сахара, соды или овсяной каши. То добро, которого всегда навалом, из-за его непригодности в ежедневном питании. Нахожу-таки какую-то вату и даже бутылочку спирта, промокаю, выключаю кран, сморщившись, прижимаю к красной полосе. Смотрю на сестру, думаю. Она же не успокоится, а сейчас ещё проснётся отец - и вообще с ума сойдёт, а его состояние усугубится бодуном. — Я попробую найти. - И имею ввиду не запасы дома, потому что их нет. Имею ввиду улицу, грабёж, игру на гитаре - да что угодно, что может обеспечить быстрые деньги за короткий срок. — Тварь. - Выходя из ванны мимо сестры, всё-таки не удерживаюсь и хлопаю кулаком по двери. Ненавижу отца в такие моменты настолько сильно, что даже не чувствую между нами родства. Хочется взять его за шкирку и уткнуть во всё то дерьмо, которое мы с Сэмми за ним разгребаем. Чтобы вдоволь нажрался вместо торта.
[NIC]Wes Emerson[/NIC][STA]≠[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/2c5BW.jpg[/AVA][SGN][/SGN][LZ1]УЭС ЭМЕРСОН, 19 y.o.
profession: безработный, уличный вор, играет на гитаре
little sis: Sammy Emerson
[/LZ1]

Отредактировано Elaine Ratched (2016-10-09 17:54:04)

+1

4

Даже несмотря на то, что ситуация сложилась крайне напряженная, я не могу сдержать смеха, когда слышу чересчур высокий голос брата. Испугался! Меня! Всё еще держу ладонь напротив глаз, хотя в этом и нет необходимости, но смеяться над Уэсом, когда он видит только половину моего лица, значительно проще. И когда я не вижу его - тоже проще, потому что не испытываю стыда, и не чувствую себя виноватой. Честное слово, я не хотела его пугать! Но вышло всё равно забавно...
- Ой, подумаешь, всё равно ты не занимался тут ничем... таким, - снова прыскаю со смеху, и наклоняю голову в бок так, чтобы видеть его из-за руки. Вот так вот глупо, ладонь по-прежнему держу перед собой, но смотрю на него.

Но это - мимолетный смех. Проходит буквально несколько секунд, и от него не остается и следа. Улыбка на лице гаснет, и я выпрямляюсь, наблюдая за тем, как брат достает вату со спиртом, в глубине души удивляясь тому, что такие вещи вообще есть у нас дома. Даже хорошо, что мы приносим деньги домой, интересно, если бы их не было, отец бы покусился на спирт, или это даже для него слишком круто? Хотелось надеяться, что не нет. После этого его бы наверняка увезли в больницу...

Терпеть не могу, когда Уэс ругается и злится, но мой негатив в данном случае направлен на отца, потому что из-за него брат так себя ведет. Если бы он не нашел заначку, если бы ему в голову хоть на секунду пришла мысль о том, что нужно держать немного денег дома, а не смывать их все в игровом доме... Если бы. Их очень много в моей жизни, и я встряхиваю головой, пытаясь отогнать от себя подобные мысли. Люблю представлять свою жизнь другой, в моих фантазиях отец принимает другие решения, исправляется, находит маму. Я люблю думать об этом, добавлять всяческие вариации к происходящему, но сегодня мне совсем не до этого. Уже почти вечер, а у нас всё еще не готов торт...
Виновато опускаю глаза в пол. Конечно, Уэс не злится на меня, но мне вдруг приходит в голову, что нужно было придумать место более укромное, чтобы отец точно не нашел деньги. Вот только я уже сбилась со счета, сколько потайных мест он отыскал, и не уверена, что они вообще остались у нас дома. В принципе, можно прилепить их к клапану люстры, но самой мне не справиться, придется просить брата. Да, наверное, так и сделаю...
- Нет, только вчерашние йогурты, - которые ты купил. Окончание фразы так и остается в моей голове, потому что я не хочу злить брата еще сильнее. Внимательно наблюдаю за его действиями, и думаю о том, как бы он не сотворил каких-нибудь глупостей. В последнее время, обстановка дома была очень напряженной. Чем старше становился Уэс, тем чаще они с отцом ругались, брат получал по лицу, и мне казалось, что они вот-вот подерутся, потому что было похоже, что у Уэса кончается терпение.

Вздрагиваю, когда он ударяет кулаком по двери, но это выводит меня из оцепенения. Следую за братом в комнату: - Покажи мне? - имею ввиду его порез, который, кажется, продолжает кровоточить, хотя и не сильно. Фиг его знает, насколько опасными могут быть такие порезы , но если он сейчас возьмет и умрет от кровопотери - это будет совершенно не кстати. - Покажи! - повторяю чуть громче и требовательнее, не знаю, откуда это взялось, но мне хочется заботиться. Единственная женщина в семье (в своей голове я называла себя именно так), мне хотелось быть полезной и отвечать за какие-то функции в семье, за которые обычно отвечают мамы. Получалось у меня, конечно, слабо, но я хотя бы старалась.
Когда брат наклоняется, чтобы выполнить мою просьбу (или требование?), и делает это достаточно резко, как будто даже раздраженно, я слегка округляю глаза и шумно выдыхаю: наши лица не могли быть еще ближе друг к другу, и это почему-то меня смущает. Странно. Всё совсем не так, как если бы я захотела поцеловать его в щеку от переизбытка, допустим, радостных чувств. Одна ладонь ложится на гладковыбритый подбородок, вторая на щеку, скользит чуть выше к скуле, и я испытываю облегчение от того, что отворачиваю его лицо, чтобы лучше рассмотреть порез. - Фигня какая-то, - произношу после недолгой паузы, как будто это и без меня было непонятно. Его кожа на щеке, под подушечками пальцев, колючая, и я провожу по ней пальцем снова, прислушиваясь к характерному звуку. - Вот тут пропустил место.

Вообще-то, у меня есть идея. Отхожу от брата, размышляя над ней несколько секунд, а затем решаюсь:
- Нет, давай лучше я схожу? А ты пока разбуди папу и приведи его в состояние, в котором можно готовить, ладно? - и я покидаю комнату до того, как он успевает ответить или возразить. Боюсь, что он будет против, поэтому спешу.
Если честно, я смалодушничала, потому что ненавижу будить отца, он вечно сопротивляется, несет какую-то чушь, иногда даже буянит, и лучше уж я позабочусь о продуктах, чем о нём.

Идти не очень далеко. Я прохожу буквально квартал, и на углу маленький продуктовый магазин, в котором мы обычно закупаемся. Намного реже, чем хотелось бы, если честно. Помещение заполняет звон колокольчика, когда я открываю дверь и вхожу внутрь. Крохотная комнатка с полками, чуть больше моей комнаты, а в углу мужчина, мистер Ли, то ли кореец, то ли китаец. А может вообще японец, я не очень хорошо в этом разбиралась. Он сидит перед паленьким старым телевизором, антенны торчат в разные стороны, спит, а когда я захожу, бросает на меня быстрый взгляд, и снова закрывает глаза. Поджимаю губы, чтобы не улыбаться слишком широко: сегодня удача, кажется, на моей стороне. И от этого тепло надежды в груди разрастается. У меня хорошее предчувствие!

