Вверх Вниз
Возможно, когда-нибудь я перестану вести себя, как моральный урод, начну читать правильные книжки, брошу пить и стану бегать по утрам...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Чрезмерная заинтересованность, или Излишняя лояльность


Чрезмерная заинтересованность, или Излишняя лояльность

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

МОРГ | 10 МАЯ 2016 | 12:00

НОА КАВЕНДИШ   и   ЭЗРА ГИЛБЕРТ
Ноа никогда не доводилось бывать в морге, однако любопытство и недавняя неудачная попытка убийства, совершившегося без него, привели именно туда. Слова Эзры, спутавшего его с работником, позволили зайти дальше, разрешение после ― остаться.

0

2

Ноа казалось, что он до сих пор ощущал едва уловимый запах полевых трав, который вчера привлёк его внимание возле шумного и прокуренного бара, где он безрезультатно провёл с час в тщетных попытках найти подходящую дичь. Его трепетную, хрупкую лань, которая наконец-то смогла бы облегчить страдания, снедавшие с самого раннего утра: он проснулся в шесть, разбуженный стойким и назойливым ощущением голода, неспособный утолить его безвкусной человеческой едой, от которой тошнило и выворачивало наизнанку. Он всё ещё помнил ненавязчивый запах, который увёл от намеченного маршрута, подсвеченного яркой неоновый вывеской, в свете которой человеческие особи преображались, походя на гротескные, карикатурные образы, что так раздражали. От этого становилось дурно, потому что среди них, двуногих и посредственных, он не мог отыскать ту единственную, удовлетворяющую всем его таким простым запросам. Ноа казалось, что этот запах впитался в кожу, принося нестерпимый зуд.  Лёгкий. Сладкий. Лишённый приторности запах, как и его несостоявшаяся трепетная лань, чей образ преследовал Эдмунда вторые сутки подряд.

Он смог успокоиться лишь к полудню, убаюканный точными данными на мониторе, от которых не отрывался весь день, прекрасно понимая возможные последствия. Раздражительность, в которой он захлёбывался, скрипя зубами каждый раз, когда кто-то из коллег его отвлекал. Нетерпение, с которым скулил щенок, не имея возможности выбраться на свободу и размять лапы, затёкшие после трёх месяцев сна. Нежелания охотиться. Убивать. Напоминать себе, что в этом жалком человеческом теле, непригодном для жизни, упорно боролся хищник, разгрызая сдерживающие его кости, что в итоге треснули с противным, омерзительным хрустом. Кавендиш не помнил, как оказался возле морга, потому что с ночи он ощущал себя как в бреду, в котором вымысел смешался с реальностью, а его идеальная хрупкая лань не оправдала надеж, оказавшись никчёмной двуногой дичью. Бездарной жертвой собственной глупости и неосторожности: в манящий свежий запах трав вплелось металлическое послевкусие, вскоре полностью заполонив собой разум, ― он не успел до неё даже дотронуться, парализованный пониманием, что та самостоятельно лишила себя жизни. Звонкий цокот каблуков прервался неожиданно, с неуклюжим и некрасивым падением, а жизнь ― с глухим ударом виска об острый искорёженный край мусорного бака. Ноа нервно облизал губы, неуверенно толкая тяжёлую дверь, возле которой провёл мучительные минуты, не решаясь встретиться с удушающей реальностью лицом к лицу: он действительно хотел видеть её, эту никчёмную и бездвижную дичь. Хотел, чтобы она открыла глаза и позволила в последний раз насладиться пьянящим страхом и пониманием, что для неё всё было окончено. Однако вместо этого Ноа шумно сглотнул, окунаясь в мир новых сильных и стерильных запахов, а ещё прохлады, что приятно ласкала кожу. Осознание, что где-то здесь, среди однообразных коридоров и помещений, лежала она. Никчёмная. Бесполезная. Расстроившая настолько, что Эдмунд не смог улыбаться коллегам и получить удовольствие от любимого дела.

Кавендиш просто хотел избавиться от этого въедливого запаха, от которого всё зудело, вызывая раздражение на коже, ― Ноа честно терпел весь день, неосознанно бросая взгляд на кисти рук и манжеты белоснежной рубашки, дотрагивался пальцами до воротника и одёргивал себя каждый раз. Ноа был старательным, хорошим щенком, что не выдавал себя, но сорвался, надеясь на случай и удачу. На благосклонность злой и голодной гиены, которая оказалась недовольна исходом и притихла лишь здесь, среди незапоминающихся стен и сменявшихся табличек, в которые Эдмунд незряче всматривался, слепо идя к поставленной цели. К нужной двери, скрывавшей то жизненно необходимое тело. Дичи. Глупой и безобразной дичи, с которой он хотел поквитаться и избавить себя от медленно заглатывавшей апатии, способной перерасти в затяжную депрессию.

Ладонь легла на поверхность двери, и Кавендиш продолжил стоять, не решаясь на последний шаг. На последний шанс уберечь себя от горького разочарования, ведь он не умел воскрешать людей. Ведь он понимал, что дичь никогда не открыла бы глаза, продолжая безвольно лежать на выделенном ей постаменте. Ноа прикусил губу, опуская голову и позволяя себе тихий вздох, который заглушало собственное сердцебиение. Тогда, ночью, в её взгляде плескался всепоглощающий испуг, которым он не успел полностью насладиться, идя попятам торопливой глупой дичи и вслушиваясь в мелодичный стук каблуков. Помня, как та ударилась плечом об изъеденную временем стену из кирпичей, осыпавшихся местами, и зашипела из-за ободранной кожи. Он помнил ссадины на коленках после падения и её тёмный нечёткий силуэт на земле, от которого отшатнулся. Эдмунд поджал губы. Он помнил слишком много, чтобы уже тогда отчётливо понять, что разочарован.

