В тебе сражаются две личности, и ни одну ты не хочешь принимать. Одна из прошлого...
Вверх Вниз
» внешности » вакансии » хочу к вам » faq » правила » vk » баннеры
RPG TOPForum-top.ru
+40°C

[fuckingirishbastard]

[лс]

[592-643-649]

[eddy_man_utd]

[690-126-650]

[399-264-515]

[tirantofeven]

[panteleimon-]

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » insomnia / 08.15


insomnia / 08.15

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

http://img09.deviantart.net/891c/i/2010/309/1/0/facing_your_demon_by_virgin_black-d328msh.jpg
http://img03.deviantart.net/4ace/i/2013/081/9/a/there_was_a_storm_yesterday_by_m0thart-d5yuktk.jpg

Участники: India & Ellie Blackrose
Место: фамильный особняк
Время: 15 августа 2008 года
Время суток: вечер-ночь-утро

О флештайме.
Если всковырнуть старые раны, то всё вернется к нему - вечеру пятнадцатого августа. Ты была у рояля, играла, как всегда, превосходно. Я рисовала в тени дерева, украдкой наблюдая за тобой. Всё было обыденно и приятно. Но уже спустя мгновение наши жизни перевернулись верх дном. Я не жалею о том, что совершила. По правде сказать, я всегда этого желала. Убить нашего отца. Убить Дэниэла Блэкроуз.

Отредактировано India Blackrose (2016-05-20 15:03:03)

+1

2

Все это было не с нами.
Вот они, наши кровные узы.

Знакомтесь, это семья Блэкроуз: мать, зацикленная на индустрии красоты, отец помешанный на выпивке, моя сводная сестра, одержимая демонами прошлого и я, посвящающая все свое свободное время музыке и балету. Мы очень разные и живем под одной крышей, что не мешает нам не видеться неделями, благодаря рабочим командировкам. Но даже когда мы собираемся к ужину, каждый норовит ускользнуть быстрее, дабы не чувствовать неловкости молчания и наигранности эмоций. За столом я думаю о том, что не знаю, кто эти люди. Хотя они и присутствуют в моей жизни, я их не чувствую. Пожалуй, с лампой у меня родства больше, чем с матерью, которая берется подсчитывать калории. Сейчас она ест салат с рукколой, а ночью опустошит холодильник. Я ковыряю вилкой греческий салат, убирая в сторону сыр и лук. Выбираю только оливки и перец, запиваю чаем и чувствую, как в организме просыпается жажда никотина. Слишком нервничаю в присутствии отчима. Но нам с тобой еще как минимум час терпеть эту каторгу. Я перевожу взгляд с отчима на мать, потом на тебя. Ты мне отвечаешь с понимаем.  Мать пытается затеять разговор о планах на будущее и поступлении в университет. Со мной уже все ясно, я пыталась намекнуть матери, что собираюсь переехать в общежитие после поступления, но приходится снова ковырять салат.
Наконец мать заявляет, что у нее по расписанию процедуры.  Каждый ее день поминутно расписан в электронном ежедневнике, который она проверяет и обновляет каждые пол часа. Сложно было скрывать облегчение, с которым мы выдохнули, осознав, что ужин окончен и теперь мы можем разбежаться по комнатам. Я вызываюсь вымыть посуду, так как у горничной сегодня заслуженный выходной.  Натягиваю резиновые перчатки, отчим остается на кухне и наблюдая за мной, выпивает бутылку виски.  Я желая поскорее закончить с работой, собираю тарелки и опускаю их в мыльный раствор.
-Твои руки не должны заниматься такой работой, они созданы для и иного, - голос раздался совсем рядом, я шеей чувствую горячее дыхание отчима, который стоял за спиной. Он перехватывает мою руку и шепчет что-то еще, что я не слышу только потому, что не хочу его слушать. Выстраиваю едва ли не осязаемый барьер из чувства отвращения к его прикосновениям. Меня спасает только то, что он касается моей руки через резиновую перчатку. С безучастным видом я освобождаю ладонь и продолжаю мыть посуду.
-Ужин был хорошим, можно теперь и отдохнуть, - я через плечо оборачиваюсь и смотрю на мужчину, надеясь, что он поймет намек, - я пойду позанимаюсь музыкой.
Покидая столовую, я не посмотрела на отчима, хотя чувствовала его взгляд. Стараюсь незаметно выскользнуть на задний двор, умыкнув с собой пачку сигарет. Выкуриваю ее поспешно, делая жадные глотки дыма. Он крепкий и обдирает горло, но помогает нейтрализовать нервную систему. Прячу пачку сигарет в наш маленький тайник и машу тебе рукой, увидев как ты сидишь с альбом у дерева. Знаю, что ты не раскроешь мой маленький секрет.
Студия была единственным священным местом в этом доме. Просторная светлая комната с окнами от пола до потолка. Обычно она была залита солнечным светом. Сейчас же комнату наполняли оттенки багрового заката. Родители не скупились на музыкальные инструменты. И теперь в углу была громада из гитар, скрипок, экзотических барабанов и прочей аппаратуры. Но мой самый любимый белый рояль привезенный для меня из России, я называла его королем больших снегов. Он выдавал воистину чистые и прекрасные звуки, достойные королевского уха.
Войдя в студию я ощутила абсолютное спокойствие, которая приносила тишина. В прошлый раз я оставила ужаснейший беспорядок среди нотных тетрадей, потому первые несколько минут я потратила на то, чтобы собрать этот хаос и навести порядок. Бумага приятно шелестела в тишине, позволяя окончательно настроиться на работу.
Наконец я подняла крышку рояля и прикоснулась к клавишам. Белый король издал прекрасный звук и я улыбнулась. Можно было начинать играть, но всю гармонию нарушил звук открывающейся двери. Я сразу же обернулась и увидела на пороге Дэйниала.
- Я просто послушаю, ты ведь не против? - спросил он, подходя к инструменту. Мужчина поставил на его крышку бокал со спиртным, предварительно предложив мне выпить, но я отказалась. Мне хотелось прогнать его, но я не знала как это сделать.