Мне нужно не много. Молоко, два яйца, маленькая упаковка муки, масло. Оглядываюсь на мужчину, и пока он спит, запихиваю в карман куртки масло, аккуратно, чтобы не раздавить, отправляю туда же яйца. Молоко и пачку муки прячу под футболкой, периодически поглядывая на продавца, чтобы он не заметил. Невольно вспоминаю свой первый раз, как страшно было засовывать упаковку чипсов под майку, как я молилась, чтобы пакет случайно не зашелестел. Тогда сердце колотилось в груди настолько сильно, что я была удивлена, когда продавец не услышал этот стук, и ничего не заметил. С того времени прошло уже много лет, и я почти ничего не чувствовала в такие моменты. Движения быстрые, незаметные и очень уверенные. Уэс не зря переживал по поводу того, что наша жизнь повлияла на меня отвратительнейшим образом.
- Извините, кошелек дома забыла! - мило улыбаюсь продавцу уже на выходе, а затем скрываюсь за дверью. Мужчина сидел за высокой стойкой, он бы не заметил моих выпуклых карманов, но я всё равно перехожу улицу и прислушиваюсь к звукам позади меня. Когда прохожу несколько десятков метров, и меня никто не останавливает, расслабляюсь, и только теперь замечаю, как отчаянно бьется сердце. Я сказала, что почти ничего не чувствую, когда краду...

Складываю продукты на столешницу, и не могу сдержать счастливой улыбки. Начинается моя любимая часть дня, и я кидаюсь в гостиную, надеясь там застать отца и брата. - Ну что? Ну что? - моей улыбкой можно освещать темные помещения.

[NIC]Sammy Emerson[/NIC][STA].[/STA][AVA]http://savepic.net/8087308.gif[/AVA][SGN]- - - -[/SGN]

+1

5

А если бы занимался? - Смотрю на эту мелкую хулиганку с прищуром, по-доброму, понимая, какой она ещё ребёнок. Ну я ведь не совсем дибил - дрочить в ванной, в которой дверь не закрывается овердофига времени. Тем более, если мне приспичит в душе, то есть же занавеска, а на классический случай - комната. Сэмми, вот насмотрится фильмов и будет думать, что парни могут отдёрнуть где угодно, только имея свободные руки! Так, стоп. — Ты где вообще такое видела, чтобы... Ай ладно, забудь. - Начав, быстро же и заканчиваю, свернув тему. Не хватало, чтобы она делала на этом акцент, думала и детализировала. Кто угодно, пусть любая девка в её возрасте себе это позволяет, но не моя младшая сестра. — Позавтракала? - Внимательный взгляд в её сторону. Я спрашивал, наверное, этот вопрос несколько раз в день, всегда в разной вариации, но стабильно и с предельным вниманием. Она очень худая для своего роста, хотя у нас в семье никогда не было проблем с весом, да и мать, насколько я запомнил, отличалась точёной фигурой [минус балл из общего счёта плюсов жизни с отцом, ведь тот начал терять презентабельный вид уже давно, лет как десять назад, обрастал щетиной и обзавёлся пивным животом]. Просто-напросто я не хотел, чтобы, вернувшись как-то домой, Сэмми валялась на полу, умерев от голода. Ублюдский отец, ублюдская зависимость, ублюдская жизнь. Где такой невинный цветок, как моя сестра, чахнет под гнётом перегара, на границе с чуть ли не нищетой.

Мне хотелось, как бы театрально и чересчур пафосно это не звучало, вскрыть себя, спрятать её и таким странным образом защищать. Звучит мерзко, с какой-то отсылкой к "Выжившему" с ди Каприо, но тогда все удары судьбы я смогу принимать на себя, и это на моей коже будут проступать синяки, порезы и ссадины от её беспощадных попыток. На мне, но не на Сэмми. Разве она заслужила вот такое детство, а следом и взросление? Обман зажиточных и невнимательных горожан на улицах, презрение вперемешку с любовью к отцу-алкоголику, пример брата, который для нормальных людей должен служить не примером подражания, а "вот так делать не надо, милая; посмотри на этого мальчика - не будешь слушаться меня, вырастишь таким же отбросом".

Вместо этого, вместо геройских позывов вскрывать себе грудную клетку, я решаю замолчать и послушно сделать то, что она хочет. Остановиться и опустить корпус. Не моя вина, что получается это чересчур резко, и наши лица оказываются в опасной близости для брата и сестры, для мужчины и женщины. Я чувствую запах, её запах, кожи и волос, вижу, мельком, но всё-таки замечаю, как пульсирует вена на её хрупкой шее. Сглатываю слюну, отвожу взгляд, стараюсь не двигаться. У неё мягкие касания, но чувствуется, что кожа чуть грубее, чем у девочек её возраста. Таскает сумки, пакеты, моет посуду, стирает вручную, если сломалась стиральная машина. Повинуясь атмосферой, которую Сэмми создаёт вокруг себя, я беру её руки в свои, задерживаю взгляд на неровных ногтях, на красивых пальцах. Молча касаюсь костяшек губами пальцев, говоря тем самым очень личное - "спасибо". За заботу, которая подобна воде в этом засохшей пустыне. И за тебя, сохранившую в себе доброту и отзывчивость. Зачем-то делаю шаг, но он уже лишний - мы слишком близко, и это выглядит неправильным. Отступаю, сразу на два шага, киваю в ответ на её дельное замечание по поводу пропущенного участка на коже.

Но... - Только и сбито выплюнуть, когда фигура сестры исчезает из коридора, а следом и из дома. Тяжело вздыхаю - что теперь уже сделаешь, если она выскочила на улицу и что-то задумала? Идея разбудить отца мне кажется теперь логичной - не хочу, чтобы он после пьянки вообще задерживался в комнате с Сэмми без моего присутствия. Есть в нём какая-то звериная грубость, без каких-либо отсылок к родственным связям и любви к собственным детям, когда он жаждет алкоголя или денег, сметая всё на своём пути и не брезгуя раздавать пощёчины. Я могу ответить, мне уже 19 лет. Смогу ли я когда-нибудь ему ответить достаточно сильно, чтобы больше никогда не увидеть в наш с сестрой адрес агрессию?