+2

3

Эзра относился к своей работе так, как, по его мнению, следовало бы относиться всем людям вокруг него: внимательно, с ответственностью подходя к каждой стоящей перед ним задаче. Он с легкостью и удовольствием вскрывал свежие, еще будто не остывшие трупы, и, перебарывая себя (по крайней мере, в начале работы), забытые и найденные через продолжительное время. Он относился к каждому своему трупу с должным уважением, если это можно было так называть, не забывая о мелочах и с каждым проводя столько времени, сколько от него требовала ситуация; даже в те моменты, когда от него требовалось немного подкорректировать результаты вскрытия, он не отказывал себе в удовольствии определить истинную причину смерти или что-то, чего от него пытались скрыть. Эти знания, впрочем, будут похоронены вместе с ним, потому что Эзра держал каждое свое обещание, особенно подкрепленные определенным количеством хрустящей наличности - каждый раз разным, конечно, и многие эти суммы довольно быстро переходили в другие эквиваленты.
Ему нравились тишина и спокойствие его рабочего места: они позволяли привести мысли в порядок. Впрочем, Эзре редко это требовалось; его собранность и дисциплинированность распространялись в первую очередь на его ум и образ жизни в целом. Эти черты характера, на самом деле, можно было назвать частью его самого, но Эзра знал, что это и приобретенные вещи: сказывались возраст, спокойные отношения со сверстниками, и, естественно, и выбранная им самим профессия. Ему нравилось, что благодаря своей зарплате он мог варьировать собственный график, мог не надрываться, планируя свои выходные и не переживая по поводу того, что когда-нибудь ему станет нечего есть. В общем, можно резюмировать тем, что Эзра жил жизнью взрослого человека, практически полностью ею довольным, но это было не совсем так.
Несмотря на довольно странную профессию и набор некоторых хобби и интересов, Эзра понимал, что ему бывает скучно. Ему скучно все, что с ним происходит, но срываться с места и делать что-то кардинально новое, красить волосы в зеленый цвет или стартовать с улиц с собственной шайкой, читающей рэп, было для него слишком сложным - и потому ленивым, потому же непостижимым и сложным. Ему бы хотелось найти что-то, что не сможет ему наскучить в первые несколько часов: считая себя человеком мудрым, возможно, опытным - сталкиваясь с тысячей смертей за свою жизнь вряд ли будешь иметь иное о себе мнение - он так же считал, что его можно мало чем удивить, и от этого задача "Найти что-нибудь интересное" становилась и вовсе невыполнимой. Впрочем, Эзра не был так уж скептически настроен и иногда давал шанс новым дням, сегодняшний - как раз из таких.

Сегодня это женщина, и принимал ее не сам Эзра. Его устраивало, что в морге были практиканты, и что поток их не кончался круглый год, потому что, пусть он и любил рутинную работу, потому что она позволяла ему упорядочивать то, что его окружало и в общей сложности наводить порядок, но в последние несколько дней ему было невероятно лень этим заниматься. Людей в морге уже не должно было быть, и это было последнее нужно вскрытие на сегодня, и значит, что после него Эзра может отправиться домой. Эта мысль вызывала лишь приятные чувства, хоть и нельзя сказать, что он сильно устал от за сегодня в частности и уставал в принципе, и, насвистывая зацепившуюся приятную мелодию, Эзра натягивает халат.
Очередная рутинная вещь - дезинфекция рук - происходила уже у подготовленного тела, и, выходя из того, что можно было назвать его кабинетом, Эзра двигается прямиком к раковине, и, уходя в собственные мысли, замечает лишнего человека, лишь когда подходит к столу. Ему казалось, что он слышал, как открывается дверь, но, в тот момент, по его собственным ощущениям, ему показалось.
Эзра внимательно окидывает взглядом своего гостя - это родственник умершей? Или же так быстро прислали кого-то нового для практики? Почему не сообщили ему? Деловито натягивая перчатки, Эзра снова поднимает глаза на вошедшего, и, хмурясь, раскладывает на столике у трупа бумаги, которые ему следует заполнить. Забирая в руку скальпель, Эзра возвращается взглядом к человеку, который, кажется, и вовсе застыл на месте, и хмурится. Взгляд его гостя сосредоточен, и он быстро скользит по общему виду, пытаясь зацепиться за какие-то детали, но вместо этого Эзра чувствует едва заметное раздражение от пренебрежения банальными правилами.
- Где халат? - пожалуй, слишком строго спрашивает он, но вряд ли ему хочется менять свой тон; он ревностно следил за соблюдением правил на своем рабочем месте, и требовал того же от студентов, что приходили к нему. - И никаких приветствий, пока Вы его не наденете, - чуть легче добавляет он, все же, решив вернуться к своей обычной вежливости - кто не волновался перед своим первым визитом в морг?