+1

3

Нас слишком мало в этом моменте. Буквально всё пространство занимает наша мать, лишенная всякого чувства такта. Она говорит. Слишком много и чересчур часто. Она говорит о моде, о показах и диетах. О том, что мне следует ровняться на иконы стиля, что я одеваюсь неформально и броско, она ненавидит мой вкус, мою причёску и её наверняка не устраивают мои не достаточно пышные ресницы. Она говорит об этом без умолку, но как бы между прочим, стараясь не сильно задевать меня, ведь это может плохо повлиять на её репутацию. Она боится всякого скандала, связанного со мной, ведь я – ребёнок, который принёс ей миллионы. Её большая сенсация. Выгодное вложение. Поэтому она видела мои эмоции насквозь и понимала, когда перегибает палку. С одного ребёнка она переключается на второго, затем на мужа, погоду, сплетни, и снова возвращается к модной индустрии. Её распирает от недавней встречи с Наоми Кэмпбелл. Когда-нибудь она надеется подкинуть ей слабительное в коктейль, но, разумеется, матушка не произносит эти мысли вслух, зато в глазах отчетливо виднелись дрожащие прожилки зависти.
Её голос уже давно перестал иметь для меня хоть какое-то значение – он звучал в голове, как цикличная запись аудио-плёнки, где-то на втором, а то и третьем плане. В любом момент я могла прервать её всегда актуальным вопросом: «Что говорит Бренда?». Бренда – популярная на данный момент ведущая нескольких известных ток-шоу, посвященных модельному шоу-бизнесу. Она – идол любой женщины, которая считает себя хоть как-то сведущей в моде. Её популярная передача «Бренда говорит» набирала миллионы поклонниц у телеэкранов уже около пяти лет. Я знаю всё это, потому что живу под одной крышей с её верной поклонницей, и каждое воскресенье из позолоченной спальни на втором этаже доносятся вопли богатых дамочек, указывающих другим, как следует одеваться. 
Не смотря на разговорчивость нашей матушки, всё моё внимание было поглощено тобой. Разумеется, не вплотную. Я умела соблюдать дистанцию. Возможно, это единственное, что я делала с особым успехом. Другие девушки без труда сокращали дистанцию при разговоре, они могли шутить и прикасаться к тебе, приобнимать, внедряясь в твою личную зону. Но я не могла. Всё, на что я была способна – это продолжительные взгляды и редкие прикосновения. Я давно перестала вести себя, как дикарка, перестала прятаться от тебя и закрываться в своей комнате. За три года, мы сумели возвести свой собственный мир, где нет места обману и той светской чепухе, что постоянно несет наша мать. Мы могли часами сидеть в комнате, не произнося ни слова друг другу, но при этом чувствуя себя в комфорте и безопасности. Как будто снаружи нас поджидает жестокий опасный мир, где на каждом шагу вырыта кровоточащая яма с прожорливыми червями. Где каждый норовит унизить тебя, пнуть вперёд, заставляя спотыкаться босыми ногами об острые краеугольные камни. Я была уверенна, что ты справишься с любыми невзгодами, но считала своим долгом помочь тебе. Иначе, зачем нужны сёстры?
Мы сидели напротив друг друга. Справа от меня – Дэниэл, которого я при всём желании не могла назвать своим отцом. Он был ещё более замкнут, чем я, часами проводил в своём кабинете, попивая там дорогой виски и выкуривая несколько сигар за вечер. В его кабинете всегда стояла дорогостоящая вонь, он делал всё, чтобы клубы дыма впитались в каждый элемент декора, что там находился. Это место было отвратным. Впервые попав в него, я увидела на стенах туши зверей, подвешенных на стенах, потолке, лениво скользящих по полу. Мёртвая падаль, искусно обработанная и замурованная в веках. Стеклянные глаза, с подозрением наблюдающие за каждым неосторожным движением. Хищный оскал желтых клыков. Меня тут же вырвало на богатый персидский ковёр. Я захотела сжечь это место, но меня вовремя остановили, едва ли не выбили горячую спичку из дрожащих пальцев. Дэниэл не поскупился на сквернословия, он громко кричал, тряс меня за плечи. Как будто был готов сделать нечто большее. А я только подливала масло в огонь: «И что ты сделаешь, папочка?!».