Сначала возвращаюсь в ванную, прохожусь повторно бритвой, тщательнее в том месте, где указала Сэмми. Затем переодеваюсь в комнате, в майку и джинсы, и иду к отцу. В комнате стоит мерзкий запах, смесь выпитой, видимо, водки, грязных носков, пота [потому что ночью было жарко, а ему хоть бы хны]. Заходил я нарочно шумно, каждый шагом говоря о своём приближении, а также о неизбежности. Словно почувствовав мой настрой, отец перекатывается на бок, подальше от двери, поближе к окну, и накрывается одеялом, которым ему служила всю ночь джинсовая куртка.

Отец, вставай. - Подхожу к краю кровати, сдираю верхнюю одежду, отпихиваю ногой его ботинки. В ответ - нечленораздельный бубнёж, то ли посыл нахуй, то ли просьба отстать, то ли "сына, я тебя так люблю". Мне без разницы, главное - поднять его, как попросила Сэмми, и сделать свой долг, отцовский, раз в году - сделать торт, ведь он сам начинает психовать, когда мы хотим сделать всё сами. Невыносимо. Но ничего. Его гавно-характер передался и мне, в то время как всё лучшее из матери ушло к сестре. Я в это верю и знаю, что она не падёт так низко. Я не позволю. А отец... Куда ещё ниже?

Хорошо, что дома были только мы вдвоём. Потому что давно его стены не кричали таким матом, не трещали от таких взаимных посылов и упрёков. Он, проснувшись и встав на ноги, с пеной у рта высмеивал мой стиль жизни, ведущий в никуда, также как и попытки Сэмми совершенствоваться с театральным поприщем - ведь он в свои годы был гораздо лучше. Я пихал его в грудак и называл никчёмным отцом, который даже не мог удержать в семье единственную женщину, которая легла бы с ним в одну постель.

Когда вернулась сестра, мы сидели в гостиной. На противоположных креслах, метая друг в друга молнии злобы и агрессии. Не ненависти, нет, а временного негатива. Ведь мы оба знали, что сегодня за день. День рождения мамы.
Двадцатое мая.

Он довольно-таки бодро встал и удалился на кухню, погладив на ходу дочь по голове, меня немного отпустило. Присутствие Сэмми действительно делало пространство светлее, а воздух чище. По крайней мере, я это ощущал, не знаю, что чувствовал отец, глядя на неё. Миниатюру своей жены, может быть, а может быть её лучшие качества, знакомые ему со времён их знакомства, любви и свадьбы.

Когда-нибудь тебя не будет слишком долго между нами. И я его убью. - Говорил серьёзно, спокойно, закинув ногу на ногу, покачивая кед над коленом. В доме курить было нельзя, а жутко хотелось, но решил отложить до вечера, а пока перестать циклиться на никотине. — Взяла у соседей? Скажи сразу, у которых, чтобы я знал, кому отдавать деньги. - Улыбаюсь, немного устало - ссора с отцом всегда выматывает, морально, не физически. Смотрю на сестру, на её улыбку, на её хорошее настроение - и сам невольно заражаюсь им, забываю про то, на какие жертвы мы с ней иногда идём из-за ошибок наших родителей.
[NIC]Wes Emerson[/NIC][STA]≠[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/2c5BW.jpg[/AVA][SGN][/SGN][LZ1]УЭС ЭМЕРСОН, 19 y.o.
profession: безработный, уличный вор, играет на гитаре
little sis: Sammy Emerson
[/LZ1]

Отредактировано Elaine Ratched (2016-10-09 17:54:41)

+1

6

Воздух в комнате плотный и жаркий, кажется, можно резать его ножом, и он будет застревать в нем, скользить неохотно, как в холодном сливочном масле. А еще в нем отчетливо ощущается негатив, взаимное раздражение, мне вдруг даже хочется открыть окно, чтобы проветрить помещение. А еще, по их недовольным взглядам, понимаю: опять ругались. Только это не может испортить мне настроение, по-крайней мере, не сегодня. Я знала, что они будут ругаться, потому что отец ненавидит, когда его будят, а брат... Брат, как будто, ненавидел отца, хотя я и не хотела в это верить. У него были на это все основания. Ему приходилось быть главным, ему приходилось возиться со мной, когда ушла мама. А самое главное, он знал отца дольше меня, и помнил маму, настоящую маму, в то время как для меня она была едва уловимым воспоминанием, чем-то, чего мне так отчаянно хотелось, но чего получить я не могла. Уэс помнил маму, а значит должен был лучше понимать, почему она ушла... И всё же, мысль о том, что брат ненавидит собственного отца, казалась мне мучительной. Мне только кажется.. Да, кажется. Точно так же, как кажется, что я и сама его иногда ненавижу. Но это просто временное помутнение рассудка.

Иду следом за отцом, хотя и знаю, что он меня выгонит уже через минуту. Но мне очень хочется кое-что попробовать... Не знаю, о чем они разговаривали с Уэсом в гостиной, как и не знаю, заметил ли отец моё отсутствие. Он был не очень внимательный, домой я вошла как можно тише, а в гостиную вышла со стороны кухни.
Мужчина останавливается около стола, осматривая продукты, затем поворачивает голову ко мне, смотрит недовольно и даже открывает рот, готова поспорить, чтобы указать мне на дверь. Перебиваю его: - Пап, это так круто, что ты помнишь о её дне рождения! Ты всё купил, представляешь? И муку, и масло, и яйца, и даже молоко... - я смотрю на него внимательно, хочу заметить каждое изменение в его мимике. Он снова смотрит на продукты, несколько удивленно и растерянно, а затем брови снова сдвигаются к переносице: - Ну конечно! Зачем ты говоришь мне это? Раз я это купил, я знаю, что купил! Всё, давай, иди, не мешай мне! - вы не поверите, но в этот момент на моем лице такая счастливая улыбка, будто мне сказали, что я выиграла кучу-кучу долларов.
Нет, я совсем не злюсь на отца за то, что он так откровенно мне врет, и уж тем более не злюсь за то, что алкоголь, по всей видимости, уже начал повреждать его мозги. Ощущаю небывалый прилив тепла и счастья, потому что вглядывалась в его лицо достаточно внимательно. В какой-то короткий момент, буквально мгновение, но его губы тронула слабая улыбка, когда он смотрел на продукты, которые он якобы купил. И конечно, он пытался скрыть это за своей обычной угрюмостью, но я видела, и ему меня не провести.

Бросаю на отца последний взгляд, а затем выхожу, хотя мне страшно хочется ему помочь, ну или хотя бы понаблюдать за тем, как он готовит праздничный торт. Не могу перестать думать о папе и том, что он, может быть, ужасный тиран, но в нём осталось что-то хорошее, может быть, то самое, за что его когда-то полюбила мама.
Я сажусь прямо на пол у кресла, и смотрю на брата. Стены у нас дома тонкие, он наверняка слышал, о чем мы говорили. И мне не терпится поделиться с ним моим открытием: - Мне кажется, он, отец, и сам понимает, что ужасный. Мне даже кажется, ему немного стыдно. Потому что он улыбнулся, когда решил, что сам купил продукты. В смысле... Он был рад тому, что даже несмотря на свой запой, вспомнил о её дне рождении и купил всё, - я не знаю, как брата, а меня эта мысль восхищает до такой степени, что хочется скакать по комнате. А еще, одновременно с этим, я не могу перестать думать о том, что бедный наш папа... Он ведь тоже скучает по ней, до сих пор любит. Иногда мне даже кажется, что я слышу, как он плачет в своей комнате. Но зайти к нему не решаюсь... Вряд ли он оценил бы мои попытки его утешить.