+2

4

Стерильная тишина разбилась вдребезги с едва уловимым щелчком, словно наивная, безотчётная надежда как-то повлиять на ход сложившейся ситуации, самолично же пущенной на самотёк. Та молчаливо и беззастенчиво прокралась в помещение, не встретив сдерживавшей глухой и монолитной преграды, которой Ноа невесомо касался ладонью, боясь сделать лишнее движение: дверь молчаливо замерла на полпути, отгораживая его от лившегося из проёма света, что лениво лизнул мыски ботинок и затаился, не подпуская ближе. Отважно охраняя вверенную ему территорию, на которую Эдмунд не спешил ступать, пытаясь побороть нерешительность щенка, боявшегося реальности даже больше, чем гонявшее кровь человеческое сердце. Звериное сердце, что бездумно билось в грудной клетке, пока Кавендиш медленно скользил невидящим взглядом по помещению, втайне от себя надеясь не встретиться с неизбежной реальностью. С нелепой дичью. Мёртвой, бездыханной ланью, мысль о которой отошла на второй план, стоило ему только заметить неожиданную фигуру. Двуногую особь, с появлением которой он неуверенно замер, так и не убрав руку от двери. Уверенно двигавшуюся особь, и Ноа сглотнул, окончательно осознавая собственную оплошность: из-за глупого и неконтролируемого желания у него не было оправданий, и ни одно из них не приходило сейчас в голову, ― в кромешной пустоте проносились одинокие и бессвязные мысли, суть которых от него с лёгкостью ускользала, будто проворная и мелкая дичь.

Как и человеческий запах, который он с непростительным опозданием различил в ворохе других тяжёлых и однотипных, полностью забивших лёгкие. От них, казавшихся нестерпимо едкими, хотелось чихать, и Эдмунд с таким же мучительным опозданием понял, что был не в силах себе такое позволить. Он на мгновение перестал дышать, словно это помогло бы не привлечь к себе излишние внимание, и облизал пересохшие губы, но практически сразу же шумно выдохнул, когда внимательный взгляд неумолимо зацепился за него. У Кавендиша не было оправданий. Доводов находиться здесь. Разрешения. Лишь щенячья прихоть, по вине которой Ноа должен был выслушивать обвинения и выдумывать правдоподобные причины. Извинения, изначально предназначавшиеся молчаливой и безучастной лани, не посмевшей влезть в разговор или прервать затянувшуюся паузу.   

Казавшуюся бесконечной тишину, уступившую место неожиданной реплике: Ноа мгновенно оживился и вопросительно приподнял брови, рефлекторно наклоняя голову вбок. Он готовился к очевидному вопросу о проникновении, просьбе или же приказному тону, но никак не полагал, что мужскую особь в первую очередь будет заботить наличие на нём халата, и Эдмунд с готовностью уцепился за предоставленный шанс с азартом притихшего щенка. Неугомонной гиены, подталкивающей к встрече с неизбежностью. Холодным и безобразным трупом, утратившим стремление к жизни и эмоциям. Кавендиш кивнул, отсрочивая неизбежное разоблачение, и развернулся лицом к коридору, чтобы быстро оценить ситуацию и не упустить появившуюся возможность. Костяшки глухо соприкоснулись с дверным косяком, пока Ноа осматривался по сторонам, наконец-то различая надписи на окружавших его дверях. Он не собирался что-либо красть, лишь хотел одолжить ненадолго недостающую вещь гардероба, а потом вернуть в том же состоянии.

Было весьма глупо полагать, что на территории морга ему никто не попался бы, но в тот момент Эдмунд упрямо игнорировал доводы разума, ведомый навязчивой идеей всё того же щенка, что окончательно притих, стоило только ему добиться своей цели. Ему было не привыкать к халатам или мелким петлям, в которые он ловко продел пуговицы, настороженно прислушиваясь к запахам и мельком осматриваясь по сторонам. Иногда гиперосмия становилась причиной плохого самочувствия, изредка служила веским доводом отпроситься с работы, сейчас ― помощью, благодаря которой Кавендиш оставался наплаву, скрупулёзно поправляя ворот и чётко осознавая, что он не мог позволить себе вольностей. Блажи. Фальшивой улыбки или лишнего жеста, способного выдать раньше времени и навсегда лишить возможности попрощаться с глупой дичью. Сыграть предоставленную человеческую роль, которую Ноа спокойно на себя примерил, доброжелательно улыбаясь. Он легонько постучал костяшками по двери, официально оповещая о своём появлении и завёл руки за спину, сцепляя пальцы в замок.