Папочка. Какое ироничное слово. Я даже родного отца никогда так не называла. Но произношу его в лицо убийцы. «Папочка» - будто сплёвывая ему в лицо всё своё недовольство, протест и скопившуюся боль внутри грудной клетки. Он терпеть не может это слово, произнесенное из моих уст. И предпочел бы, если бы ты его произнесла, но при других обстоятельствах и в другом контексте. У меня из головы не выходил тот взгляд, которым он сопровождал твою фигуру. Его зрачки, расширенные от возбуждения и губы, мокрые от очередного стакана виски. Но одно дело взгляды и совершенно другое – действие. Я всё ещё надеялась на крупицы сознания в голове мистера Блэкроуз. И раз за разом подсыпала ему в бутылку снотворное. Обычно оно действовало быстрее, но сегодня Дэниэл был крайне бодр собой. Что-то не так.
Ты вызвалась вымыть посуду. Это настолько в твоём духе, что я едва сдерживаю улыбку. Матушка торопиться на грязевые ванны. Дэниэл следует за тобой. Я с трудом заставляю себя уйти, чтобы не быть слишком навязчивой. Проходя мимо, задеваю тебя ладонью, мягко и мимолётно прикасаясь к бедру, как бы намекая «я рядом».
Солнце было ближе к закату, когда я вышла в сад на заднем дворе. Это было моё любимое место среди всех фамильных владений Блэкроуз. Небольшой, но настоящий лабиринт из цветущей зелени. У входа в него – изящная арка из белого дерева, совсем рядом – мощный ствол яблони, которая стоит тут уже не одно поколение. Я устроилась под её душистыми кронами, когда заметила тебя с сигаретой в руках. Кивнула «можешь положиться на меня». Я не выдам твой секрет.
Карандаш удобно лёг в ладонь. Тетрадь приветливо зашуршала. Какое-то время я просматривала недавние зарисовки, быстро пролистывая листы. На них угловатый силуэт приобретал женственные черты и с каждым новым штрихом становился всё более похожим на твоё отражение в зеркале. Мне нравилось рисовать тебя. Нравилась твоя осанка, талия и аккуратная грудь. Длинная шея и высокие скулы. Вздёрнутый носик, как у непокорного подростка. Весёлые глаза. Мне казалось, тебе не обязательно говорить, чтобы что-то произнести. Достаточно только посмотреть на человека, чтобы он понял твои помыслы. Выразительные брови и чувственные губы, едва приоткрытые, будто в намерении что-то произнести.
Я так увлеклась новой зарисовкой, что обратила внимание на Дэниэла, только когда рядом с тобой начал вырисовываться его силуэт. В моем подсознании ты была лебедем, а он – чёрным коршуном, что заслонил тебя своей тенью. Ваши пальцы, повисшие над клавишами рояля, были сплетены. Эти пальцы могли рассказать больше истории, чем глаза. Напряженные и тонкие, хрупкие и бледные веточки сопротивлялись мясистой лапе чудовища. Тебе хватало мужества не прогибаться под его гнётом, и он воспринял это как приглашение. Уже в следующее мгновение ты плюешь ему в лицо оскорбление, а он с ухмылкой поворачивает тебя к себе. Я слышу треск карандаша в своих руках, но не обращаю внимание. Единственное, что заслуживает его – это ты и твоя безопасность.
Я могла крикнуть. Могла позвать на помощь. Но я не желала. В голове что-то щёлкает. Я теряю над собой контроль. Мне хотелось ввалиться в комнату в эту же секунду, но я нахожу в себе терпение остановиться напротив приоткрытой двери и заглянуть в небольшой проём. Сжать ладони в кулак, до хруста костяшек. Я вижу лишь малую часть происходящего, но этого достаточно, чтобы сделать решительный шаг в сторону – в кабинет отчима.
Задыхаться. От волнения, пыли и вони. Без тени сомнения, схватить ружье, висящее под мёртвыми трофеями. Шуршать в ящиках, бумагах, смотреть между книгами в поисках тайника с патронами, чтобы в конечном итоге, найти их в баре, наряду с открытыми бутылками выпивки. На ходу заряжать. Пальцы не потеряли навыка, хотя я чувствовала, что в любой момент они могут дать сбой. Я была на взводе.
- Отойди от её! – пнуть дверь и крикнуть, едва войдя в комнату. – Сейчас же!