- Не убьешь. Ты тоже любишь его, я знаю, - то ли я сама себя в этом пытаюсь убедить, то ли его. И радость вдруг сменяется стыдом, потому что не стоило мне бросать их вдвоем, не стоило сбегать и поступать так малодушно. Уэс бы и сам нашел продукты, я в нем не сомневаюсь, но я... У брата не слишком много поводов любить отца, а я невольно столкнула их лбами, очередной конфликт, и мне страшно думать о том, что каждая новая их ссора громче и страшнее предыдущей. Поворачиваю голову и смотрю на брата, прекрасно понимая, что он уже совсем взрослый, его можно даже назвать мужчиной, и рано или поздно у него закончится терпение... Чем это всё обернется? Нет, не хочу думать. По-крайней мере, не сегодня точно. - В следующий раз сама буду его будить. Прости, что тебе пришлось этим заниматься..? - смотрю на него снизу вверх и виновато улыбаюсь, затем вскакиваю на ноги, потому что сидеть долго на одном месте просто не могу.

- Не переживай. Отдавать деньги не потребуется, - интересно, Уэсу когда-нибудь приходило в голову, что я тоже могу похвастаться, пусть и не столь выдающимися, но воровскими навыками? По-моему, в глазах брата мой образ намного чище и светлее, чем есть на самом деле. Не хочется его разочаровывать...
Я подхожу к окну и смотрю на дорогу. Сначала в одну сторону, потом в другую. Переминаюсь с ноги на ногу, в нетерпении кусаю губы. Это может показаться глупым, но я даже стараюсь не моргать слишком часто, чтобы не пропустить случайно момент, когда машина матери, или она сама, без машины, покажется из-за поворота. Сверлю взглядом угол, и честное слово, я бы душу продала за то, чтобы она пришла сегодня. Внутри меня всё преисполнено надежды, ведь это так легко... Она появится и снова будет о нас заботится, отец перестанет горевать и прекратить пить, устроится на нормальную работу. Мы переедем в нормальный дом, я смогу перестать прогуливать школу, буду ходить в драматический кружок, и все будут восхищаться моими идеальными шекспировскими монологами, даже не подозревая, зачем мне нужно было быть настолько артистичной. Уэс сможет перестать воровать, поступит в университет... Это ведь так просто, пожалуйста, пожалуйста появись. Отхожу от окна и иду в коридор, где сначала несколько минут стою у входной двери, выглядывая в глазок, затем останавливаюсь в проходе на кухню, исподтишка наблюдая за отцом. Это приятно, видеть его таким... Словно совсем другой человек, морщины разгладились, глаза прояснились. Он замечает меня и шугает, а я хихикаю и ухожу в комнату. Повторяю своеобразный ритуал окно-дверь-проход на кухню еще пару раз. Пару десятков раз, и со стороны больше всего похоже, что я мечусь по дому, постепенно лишаясь своего энтузиазма.
- Как думаешь, она придет? А папа...будет плакать? - второй вопрос еле выдавливаю из себя. Мне надоело ходить туда-сюда, и я ложусь прямо на пол, перебирая пальцами ворс ковра. Надо пропылесосить...

[NIC]Sammy Emerson[/NIC][STA].[/STA][AVA]http://savepic.net/8087308.gif[/AVA][SGN]- - - -[/SGN]

+1

7

Закидываю ногу на колено, упираясь щиколоткой. Недовольно сверлю взглядом стену, за которой расположена кухня, и где минутой назад вслед за отцом скрылась Сэмми. На кой чёрт она с ним так возится, словно он не наш отец, а младший брат-грудничок, не приспособленный к взрослой жизни?! Понятное дело, он запойный алкаш, а подобное состояние близко к нелепо-детскому. И всё равно это не повод вот всё бросать и потакать его действиям. Ворует наши деньги, а потом кричит с пеной у рта, что все вещи под его крышей принадлежат единственному хозяину на территории. То есть, конечно же, ему. Зашибись удобная позиция, я всё понимаю, он - король, а мы обязаны считать за честь быть его детьми, не вякать и принимать все удары судьбы. И свои собственные, и как бы за него. Всё и сразу. Уверен на 90%, что он не столько себя винит в уходе матери, сколько нас, своих детей. Дескать, он мог оплошать, но ведь у них "была такая любовь и понимание, сын, тебе никогда такого не испытать", но "что-то пошло не так после рождения Сэмми". Мне хотелось убить его в тот вечер. В тот захудалый и поздний вечер, когда сестра задержалась в школе на какой-то обязательной встрече с педагогическим составом их потока, а отец, наоборот, завалился непривычно рано, зато всё в той же пьяной кондиции. Сначала мне казалось, что обойдётся. Но всё было ужасно - он нёс какие-то "откровения", просил у меня денег, плакался на коленях, а, осознав, что я ничему ему не дам по той простой причине, что за душой ни цента, грозно сверкнул глазами и стал выливать одно дерьмовое слово за другим, образуя целые цепочки и еретические фразы. Касались они через раз мать - что её погубил быт, сидение дома с двумя спиногрызами, что мы виноваты в том, что она не сумела себя реализовать. Не помню, как я избежал тогда драки. Наверное, выскочил на улицу под шум пульсирующей в голове крови. Помню только, что знатно напился тогда и завис во второсортном баре, написав Сэмми короткое текстовое сообщение, чтобы не волновалась. "Поешь где-нибудь, дома ничерта. Буду ночью.", что-то в таком духе.

Я не слышу слов сестры, зато предельно чётко слышу отцовский недовольный возглас. Недобро щурюсь, когда счастливая и лучезарная блондинка возвращается в комнату, очень довольная своей выходкой. Я не встречаю её с ответной улыбкой, и на этот раз тёплый солнечный свет, который стал постоянным спутником Сэмми, не распространяется на окутавший меня гнёт и полумрак.