Добрый вечер, ― мягко произнёс Эдмунд, привычно наклоняя голову вбок, и уже сознательно окинул взглядом помещение, в итоге остановившись на двуногой особи, в которой ничего так и не изменилось. Причин торопиться не было, ведь поспешность наоборот могла навредить, и Ноа сделал лишь небольшой шаг вперёд, тихо и спокойно притворяя за собой дверь, что беззвучно закрылась за спиной, отрезая от моментально забытого за стенами шумного мира. Оставляя наедине с собранной особью, от которой в итоге и зависело окончание трудного рабочего дня, способного окончательно разочаровать или вселить какую-нибудь нелепую надежду. Внушить отвращение к распотрошённому телу, на которое Кавендиш нехотя взглянул: было бы неуважением прощаться с дичью в присутствии постороннего, пускай и не отличавшегося особой любознательностью. Чувством самосохранения. Ноа посмотрел на аккуратно разложенные инструменты и уделил чуть больше внимания скальпелю, позволяя себе несколько широких шагов. Ему не доводилось видеть свою двуногую добычу изнутри, ведь отец никогда не учил его свежевать людей, лишь животных, чьими шкурами всегда гордился. Эдмунд не гордился, с горьким безразличием осознавая незаинтересованность в том, из-за чего страдал не первые сутки: щенок внутри не мог разобрать собственных эмоций, бросаясь из крайности в крайность. С бездыханным, столь беззащитным и безучастным телом было нельзя играть. Невозможно насладиться охотой. Ноа шумно сглотнул, отвлекаясь от тела на молчаливую и внимательную двуногую особь, которой натянуто улыбнулся, не спеша отводить взгляд. ― Красивая, но неуклюжая.

«Бесполезная», ― закончил он, переключаясь на более насущный вопрос. Что дальше? Ему обещали приветствия, но с этой частью они, кажется, удачно справились.

Отредактировано Nóe Edmund Cavendish (2016-07-27 20:29:41)

+1

5

Его визитер не сопротивляется его указаниям, и, будь Гилберт чуть более охотлив до власти или вообще стремился к признанию своего авторитета, он бы определенно отметил эту безропотность как плюс этого молодого человека, который перекрыл бы минус под названием "забывчивость". Или "рассеянность". Правильное слово не имело никакого значения, и потому Гилберт лишь позволил себе отметить молчаливость своего собеседника на ближайшие полчаса. Раскладывая инструменты перед собой, Гилберт ставит весы на полагавшееся им место, поправляя их по краю стола в течение довольно долгого времени; молодой человек задерживался, и сейчас ему приходит в голову, что, возможно, тот попросту не нашел шкафчиков и постеснялся об этом сказать, но это было бы слишком глупо, и такое поведение скорее тянуло на кого-то с младших курсов. Такие студенты ходили к нему группами, и Эзра по возможности старался избежать дежурства в такие смены, иногда откровенно привирая о своем самочувствии, иногда - обманом и не очень договариваясь со своим сменщиком, которому гораздо больше нравилось красоваться перед юными практикантами, нежели ему. Гилберт предпочитал более спокойные, возможно, интимные встречи с практикантами наедине, ему нравилось видеть внимающую его словам лишь одну пару глаз, и не распыляться на объяснения для тех, кто не был увлечен именно этой частью медицины.
Эзре нравилось, что большую часть своих движений, связанных с работой, он довел уже до автоматизма; ему не требовалось задумываться, чтобы занести очередные цифры весов в бланк, все мелкие детали складывались в его голове самостоятельно, и потому он мог расслабиться даже когда в помещении присутствовал кто-то еще. Практикант - или же визитер другого рода (эта мысль прошлась по нему довольно быстро, словно вскользь, и всерьез молодой человек ее не раскручивал) - поймал его именно в этом состоянии, и в такие моменты Эзра искренне любил объяснять, рассказывать, поучать, подшучивать и даже просто вести беседы, потому, поднимая взгляд на вновь вошедшего, он мягко улыбается. Ему хочется пошутить, что в халате он выглядит намного более привлекательно, или же разбавить атмосферу каким-то другом способом; ему было неловко, что он звучал слишком твердо в самом начале. Но Эзра молчит - возможно, выжидая какого-то боле подходящего момента, и потому лишь улыбается, кивая на приветствие молодого человека.
- Добрый, - почти на автомате отвечает Гилберт, и указывает взглядом и подбородком на труп перед собой. В этот раз, скорее всего, перед ним не стояло сложной задачи или чего бы то ни было подобного, и потому, возможно, это рядовое вскрытие и вовсе не запомнилось бы ему никоим образом, но все разы, что он совершал уже давно знакомые и заученные движения под чутким взглядом гостя своего прохладного помещения, естественно, запоминались.
Красивая, но неуклюжая.
Быстро вскидывая брови, Эзра усмехается. Наверное, таким образом можно охарактеризовать большинство поступающих к нему людей - он видел бесчисленное множество глупых смертей, и к людям, теперь уже не имеющим возможности как-то оправдаться за свои глупые поступки или отсутствие инстинкта самосохранения, он привык и даже относился к ним со снисходительной нежностью. Возможно, дамочка была как раз из таких - полоски ссадин на плече говорили или о неуклюжести, или о попадании не в слишком приятную ситуацию, что подходило и к глупым поступкам, и к отсутствию инстинкта самосохранения.
- Неплохое замечание, - тянет Гилберт, на секунду задумываясь, что было бы, если бы именно этим он начал свой протокол, и, усмехнувшись, смотрит на заинтересованного (ли?) молодого человека. - Но давайте ближе к делу, - исправляясь и словно извиняясь за свой слишком грубый и властный тон в самом начале их беседы, добавляет молодой человек. Эзра совершенно не такой, и ему не нравится таким даже казаться, и, откладывая скальпель, он складывает руки на груди, указывая подбородком на лежащий перед ними обоими на столе труп. - Что Вы можете сказать о визуальной составляющей тела, что лежит перед нами? На что, вообще, следует обращать внимание, все ли нужно писать? - задает он первые наводящие вопросы; уже довольно привычный к студентам и практикантам Эзра знал, что некоторые из них попросту теряются, видя перед собой в первый раз труп. У него, наверное, и самого первое время из головы вылетали какие-то мелкие детали или же подробности, которые стоило бы закрепить на бумаге, и он довольно снисходительно и тепло относился к этому у других людей. Возможно, в будущем он пойдет преподавать, так как по его собственному мнению у него это получится просто отлично, и, на этой мысли наконец-то возвращаясь обратно в морг, Эзра чуть наклоняет голову, поворачиваясь корпусом к молодому человеку. - Вы проходили, как стоит вести протокол вскрытия? - мягко спрашивает он у молодого человека; Эзру привлекает внимание что-то, чего он объяснить не может, и, решив оставить это до лучших времен, лишь вглядывается в лицо своего собеседника.