+1

4

Жить в мире, наполненным ненавистью, отвращением, ложью. В мире, наполненным ядом, злостью, правилами. Смотреть каждый вечер в лица тех, кого называешь свой семьей, улыбаться, пряча за маской улыбчивой девочки желание хлопнуть дверью и никогда не возвращаться. Обнимать мать и отчима, а потом скрести до красноты кожу в ванной жесткой мочалкой. Ненавидеть их, ненавидеть себя. Двуличие, умелые игры профессиональных актёров. Даже глаза лгут. Улыбающиеся, проникающие в каждый уголок твоей души, внимательные до дрожи, пристальные до невозможности чужие глаза. Ловить на себе их взгляд в каждую минуту, проведенную под крышей «дома». Скрываться, прятаться от них, но всё равно постоянно чувствовать.
Наша жизнь похожа на кино. Скучное, приторно сладкое, глупое кино. Оно, словно паутина, засосало нас всех, заставляя снова и снова разыгрывать давно прописанные сцены, повторять давно заученные слова. Сжимать пальцы до побелевших костяшек, закусывать губы до капель крови. Но продолжать играть, чтобы «не позорить семью», чтобы «никто не подумал плохо», чтобы такой любимый мир нашей матери вдруг не сломался…. Чтобы всё что есть, вдруг не рассыпалось прахом.
Мои пальцы привычно касаются клавиш, извлекая из них знакомую мелодию. Я практически не смотрю на руки, мой взгляд скользит по светло-желтым листам старого сборника Шопена. Уголки загнуты, середина надорвана. Чернила выцвели, от пометок, написанных простым карандашом, не осталось практически ничего, лишь кое-где их можно разглядеть в свете солнечных лучей. Я знаю в этом сборнике каждый вальс, каждую пьесу. До мельчайших знаков, до издательских огрехов. Могу воспроизвести по памяти, не потеряв ни одной детали. Этот сборник… Он мне даже не нужен. Он мое прикрытие от чужих любопытных глаз, пока мои глаза пробегаются по тебе, прячущейся под деревом. Он мой оплот спокойствия, как и ты. Он, как и ты, хоть что-то настоящее и искреннее в моей жизни, сотканной из лжи.
Дэниэл, словно неподвижная статуя, стоит рядом. Я чувствую его тяжелый и немного блуждающих из-за алкоголя взгляд на себе. Ничем не показывать отвращения, сидеть всё также прямо, не передергивать плечами и не отодвигаться к окну. Лишь невольно ускорять темп вальса. И мечтать о том, чтобы крышка рояля упала и переломала ему к чертовой матери все руки. Мне плевать, что пострадают и мои. Я просто хочу видеть хоть что-то на этом лице. Что-то кроме желания меня раздеть. Пусть это будет боль, испуг, паника. Пусть он кричит и умоляет кого-нибудь поднять крышку. А я бы смотрела. Заворожено и пугающее, имитируя настоящий испуг. В ушах бы стоял хруст костей, в голове отдавался бы глухой шум…
… «спотыкаюсь» на ноте. Проигрываю снова, отгоняя от себя мысли о белоснежной крышке, бывает так плохо закрепленной. Я не должна об этом думать. Хорошие девочки о таком не думают. Никогда.
Я. Я ненавижу белый цвет. И хотела бы иметь чёрный рояль. Я заставила полюбить себя белый, представляя его снежной горой, которую едва ли помню. Но это не значит, что я меньше хочу чёрный или меньше ассоциирую белый инструмент с желанием разломать свою жизнь на мелкие кусочки. Я просто заставила себя…