Он тряпка, Сэм. — Обращаюсь к ней по самой короткой версии имени, когда недоволен её поступком или поведением. Никто не говорит, что она обязана и мне потакать, когда остаётся свободное время после общения с отцом, но я не собираюсь прогибаться под его малодушностью. — Честное слово, если бы не её день рождения и то, как тебе лично это важно, я бы... — Скриплю зубами, играю желваками. Дышу глубоко, стараясь не смотреть на кухню и не слушать, как отец шумит тарелками. Вместо этого концентрирую свой колкий взгляд на Сэмми. И молчу. Не хочу говорить никакие гадости про него, когда она так смотрит. Послушно сидя подле кресла, смотря снизу вверх. Улыбаясь так простодушно и наивно, что щемит в грудной клетке. Она ведь так беспомощна, вот что с ней будет, случись что со мной? Загуляй я, скажем, в плохой компании? Велик соблазн отдаться тьме своей души, которая у нас прорастает в каждом члене семьи, уверен, только в разной пропорции. Мужчинам досталось с излишками, и с этим приходится хоть как-то жить и сосуществовать в пределах разумного. Рядом с Сэмми я становился... лучше. Был молод, со мной это прокатывало, а вот для отца такой, наверное, была мать. Всё лучшее в нём жило и благоухало только в её присутствии, а когда она ушла... Всё рухнуло в одночасье, исчезло в пучине его алкогольных рек и азартного кислорода. Меня ожидает такой же конец, прерви я связь с сестрой? Если она разочаруется во мне, и быт "погубит её" также, как когда-то нашу маму?...

Давай ты не будешь уходить в это с головой? — Осторожно ступаю на эту почву, смотря уже ей в спину - девушка подходит к окну и что-то там выглядывает. Сначала мыслю рационально - ждёт появления тех, кому надо будет отдавать деньги. Но в её поведении нет страха или опасения. Только нетерпение, любопытство и ожидание. Лучшего. Понятно, кого и чего. Она, наверное, даже не слышала мой вопрос, который и не вопрос вовсе, а просьба. Не кидаться во все тяжкие, а оставить эту часть мне. Ведь есть же негласная договорённость - она театралка, а я воришка; она хорошая, а на меня все кулаки и удары. Нельзя менять привычный ритм. Ничего хорошего из этого не выйдет. — Не знаю. — В горле стоит ком после её слов, и я опускаю взгляд на руки, на костяшки пальцев. Почему именно такое Сэмми всегда спрашивает у меня, а не у, например, отца? Почему он получает её заботу и услужливость, в то время как я должен отвечать на вопросы типа "Мама придёт?" или "Папа перестанет пить, ради нас?". Пока сестра ходит по протоптанному маршруту, я всё также смотрю на ссадины, порезы, ставшие шрамами. Слушаю её шаги, вздохи, не решаясь посмотреть или поймать взгляд. Зачем искать катастрофы? Как будто там их не хватает. Пережить бы этот день. Как и все годы раньше. Ничего не изменится, никогда не изменится - но сказать это вслух для неё у меня не хватает духу, хоть сам и давно уже понял это. Отец будет пить, а мать давно, небось, завела хахаля или новую семью, а может просто отдыхает на каком-нибудь острове, посвящая себя единственной страсти в жизни по словам отца - написанию книги.

- - -

Мы втроём сидим за столом. Во главе папа, следом Сэмми и я. Она посередине между нами. Моя правая рука покоится на спинке её стула. Пальцы отца сцеплены в замок, локти стоят на краю. Все мы смотрим на торт, точнее, на слабый огонь поздравительных свечек, светло-голубых, розовых и жёлтых, которые втыкаются в мучные изделия специально по случаю день рождения. Я помню, как так нас поздравляла мама, всех троих. Готовила, не жалела сил, вставала ранним утром и копошилась на кухне, не позволяя никому мешать и тревожить процесс. Весь дом пах сладкой ванилью и взбитыми сливками.

Я хочу сделать себе кофе, но не хочу что-либо пить в присутствии отца и провоцировать его на интуитивном уровне. Поэтому у нас нет на столе даже воды, только столовые приборы, то есть чайные ложки, и небольшие бледно-бежевые тарелки круглой формы. Никто не решается нарушить повисшую тишину, в которой даже слышно, как горит фитиль.

Боковым зрением вижу, как дёргается папа - он тянется к ножу. Его жестом, а следом и возгласом останавливает Сэмми. Подождём ещё немного. Не просьба - ультиматум. Иначе... Никого иначе нет, но несмотря на это отец замирает и возвращает нож на стол. Я бессовестно смотрю, как дрожит его подбородок и нижняя губа, ходит ходуном острый кадык. Отвожу взгляд. Машинально - на входную дверь. В которую никто не постучит, желая присоединиться к грустному празднику.

Проходит, наверное, секунд двадцать в такой же беспросветной тишине, а затем папа начинает-таки плакать. Взахлёб, закрыв потрескавшимися от времени и безделья ладонями лицо. На это у него ума хватило. Но, как не странно, сейчас я не злюсь на него. Наоборот, борюсь с желанием встать и обнять, как отец обнимает сына, не наоборот. Его спина и плечи подрагивают. Жуткое зрелище. Что может быть хуже для ребёнка, чем видеть слабость и крушение своего родителя? Тем более отца, фундамента всей семьи, её опоры. Кусаю изнутри мягкую кожу правой щеки, левой рукой чешу в этом месте скулу, место пореза, успевшее затянуться тонкой коркой.

И вдруг.

Звонок в дверь.

Короткий, неуверенный, слабый. Но, определённо, не в рамках одного лишь моего воображения, раз все три головы резко отреагировали на непривычный доселе звук.
[NIC]Wes Emerson[/NIC][STA]≠[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/2c5BW.jpg[/AVA][SGN][/SGN][LZ1]УЭС ЭМЕРСОН, 19 y.o.
profession: безработный, уличный вор, играет на гитаре
little sis: Sammy Emerson
[/LZ1]

Отредактировано Elaine Ratched (2016-10-09 17:54:54)