+1

6

Ноа обратил внимание на едва заметные изменения в поведении двуногой особи не сразу, с запоздалым и нескрываемым удивлением, явственно отразившимся во взгляде, отмечая, насколько наличие халата на нём повлияло на восприятие незапланированного гостя, послушно замершего рядом с дичью. С мёртвой, безразличной дичью, лишённой того нежного аромата, задушенного витавшей здесь стерильностью и прошедшими с их последней встречи сутками, и Эдмунд неосознанно шумно втянул носом воздух, стараясь различить хоть что-то знакомое. Совершенно неуловимое. Абсолютно призрачное, как и причина оставаться с потраченным впустую материалом. С покорным и податливым, но испорченным. Материалом, ставшим дефектным не по его вине, и это расстраивало Кавендиша не меньше, чем собственные неумелые и спешные попытки аккуратно снять скальп с человеческого черепа. В такие моменты он нервничал больше всего, боясь превратить идеальную, такую красивую и реальную фантазию в уродливую и ненавистную реальность, в которой ему было невыносимо смотреть на сотворённое своими же руками. На лелеемую трепетную лань, изуродованную его же стараниями, ― человеческая кожа требовала филигранного и более основательного подхода, чему его никогда не учили. Сейчас ему хватило одного пристального взгляда, чтобы понять, что он был не в состоянии замаскировать обработанную на виске рану, поэтому, тяжело вздохнув, Ноа окончательно смирился, полностью проиграв неподвластным ему обстоятельствам. Усмирив щенка, чей скулёж теперь был слышен лишь надоедливыми отголосками эха, неумолимо гаснущего в предостерегающем рычании гиены.

Эдмунд посмотрел на заговорившую двуногую особь с непомерным любопытством, словно разглядывал ставшую интересной загнанную в тупик добычу, старавшуюся отсрочить неизбежное. Немного насмешливо, словно та говорила что-то забавное, вынуждавшее навострить уши и подождать ещё немного. Снисходительно. В прозвучавшем одобрительном замечании не было ничего странного или же подталкивающего к подобной реакции, но Кавендиш наклонил голову вбок, надеясь, что собственные эмоции оказались не столь очевидны. Не так поняты. В них не было ничего логичного, и Ноа спешно опустил взгляд, стараясь избавиться от назойливого ощущения, что ему было интересно продолжить сам разговор и попытаться найти лазейку из сложившейся ситуации. Надлежащим образом сыграть врученную ему роль. Он кивнул, возвращая своё внимание неподвижной и казавшейся теперь такой неинтересной дичи, которую безразлично осматривал, прислушиваясь к тихим и чётким словам. Взрослой и уверенной особи, вовсе не ощущавшей себя в ловушке. 

Эдмунд сделал шаг вперёд, вплотную приближаясь к столу, и сосредоточенно прищурился, вглядываясь в детали, складывающиеся в весьма печальную картину: она действительно могла быть полезной и значимой, а не пустым вместилищем для человеческих костей. Красивой. Идеальной. Такой близкой и желанной. Кости многое ему говорили, и их состояние всегда служило столь необходимым ключом к очередной тайне, однако в лежавшей перед ним дичи он видел лишь результат собственных опрометчивых действий. Ссадины. Царапины. Будь перед ним кости, Кавендиш обратил бы внимание на размеры, на состав и дефекты, но состояние трупа ему ни о чём не говорило. Он видел перед собой утратившее привлекательность тело, измождённое настигшей его смертью, и испытывал лишь сожаление, вглядываясь в умиротворённое лицо, до которого хотелось коснуться подушечками пальцев, чтобы ощутить всё ещё теплящуюся жизнь, надёжно скрытую под кожей. Под веками. Ноа кашлянул, сжимая пальцы в кулак, и спокойно, уверенно произнёс:

Она умерла не насильственной смертью, ― потому что Эдмунд ни разу её не коснулся, ― и на теле нет следов… борьбы. ― Ему доводилось смотреть фильмы, связанные с криминалистикой, но ни разу не приходилось говорить шаблонными, заученными фразами, которые он сейчас не мог вспомнить. Не пытался, отрешённо смотря на висок, чьё состояние стало причиной столь глубокого и необъяснимого разочарования. ― Когда бежала, подвернула ногу и ударилась плечом о стену, ― он неопределённо мотнул головой, бросив задумчивый взгляд на ключицы, ― но продолжила бежать. Споткнулась и потеряла равновесие, ― недовольно поджал губы, ощущая отголоски всеобъемлющего разочарования, с которым он крутился возле неё, не веря своим глазам, ― упала и ударилась виском об острый край. Потеряла сознание и…