Как заставила себя сейчас освободить место для Дэниэла рядом с собой. Его бок прижимается к моему. Ещё один миллиметр на сидении, и я свалюсь на пол. Отставляю одну ногу, цепляюсь ею за пол. Огрех за огрехом. Мои пальцы соскальзывают с клавиш, нарушая гладкую мелодию. Одной рукой быстро убираю прядь волос за ухо, усилием воли удерживая себя от того, чтобы не почесать плечо, где ко мне прижат отчим. Нестерпимое желание уйти в ванну и снова скрести себя до красноты и царапин. Я не люблю, когда меня касаются. Особенно не люблю, когда это делает он. С каким-то подтекстом, прямым намеком. Почему я уже не маленькая девочка, едва ли замечающая всё это?
… его руки подхватывают мелодию. Играет он плохо, особенно сейчас, когда отвлекается на бокал с алкоголем, бросающим золотистый отблеск на издевательски белую крышку. В моей голове пульсирует. Пульсирует в висках и затылке. Хочу, чтобы он ушел. Бросаю ему фразы, наполненные ядом. А он не уходит. Он глух, что тот пень в нашем дворе. Он шепчет мне на ухо мерзкие предложения. Его дыхание опаляет мою щеку, так наивно оставшуюся без прикрытия слабо вьющихся волос.
Монотонная игра. Мы оба играем механически. Это уже больше не похоже на игру ансамблем. Игра превратилась в наше противостояние. Мы давим друг на друга, ломая хрупкие скорлупки, в которые оба прячемся от внешнего мира. Я давно забыла о тебе, мой взгляд зацеплен за старые ноты, что начали соскальзывать с пюпитра. Я прижимаю локоть к себе, защищаясь. Отодвигаюсь от настойчивого Дэниэла ещё дальше. Его пальцы сначала просто касаются моих. Словно случайно. Словно ему нужно затронуть ту же ноту, что только что играла я. Его пальцы влажные, липкие, странно, что не скользят по гладким клавишам. Его пальцы горячие, как и дыхание. Он дышит тяжело и прямо мне в ухо. Трудно сосредоточится на чем-то кроме этого дыхания. Моя голова склонена к нему. Со стороны может показаться, что нам хорошо вместе, что я вот-вот положу голову ему на плечо. На деле же я шиплю слова ненависти и оскорбления, заставляя его уйти. А он всё ещё изображает глухой пень, сплетая свои пальцы с моими. Теряется вдох. Сердце пропускает удар. Он крепко сжимает мои пальцы, я рывком отдергиваю руку на себя. Я вижу, как он злится. Впрочем, свою злость он и не скрывает. Рычит, как раненый зверь. Шипит, повторяя мои же проклятия. Где же твоя изобретательность, Дэниэл?
Мир вокруг нас останавливается. На меня наваливается тишина. Звенящая. Словно бокал шампанского, она ударяет мне в голову. Я вижу, как Дэниэл открывает рот, но не слышу его слова. В голове пустота, постучи по ней – и услышишь звон. Я вскакиваю на ноги, как в замедленной съемке. Мои движения – всегда такие точные и легкие – вдруг становятся ужасно неуклюжими. Мое тело будто уже и не мое вовсе. Оно группируется независимо от меня, сжимается в один комочек. Я спотыкаюсь о лавочку для сидения, больно ударяясь ногой. Но эта боль тонет в звенящей тишине, что окутала меня.
Всё происходит не со мной. С кем-то другим. Кого-то другого Дэниэл хватает за запястье, притягивая к себе. Кого-то другого он разворачивает к себе лицом, спиной прижимая к роялю. Мне кажется, будто я даже вижу собственное испуганное лицо. Большие голубые глаза, где радужка практически исчезла, её место занял уголек зрачка. Глухие удары моего сердца, быстрые, торопящиеся, боящиеся не успеть. Я отталкиваю отчима одной рукой, которую он тут же, с проворностью кошки, перехватывает. Я отворачиваю лицо от него, подгибаю ногу для удара, что так и не случится.