+1

8

— Он наш отец, — произношу это уверенно и почти строго, в тон ему. Я тоже умею так разговаривать, веришь? Плечо под тонким слоем фланелевой рубашки дернется: мне неприятно, когда он называет меня Сэм. Казалось бы, ничего особенного. Три буквы, все вокруг называли меня Сэм, потому что на Саманту я, откровенно говоря, пока еще не тянула. Но Уэс — не все, и если для всех я Сэм, то для него Сэмми. Я смутно, но всё-таки помню: когда мама злилась, она называла меня полным именем. Саманта Виктория Эмерсон, и всё внутри меня обрывалось, я знала, что ничего хорошего меня не ждет. Всего лишь факт, образы давно стерлись из моей головы. Я не помню ни голоса, ни даже выражения её лица, не помню строгости во взгляде оливковых глаз. А может, глаза не были оливковыми? Может, просто фото исказило цвет, и я уже никогда не узнаю, какими они были у неё. Глаза. И никогда не увижу... Поджимаю губы, словно меня кто-то обидел, и прогоняю эти мысли прочь, продолжаю следовать по своему маршруту. Это нормально, что настроение брата передается мне. Испачкать белое черным намного проще, чем наоборот. И всё же, я изо всех сил держусь, не обращая внимание на его тяжелый взгляд, преследующий меня по пятам.
Он наш отец. Произношу так, словно отец не может быть тряпкой, два слова, которые не должны даже рядом в предложении друг с другом находиться. И тем более не должны быть в одном человеке. Он отец, и потому ему многое прощалось. Потому что кровь, потому семья. Потому что эти слова для меня — не пустой звук. Подруга со школы, Карла, недавно рассказывала, что объявился её отец, которого она не видела прежде, который бросил их с матерью еще до её рождения. А теперь вот решил найти их и нашел. И какая тяжелая это была встреча, как её мама прогоняла её отца, а она, Карла, по её словам, ничего не чувствовала, потому что иногда кровь ничего не значит. Что от неё толку? Сказала, что человек не может называться отцом просто потому, что мама залетела именно от него. Право быть отцом нужно было заслужить.
И я думала о том, что отец, которого нет вообще, возможно, даже лучше отца, который целыми днями пьет, забивает на благополучие семьи, прожигает деньги, от которого не услышишь доброго слова в свой адрес. Нашего отца, то есть. Готова поспорить, Уэс бы со мной согласился. Однако мысль о том, образ мыслей Карлы был мне неприятен. Семья - это очень важно, и отец всегда отец, каким бы ужасным он ни был, что бы не вытворял.

Мне хочется сказать брату, чтобы он не злился. Хочется взять его за руку и убедить. Может быть, лаской и пониманием вернуть хорошее расположение духа. Потому что он не имеет права быть хмурым в такой день. Я отчаянно верю в то, что не имеет, хотя в глубине души понимаю: сегодня поводов печалиться как будто больше. И право он, как раз таки, имеет. Полное.
Чувство вины ядовитым коктейлем расползается по телу, жжет в груди, горчит на языке. Я продолжаю ходить из стороны в сторону, я взволнована и взбудоражена — на самом деле, лишь вершина айсберга. Потому что еще я напугана и прячусь, как черепаха в панцирь. И мой панцирь — вот эта бестолковая ходьба, то, что помогает отвлечься, не думать, не сосредотачиваться на чувстве вины. Прости меня, Уэс, ладно? За то, что оставила тебя с отцом. За то, как веду себя, за мои вопросы. И прости, что не произнесу этого вслух...
Быстрее бы всё закончилось. Она не придет.

- - -

Интересно, какой он на вкус? Наверняка, ничего особенного. Ни ванилина, чтобы пахло вкусно-вкусно, ни нормальной пропитки для коржа, ни варенья. Самое простое, что только можно было испечь, крем слишком жидкий и стекает по бокам, внизу его намного больше, сверху. Я сверлю торт взглядом, смотрю и почти не моргаю, внимательно, несколько настороженно. Словно ожидаю, что у него отрастут вдруг ноги, и он убежит прочь. В таком случае, мне пришлось бы его ловить, ведь торт — для мамы. Она придет, а мы без торта. Поверит она в то, что он сбежал?
До боли закусываю губу, еще чуть-чуть и рот наполнится вкусом ржавчины, глаза слезятся, на душе гадко. У меня заканчиваются темы для размышлений, ведь всё, что я делаю: думаю о чем-то, кроме мамы. Пытаюсь думать. Где она сейчас? С кем? Спешит к нашему дому, крадется по дорожке, чтобы мы не услышали, ведь она хочет сделать сюрприз? Или сидит за точно таким же столом, только красивее, перед ней торт и свечки, вокруг люди. Она улыбается и закрывает глаза, загадывает желание, но маленькая девочка, сидящая у неё на коленях, задувает свечи первее, и комната заполняется смехом. Маленькая Лиззи уже давно слишком проворная для своих родителей.
Картина перед моими глазами такая отчетливая и яркая, такая счастливая, что мне дурно. Я понимаю: темы для размышлений закончились. Теперь всё только самое страшное и болезненное.

Время издевается над нами, оно остановилось. Пламя маленьких свечек должно успокаивать, умиротворять, отражается в моих зрачках, но это всего лишь огонь и всего лишь свечки. Для человека, который нужен, как воздух. Ничего особенного, не важно. Дунуть и затушить. Всё закончится. Как год назад, как два года назад. Как три. Сейчас он потянется к ножу. Поворачиваю голову и смотрю на руки отца, я угадала. Ладонь подрагивает, накрывает рукоять ножа.
— Подождем еще, — я не спрашиваю и не прошу. Я не позволю. Подождем еще. Мы должны, мы обязаны. Я буду ругаться и защищать этот торт, выхвачу нож, но мы подождем еще. Она придет, она придет, она придет. Как мантра. Пожалуйста, пусть сбудется. Пожалуйста, пусть придет. — Она придет, — разговариваю с пустотой, я верю и не верю одновременно.

Сейчас он будет плакать, и вот, как по команде... Опускаю глаза, я могу прожечь в ткани джинс дыру одним только взглядом. Тошно, больно, словно что-то впилось в грудную клетку между ребер. Осторожно веду пальцами по рубашке: проверяю. Нет, ничего...
Новый всхлип, теперь он прячет лицо в ладонях. На нас опускается отчаяние, тоска. Тяжелые, того и придавят к полу, ощущаю их на своих плечах. Комок в горле, щиплет в носу. Нет, я не стану. Вместо это тянусь к руке Уэса, той, что сжимает деревянную перекладину на спинке моего стула. Крепко сжимаю его ладонь, есть только я и он. Прямо сейчас мне не жаль отца. Она не придет. Это он виноват. Он заслужил...

Сначала мне кажется, что это не взаправду. Показалось. Ну показалось же, да? Я не смотрю на отца, я смотрю на Уэса. Растерянно, я не верю. Неужели..? И ты слышал, да? Мне не мерещится? Ловлю его взгляд и нахожу в них все ответы. В ту же секунду вскакиваю из-за стола, стул от резкого движения жалобно скрипит ножками о пол, но я не слышу. Каким-то чудом не срываюсь на бег, на ватных ногах иду к двери. Словно меня холодной водой из ведра окатили, словно вывернули наизнанку. Дверная ручка холодит пальцы, проворачиваю её, сердце пропускает такт. Пожалуйста..?
Это не она.
По-моему, я все-таки не выдержала. Мне хочется кататься по полу, кричать и стучать кулаками по полу. Хочется, чтобы меня утешали, кутали в объятия и целовали в висок. Нет, на самом деле, мне ничего такого не хочется. Я хочу, чтобы она пришла. Горячие слезы по щекам, поспешно утираю их рукавом рубашки, взгляд исподлобья. Это мистер Ли, тот, из магазина. Я знаю, зачем он пришел.