Ноа протяжно и глухо застонал, больше не имея ни сил, ни желания бороться с раздражением, уже которые сутки игравшим с ним в догонялки: он резко сел на корточки, хватаясь за край стола пальцами, и упёрся лбом в запястья. Подобные перемены настроения Эдмунд часто наблюдал у младшей сестры, что служило причиной искреннего и праведного гнева Даны, считавшей, что её дети должны уметь держать себя в руках в любой ситуации. Абигейл то плакала, то смеялась через несколько минут, а Кавендиш же, ещё недавно безразличный к происходящему, вновь не мог смотреть на труп без эмоций. Без содрогания и отвращения. Без жалости к самому себе. Впрочем, со стороны он наверняка походил на впечатлительного практиканта, неспособного больше находиться рядом с телом, и Ноа стало стыдно за подобную оплошность, наверняка всполошившую единственного живого собеседника.

Мы не проходили ведение протокола, ― уверенно поговорил он, поворачивая голову и приподнимая подбородок, чтобы виновато улыбнуться и уже после прикрыть глаза, прислонившись виском к рукам. Шумно втянуть носом воздух и выдохнуть, на мгновение поверив, что в воздухе вновь запахло травами. Даже чучела чем-то пахли, но не его трепетная изящная лань, и Ноа ещё раз вздохнул, вновь споткнувшись о притворство реальности, с которой предстояло что-то немедленно сделать. ― Мы… ― Кавендиш поднял на двуногую особь внимательный взгляд и облизал губы, ― на факультете палеонтологии нет такого предмета. ― Возможно, ему понравилось бы играть в патологоанатома, но не в таком состоянии и не с такими разрозненными эмоциями, что не желали собираться воедино, заманив в тупик его самого. Он провёл носом по запястью и прикусил кожу, снова тяжело выдыхая.

Объясняться дальше Ноа не видел причины, покорно и терпеливо, словно нашкодивший щенок, ожидая финальных фраз и просьб покинуть помещение. В конце концов, свою задачу он выполнил: увидел и окончательно разочаровался в державшей его за шкирку действительности.

+1

7

Палеонтолог.
Эзра оглядывает своего гостя уже новым взглядом; он оказался тут, потому что?.. Ему, конечно, было любопытно разузнать все подробности того, как молодой человек оказался именно в это время в этом месте, но расспрашивать и лезть в дела, что его, наверняка, не касаются, было не в его стиле, и потому, лишь усмехнувшись и пристально посмотрев на юношу, он решает, что даже незваные гости не обязаны прерывать его работу. Все, за что он берется, должно быть сделано вовремя, и потому даже студенты-палеонтологи, случайно оказавшиеся на его рабочего месте, вряд ли смогут пошатнуть этот постулат. Задумчиво разглядывая юношу несколько секунд, Эзра решает, что он все же в довольно ровном и приятном настроении – палеонтолог выглядел заинтересованным, и сегодня самому Гилберту, пожалуй, хотелось быть кому-нибудь полезным хотя бы в таком ключе, так что он довольно быстро принимает решение оставить студента тут, по крайней мере, пока не наступит пора заполнять бумаги. Внезапно он думает о том, что то, как юноша коснулся носом своего запястья, было странным, но, в конце концов, наверняка он волновался, выпаливая такую информацию - а у всех были свои способы успокоиться, и, положив это в какую-то часть своих наблюдений, что могут оказаться полезными, но вряд ли таковыми будут, Эзра сосредотачивается на том, что сейчас кажется действительно важным.
- В таком случае, молодой человек, я попрошу Вас чуть отойти, - он взглядом указывает на расстояние, не превышающее и половины шага, - и пообещать, что если сюда кто-то зайдет, Вы не станете ему рассказывать, что эта встреча не была запланированной, - выбирая между наставлением и чем-либо другим, Эзра выбирает что-либо другое; конечно, довериться первому попавшемуся человеку было глупо с его стороны, но он умел выкручиваться из любых ситуаций, и, в конце концов, морг был его царством, в котором он был если не самым главным, то хотя бы близким к этому, и потому решения насчет того, что в нем имеет место происходить, а что нет, он тоже мог принимать сам. Эзра подходит ближе к трупу, что расположился на его столе. - Вообще любое вскрытие начинается с внешнего описания трупа, - почти учительским тоном говорит Эзра - эту фразу он говорил тысячи раз, объясняя своим студентам и тем, что не продолжили свое обучение в этой сфере, давно очевидные для него вещи. Он никогда не считал правильным или хорошим относиться к людям, что пришли у него учиться, снисходительно или же считать себя богом - когда-то он был ровно таким же учеником, что страстно (или не очень) ловил любые тонкости и аксиомы своей будущей профессии. Он, пожалуй, мог поставить на место кого-то, по его мнению зарвавшегося или считающего себя по необоснованной причине умнее или мудрее - Эзра, как и любой нормальный человек, мог ошибиться и воспринимал упоминания о собственных оплошностях адекватно, благодаря за то, что ему на них указали. Он вряд ли считал, что ему есть чему поучиться у людей, что к нему приходят, но к каждому из них стремился относиться наиболее уважительно и никогда не затыкал их своим эго или не пытался задавить авторитетом (который, в силу собственной мудрости ли, считал довольно мнимым). - Перед нами труп молодой женщины правильного телосложения, удовлетворительного питания, трупное окоченение во всех группах мышц выражено удовлетворительно, - начинает он, и, потянувшись к трупу, переворачивает его на бок. - В мою компетенцию входит в первую очередь осмотр тела со всех сторон, - объясняет Эзра, не поворачиваясь к юноше, а продолжая всматриваться в отметины и трупные пятна, на пару из них легко надавливая пальцами. - А вот то, что Вы назвали, идет чуть дальше - до самого непосредственного вскрытия, за которым Вы меня почти застали, потому что чаще всего я быстро прохожу такого рода формальности, когда работаю с самим собой, - добавляет он, задумчиво переворачивая даму на живот. - Мне не обязательно описывать внешность как таковую, потому что никого это не интересует, но я могу включить в протокол некоторые необычные вещи, что мне показались интересными - это может быть, например, родинка слишком большого размера или родимое пятно, что кажется мне занимательным, - продолжая говорить, он переворачивает труп снова на спину, и, повернув голову к молодому человеку, не улыбается, но скорее просто пытается выглядеть доброжелательным, - сейчас возможно пользоваться диктофоном, или же записывать все свои действия для дальнейшей расшифровки, но я в какие-то дни выбираю справляться без него, так что попросту пишу все начисто или после, или во время, - говорит он, - и я не буду предлагать Вам писать за меня, потому что весь протокол должен быть написан моим почерком, раз вскрытие вел я, - объясняет он то, что, возможно, выглядело как-то странно, но Эзра думает, что юноша и сам понимает, что свою работу патологоанатом доверить не может, тем более, что тот, конечно, был косвенно близок к его работе, но все же врачом не являлся. – Чаще всего все необходимые данные взвешиваний и то, что необходимо записать, я накидываю в виде набросков, - он указывает пальцем на листок, что лежит на краю стола, - чтобы потом занести это в бланк протокола, - на этот раз он указывает уже на столик, что стоит у стола для вскрытия, - давайте, чтобы одинаково полезно провести это время, Вы будете у меня спрашивать, если Вас что-то заинтересует, а я буду попросту работать? – спрашивает он, внезапно понимая, что не знает имени своего гостя, - мистер.. – он говорит это с той интонацией, с которой обычно ждут продолжения предложения, и, не имея желания приступать к своей работе до выяснения этого ставшего очень важным обстоятельства, он смотрит в лицо юноше.