- Разве ты этого не хочешь? – тихий шепот прорывается сквозь вату, которой словно наполнены мои уши. Зрачок становится всё больше, радужка же всё меньше. Сердце ускоряет свой темп, приближаясь к allegro. Дыхание становится прерывистым. А мир, как назло, такой отчетливый. Яркая картинка, врезающаяся глубоко в память, чтобы остаться там навсегда. Я смотрю за спину отчиму, мысленно умоляя хоть кого-нибудь войти в комнату. Но дверь остается глуха к моим мольбам.
Рука Дэниэла совсем не по-отцовски скользит по моему телу, по каждому совершенно не детскому его изгибу. Тонкое платье позволяет мне чувствовать жар его тела. От него – как от печки. Его рука спускается всё ниже, касается открытой кожи, заставляя мучительно вздрагивать. В комнате слышна лишь возня. И редкие жалобные стоны клавиш рояля, в который Дэниэл, похоже, решил меня впечатать. Странно, но первый ужас куда-то отступает. Остается неизбежность. Липкая, хмурая и такая некрасивая.
Падает бокал. Он заливает клавиши и меня. Дэниэл матерится сквозь зубы, теряя контроль надо мной. Я успеваю качнуться в сторону прежде, чем он обращает внимание на мои передвижения.
- Куда-то собралась? – ответ застревает в горле, быстро и надежно пережатым лапой Дэниэла. Может, он сломает мне перстневидный хрящ и всё это наконец-то закончится? Мир, наполненный ложью и ненавистью, укутает такая желанная тьма.
Хватать его за руки, хрипеть слова отвращения.
Я не могу так просто сдаться. Я обязана быть сильной хотя бы ради тебя, если не ради себя. Я должна до конца играть ту роль, что написана специально для меня нашей, без шуток, гениальной матерью.
Рука Дэниэла проникает под моё платье, тянется к кружевному белью, слишком хрупкому, чтобы служит препятствием. Мне уже практически всё равно, что делает отчим, которого я так старалась заставить себя полюбить. Он заставляет меня смотреть на себя, целует в плотно сжатые губы, выдыхая в меня запах алкоголя. Практически укладывает на ровную крышку рояля, специально закрытую для маленького помещения.
Мне всё равно.
Мне плевать.
Повторять, чтобы не свихнуться прямо здесь и сейчас.
Повторять и позволять ему делать всё, что он хочет.
По-другому уже не будет. Процесс уже не остановить. Камень уже катится под гору с дикой скоростью, сбивая всё на своем пути.
В голове лишь глухая тишина. Эфир, забитый ударами сердца.
Пока во всё это не врывается твой голос. Громкий, требовательный. Он замедляет движения Дэниэла, заставляет его чуть ослабить хватку и позволяет мне схватить чуть больше кислорода, чем требуется для того, чтобы не потерять сознание от нарастающей гипоксии. Мне всё ещё никуда не деться из его цепкой схватки, но в конце туннеля безнадежности замаячил свет.
Ты этот свет. Ты, Индия. Как жаль, что я едва вижу тебя из-за массивной фигуры отчима, который что-то пьяно бормочет, настаивая на своем. Он всегда был таким. Получал то, что хотел. Раньше он хотел нашу мать, теперь хочет меня. И мне искренне жаль, что он – часть нашей с тобой жизни, часть нашего с тобой, поделенного на двоих, кошмара.
… Время остановилось. Время замерло, ожидая невидимого толчка, чтобы побежать вновь.

+1

5

- нет игры больше месяца, в архив -

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » insomnia / 08.15