Уверенно проходит в комнату, туда, где брат и отец. Смотрит на торт. Его голос скрипучий и неприятный, но я рада слышать еще что-то, кроме оглушающей тишины и шипения фитиля. Отчаяния. Потому что у отчаяния тоже есть звук.
— Молоко, два яйца, мука, масло, — он загибает пальцы и смотрит только на торт, нас всех как будто не видит. Пустое место. Затем молча берет тарелку в руки, задувает свечи так небрежно, что мне хочется его ударить. Разворачивается и уходит. Смотрю на брата. Прости меня. Прости, прости пожалуйста. Будь я телепатом, как Джин Грей, прямо сейчас проявились бы мои способности по передачи мыслей. Уж слишком сильно я хотела, чтобы он меня услышал.
Смотреть нужно было на отца. Слезы блестят в морщинах на его лице, но взгляд злющий, ноздри раздуваются, я даже отсюда вижу черные завитки волос. Глаза бегают, смотрят на меня, на Уэса, на то место, где только что стоял торт.
Разумеется, брат берет вину на себя. Не задумываясь, кажется, ни на секунду. Он всегда так. Чувство вины — мешок, который я таскала с собой почти весь день, стремительно увеличивается и становится неподъемным, меня уже не видно за ним. Больно. Он меня вот-вот раздавит... А еще чувство благодарности, что-то теплое в груди. Слишком глубоко, чтобы действительно почувствовать и заметить.

Отец брызжет слюной, кричит. Капельки слюны на столешнице, почему я вообще смотрю на них? Уэс в очередной раз всех подвел. Вор и пройдоха, грязь на подошве и позор семьи. Почти цитата. В оригинале слова были немного другими. Если бы произнесла их в школе, меня бы оставили после уроков. И венец происходящего — расстояние между ними сокращается стремительно, отец замахивается, я вскрикиваю. Я подозревала. Нет, я знала. Но никогда не видела, отец не бил Уэса при мне.
Нахожу себя около них, не между, сама не знаю, как умудрилась так быстро пересечь комнату. Вцепляюсь в руку брата мертвой хваткой, если понадобится, повисну на нём всем весом тела. Не надо было отцу этого делать. Не сегодня. Брат был слишком злой. Посмотри на меня. Посмотри! — Уэс? Пошли? Пошли пожалуйста, в комнату? Ну пойдем? — упрашиваю его, почти умоляю. Всё что угодно, лишь бы он не решил, что хочет дать сдачи. Не сегодня. Ну пожалуйста, не сегодня.

[NIC]Sammy Emerson[/NIC][STA].[/STA][AVA]http://savepic.net/8087308.gif[/AVA][SGN]- - - -[/SGN]

+1

9

Вам знакомо на вкус чувство жалости? К побитой, вшивой собаке, лежащей, сжавшись, в тени покачнувшегося киоска с охладительными напитками, и положившей голодную морду на сложенные, изуродованные улицей лапы. К нищей женщине в обносках не первой свежести, с активным и жизнерадостным малышом на руках, с испачканными сальными волосами, пытающейся что-то сыграть на, наверное, украденной губной гармошке. К сиротам, детям, которые так и не узнали тепло родительских объятий, не слышали ласковых слов в свой адрес, не имеют ничего личного, а каждую вещь делят как минимум с тремя такими же лишёнными.

Хоть раз среднестастический человек испытывал в своей жизни жалость. Раз даже мало, некоторые особо жалостливые испытывают её каждый день. К самому себе, ко всем вокруг, к любой гипотетической жертве, которая таковой может вовсе не являться.

А вам знакома жалость к собственному родителю?
Этот вопрос должен поставить в ступор, сконфузить, смутить. Ведь вы, наверняка, воспринимали их как героев, отец облачался в незримую взрослому взгляду синюю мантию на подобии Супермэна, а мама — в красную, и вместе они были волшебниками, скандинавскими викингами, олимпийскими богами — всесильными, невольно и бесповоротно вызывающими уважение, желание подражать, а также, конечно же, чувство тотальной защищённости. Когда рядом мама, то ничего не страшно. Ты не боишься за себя, ты уверен в сегодняшнем дне, завтрашнем, любом последующем. Если ты парень, то отец для тебя неизменно эталон, мерило, его похвала значит больше, чем золотая медаль. Если девушка, то он защитник, рыцарь, король вашего королевства. Они буря и натиск, они несокрушимые и великие, пускай и в пределах вашей немногочисленной семьи, состоящей из трёх или четырёх человек.

Семья — базовая ячейка общества, характеризующаяся, в частности, следующими признаками:
• союзом мужчины и женщины;
• добровольностью вступления в брак;
• члены семьи связаны общностью быта;

Что из этого наша с Сэмми семья? Можем ли мы вообще зваться ей, когда внутри нет единства, сплочённости, уважения друг к другу? Отец не живёт с матерью, у нас нет родителей в том простом и правильном понимании, что существует для всех и каждого, даже для проклятой Википедии. Был ли их брак добровольным? Наверное, да, но оказался ошибкой, раз она сбежала. Единственное, что нас всех [точнее, меня и Сэмми с нашим отцом] объединяет — общность быта, последний пункт, самый душевно слабый из прочих. Моей сестре надо учиться, встать на ноги, реализовать себя в жизни. Я уже пропащий, из меня не получится ничего путного и дельного, так и буду волочить своё существование второсортными способами пропитаться, развлечь самого себя да не попасться за кражу денег у зевак-слушателей. Если на отце можно ставить вполне себе реальный крест уже через несколько лет [а его образ жизни красноречиво намекает на то, что спиться в его случае — не самый ужасный вариант из прочих альтернативных; я уверен, что рано или поздно проснусь среди ночи от оглушительного звука, будь то треск его разбившегося черепа или выстреленная ему в лоб пуля, своей собственной рукой или с чужой, божьей помощью], то на себе я такой же, но условный, поставил и успел даже смириться с этим. Такой же участи не хочу для Сэмми, какой бы она себя хулиганкой или бунтаркой не считала в душе. Я проявлю стойкость и не поддамся на дешёвые провокации отца, на его попытки отнять у нас кровно заработанные деньги. Из меня хреновый рыцарь, но я постараюсь. Никто ведь не говорил, что он обязательно должен быть облачён в светлые доспехи.

×

Сэм... — открываю было рот и подношу ладонь к её худому плечу. Не придёт. Ты ведь знаешь, большая девочка, что чудес не бывает, правда? Мы столько лет ждали её, готовили этот торт, а отец даже был трезв несколько часов подряд, хотя от него порядочно разило спиртным. Наша семья, чёрт её возьми, была похожа на что-то цельное и путное только в этот день, в считанные минуты, сфокусированные в часах. Неужели это можно считать нормой и ничего не делать?.. Её имя на моих губах теряется во влажных всхлипах. Ревёт, как Плакса Миртл, как баба. На удивление я не испытываю отвращения. Оно кипит во мне, стоит отцу проявить агрессию, оно бушует и зверствует, и я даму ему на это полную волю. Сейчас же даже я выжат этой нервотрёпкой, что началась ранним утром, плюс наша с ним перепалка оставила после себя выжженное поле. Рука сестры находит мою, сжимает, я сжимаю её аккуратные и красивые пальцы в ответ. Мы умудряемся урвать время, момент, всего лишь несколько секунд, чтобы взглянуть в глаза друг другу и прочитать во взгляде всё то, что хотелось сказать вслух. Но мы оба молчим, бережна храня эту связь. Которая, увы, навсегда потеряна для нашего отца.