0

8

Ноа среагировал не сразу, вопросительно взглянув на двуногую особь с немой и явственной заминкой. С неверием. С приглушённым и разбережённым удивлением посмотрев на спокойного и уверенного собеседника, в котором за эти считанные мгновения ничего не изменилось, но который всполошил со столь неподдельной лёгкостью и непринуждённостью, что Кавендиш не мог подобрать подходящих или уместных слов. Который заинтересовал не высказанным пускай и сомнительным, но таким привлекательным согласием. Неожиданным приглашением; и Эдмунд вскинул голову, лихорадочно соображая, прислушиваясь к безмятежной тишине, колышимой лишь ровным и поставленным, звучавшим в морге обыденно голосом, чьё беззвучное эхо отзывалось гулким и ощерившимся недоверием. Щенячьей, незрелой настороженностью, что промелькнула во взгляде застигнутого врасплох хищника, не готового быть отпущенным без боя. Ноа спешно облизал губы, до конца осознавая происходящее.

Выпрямляясь и энергично отталкиваясь от нагретого металла побелевшими подушечками пальцев, различая в раздавшемся ворохе шорохов щелчок в коленке. Эдмунд послушно, не думая пререкаться, сделал шаг назад, едва заметно морщась от ноющей боли в суставе и соглашаясь с правом двуногой особи командовать, и вытер ладони об одежду, украдкой, с любопытством взглянув на человека, которому с готовностью кивнул, решаясь в случае экстренной необходимости пойти на несерьёзное преступление. Очередное незначительное преступление в цепи неизбежных отягчающих событий, длящихся далеко не первый и не последний год. Невесело усмехнулся и зажал рукав халата между пальцами, скомкав податливую ткань в кулаке. Понимая неосведомлённость расположившейся впереди особи, столь опрометчиво подставившей спину незнакомцу, который, задержав мрачный взгляд на шее, вернул всё своё внимание мёртвой дичи. Вслушался в монотонный рассказ, отрешённо наблюдая за манипуляциями с телом. Простым и ничего уже не значащим телом, служившим безликим материалом для заученных и отработанных манипуляций. В его воспоминаниях лань была красивой и изящной, эта ― отталкивающей. Холодной. Податливой и безотказной. Она безропотно подчинялась чужим пальцам, и Эдмунд начал ощущать постепенно нарастающую брезгливость, тщательно скрытую за вежливой и открытой улыбкой послушного ученика. Притихшего щенка, которого могли в любую минуту отчитать за необдуманную выходку.