Сэмми резко срывается с места, ведомая заманчивым звуком. Дверной звонок затихает, едва прозвучав и разорвав наши барабанные перепонки. Папа перестаёт плакать, убирает, как по щелчку, ладони от лица. Первый раз за день мы переглядываемся без вражеского подтекста, и я готов поспорить на что угодно, наши мысли сейчас до ужаса похожи. Не может быть. Мы оба не верим в то, что по ту сторону двери стоит мама. Совпадение, чья-то злая шутка, возможно, с целью поиздеваться над Сэмми. От подобной мысли во мне закипает кровь, и я резко встаю из-за стола — стул чуть не падает на спинку, но нет, лишь шумит, прошуршав стёртыми ножками по полу. Молчание. Вслушиваемся в голоса, точнее, ждём их в коридоре. Любой признак жизни, хотя бы крик — женский, плачь, стенания, заливной смех. Но ничего, тишина, как в космическом вакууме. Мне показалось, что даже стрелка настенных часов, деревянных, купленных на барахолке и на удивление точно показывающих время, замерла, потеряла дар речи, забыла, как продолжать свой ход.

Наконец, я слышу, хотя секунду назад казалось, что вместе с часами лишился возможности воспринимать какие-либо звуки. Слышу, как кто-то идёт. И не один человек, а два. Неужели?..  Не успеваю осмыслить бредовую мысль — мама вернулась? — и сделать шаг навстречу, как в дверном проёме появляется мужчина; я узнаю мистера Ли, продавца небольшого частного магазинчика, где мы с Сэмми покупаем продукты, а также отец любит закупиться дешёвым алкоголем [в разы дешевле, чем тот же ассортимент, например, в продуктовых под известной маркой]. Непонимающе смотрю сначала на него, потом на Сэм — зачем ты его впустила? — и не успеваю перевести взгляд на отца — это ты опять ему задолжал? Мистер Ли сам обозначает причину своего прихода, без чьей либо помощи в виде вопроса или элементарно приветствия. Всё ясно. Продукты, о которых сестра просила не беспокоиться. Она их украла.

Решение приходит на ум также быстро, как и любая человеческая потребность — сглатывать слюну, если она скапливается во рту; моргать, если глазам становится сухо; поправить волосы, когда шебутной ветер портит причёску; взять вину сестры на себя, если она в чём-то провинилась и за этим последует взбучка от того, кто сильнее. Мне плевать на торт, на то, что мистер Ли его забрал — в нём цены на ноль долларов и ноль центов, он стоит ровно столько, сколько вся наша семья и само это понятие в параметрах четырёх стен.

Отцовские сопли сменяются агрессией и криком, упрёками, бранными словами, которые он даже не стесняется произносить в присутствии дочери, пусть и стоящей всё ещё на безопасном расстоянии. Эта сволочь даже не думает, даже не хочет подумать о том, ради чего было всё это воровство. Более того, что на него не пришлось бы пойти, если бы он не украл наши деньги! И я даже рад, что он замахивается и ударяет меня первым. Мне это было необходимо, эта злоба, которая пропитала его от и до подобно дешёвому маслу в уже не нашем торте в честь дня рождения матери. На любой его крик и обвинение я предоставляю противовес, и кажется, что стены сотрясаются от того ора, что стоит на кухне. Разница лишь в том, что мой ответ останавливает Сэм. Буквально перехватывает занесённую руку для удара, который по слабому от похмелья телу отца был бы сокрушительным, превосходящим его собственный. Как же мне хочется, как хочется...

Лад-но, — цежу сквозь зубы. Играют желваки, ебашит сердце о рёбра. Смотрю ненавядищим взглядом на отца, позволяя Сэмми увести себя в комнату, плевать чью — мою или её. Поднимаю руку, тыкаю указательным пальцем на мужчину, отпихнувшему от себя стул и идущему по коридору к выходу. Опять бухать, опять обрастать долгами, опять становиться всё дальше и дальше от нас. — Я убью тебя, слышишь? Если ты ещё раз поднимешь руку на меня или, не дай бог, Сэм! — ответом мне служит громогласный хлопок двери. Финальный аккорд, жирная точка, которую он же уже завтра утром превратит в бесконечное многоточие.

Громко фыркаю, потерев ладонью место удара — смазанный по скуле, без понятия, куда он метил и видел ли вообще, что творит, или пелена накрыла его глаза подобно туману. И даже не смотря на то, что мы уже в комнате, что Сэм закрыла за нами дверь, меня всё равно раздирает чувство незавершённости. Словно было сказано "А" и потеряно между строк "Б".
Ну зачем ты это сделала, Сэмми? — хожу, не могу стоять на месте; тон сбился, огонь из него начал уступать место тлеющим углям. — Сдался тебе этот торт, каждый год, если она всё равно не придёт? Она умерла, понимаешь? — останавливаюсь на месте, смотрю на сестру, прекрасно понимая, какими обидными будут мои слова. Правда всегда горькая на вкус, сестра, мы выросли из детских лекарств и щадящих мер. — Для нашей семьи так точно, — поспешно провожу левой рукой по волосам. — Неужели ты вот так просто её приняла бы, а? Если бы за дверью была она, ты бы простила ей всё то дерьмо, что нам приходится терпеть по её же милости? Да ты посмотри на это! — под этим я имею ввиду и бедность комнаты, и положение, в котором мы все оказались благодаря долгам отца и его пагубной привычки сосать бутылку, не разбираясь толком в её содержимом. — Какая мы семья, а, Сэм? Отец уже потерял всякие границы, а нам нужно... нужно что-то делать, потому что есть только ты и я, понимаешь? — это настолько очевидно и ясно, как летнее небо без какого-либо облака, даже намёка на плохую погоду. — Нужно что-то делать.

[NIC]Wes Emerson[/NIC][STA]≠[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/2c5BW.jpg[/AVA][SGN][/SGN][LZ1]УЭС ЭМЕРСОН, 19 y.o.
profession: безработный, уличный вор, играет на гитаре
little sis: Sammy Emerson
[/LZ1]

Отредактировано Elaine Ratched (2016-10-09 17:55:44)

+1

10

Нет игры. В архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » бой с людской молвой, слепо-глухо-немой судьбой.