Кавендиш мельком взглянул на мужскую особь, всматриваясь в лежащую перед ним дичь, вновь уложенную на спину. Возможно, он завидовал, не имея ни храбрости, ни сил взяться за скальпель, чтобы впервые за эти года попытаться вскрыть хотя бы одну из попавшихся ему ланей. Ноа разжал пальцы, выпуская из рук ткань, и натянуто улыбнулся, не желая влезать в слаженный механизм чужой работы. Возможно, он никогда и не смог бы сотворить задуманное, из раза в раз останавливаемый собственной едкой, вгрызающейся в нервы неуверенностью: руки не дрожали лишь при разделке животных. При изготовлении чучел, среди которых так и не нашлось места человеческой голове со стеклянными, неживыми глазами, никогда не знавшими блеска всеобъемлющего страха. Возможно, поэтому Эдмунд в своё время сблизился с Нилом, сумевшим ступить дальше него, создав по-своему уникальное творение.

«Взвешиваний…» ― глухим эхом отозвался в голове чужой голос, разлетевшись отголосками дремлющего воображения. В медицине не было места фантазиям, как и в охоте за дичью. Взвешенные, отработанные годами движения предотвращали необратимое и порой допускали оплошности вроде прибранного, обработанного тела, мысль о чьих внутренних органах вызывала у Кавендиша противоречивые, неоднозначные эмоции. Ему не раз доводилось потрошить кабанов или мелких животных, но никогда ― человека. Никогда не требовалась филигранная точность. Уверенность, напрочь позабытая перед лицом очнувшегося и постепенно обволакивающего волнения: сегодня, возможно, ему впервые предстояло увидеть то, на что он сам не решался никогда, гложимый собственной никчёмностью. Стыдом. Виной, места которой сегодня не было, ведь Эдмунд всего лишь стоял на одном месте, время от времени переминаясь с ноги на ногу. Задумавшись настолько, что наступившая тишина вынудила встрепенуться:

Ноа… Эдмунд, ― быстро исправился Кавендиш и прикусил губу, коря себя за очередной необдуманный поступок. За то, что позволил вновь застать себя врасплох и скомпрометировать, вынуждая объясняться. ― Эд, ― совсем тихо добавил, опустив взгляд и растянув губы в подобии напряжённой, извиняющейся улыбки. ― У нас мать ирландка, и она чтит свои корни, поэтому у сестёр и брата ирландские имена. Мне своё не особенно нравится, поэтому я предпочитаю представляться как Эд. ― Он выпрямился, расправив плечи, и улыбнулся более непринуждённо, возвращая себе толику уверенности. Самообладания, почувствовавшего привычную, знакомую тему, за которую Ноа ухватился, решив развить. Заинтересовать. Показать собственную пригодность и почувствовать себя кем-то большим, чем сторонний наблюдатель, с уважением внимающий каждому пророненному слову. ― А вот отец у нас американец, и в молодости он любил заниматься охотой, к чему приучил и меня. Людей я, правда, не вскрывал, но вот потрошить животных доводилось. В родительском доме, в отцовском кабинете, много трофеев, в последнее время все чучела мои. ― Эдмунд остановился и выдохнул, обезоруживающе улыбаясь. Затрагивая привычную тему и тем самым выводя разговор в привычное русло для всех своих знакомых. Осторожно прощупывая и изучая. ― Однако к вашей работе это не имеет никакого отношении и наверняка отвлекает, ― он опустил голову, посмотрев на мыски ботинок и исподлобья, с интересом взглянул на двуногую особь, найдя в себе силы покорно ждать, сцепив пальцы в замок за спиной. Отчасти ему хотелось взглянуть на вспоротую брюшную полость, отчасти не утихало желание привлечь внимание к себе, вынудив забыть о трупе. Впрочем, сам Кавендиш никогда не любил, когда коллеги отвлекали его от исследований, поэтому, пожав плечами, Эдмунд продолжил покорно молчать, поджидая время для подходящих вопросов.

0

9

Молодой человек разговорился - расслабился ли, или просто был разговорчивым, Эзру не особо беспокоило, и, внимательно слушая его маленький рассказ о себе, он старался одновременно сосредоточиться на своей работе, и, поворачивая голову к телу, медленно кивает, давая понять, что осознал все, что ему было сказано. Вглядываясь в бледную, покрытую синими пятнами кожу трупа, Эзра внезапно понимает, что разговор с его новым знакомым увлекает его чуть больше, чем должен, и, возможно, ему стоит попытаться это хотя бы как-то скорректировать. Впрочем, он снова продолжает вслушиваться в короткий, но содержательный рассказ своего гостя, и, улыбаясь себе под нос, принимает решение отдаться мимолетному порыву узнать историю другого, до этого незнакомого ему человека.
Людей я, правда, не вскрывал, но вот потрошить животных доводилось. В родительском доме, в отцовском кабинете, много трофеев, в последнее время все чучела мои.
На этих словах до этого спокойное лицо Эзры меняется: он усмехается, чуть прикрыв глаза, и, думая о том, будет ли уместным дать какой-то комментарий этому до того, как молодой человек закончит говорить, лишь продолжает слушать его действительно приятный по тону голос. Эзра совершенно точно не чувствовал себя одиноким, и не мог назвать себя большим любителем лезть в личную жизнь людей - сегодняшняя встреча действительно наполнила его какими-то новыми ощущениями. Ему нравилось слушать, ведь если бы это было не так, он бы не задавал вопросов - в этом случае, конечно, вопросов ему не понадобилось, и от этого откровенность незваного гостя было еще более ценным.
Однако к вашей работе это не имеет никакого отношении и наверняка отвлекает.
Гилберт поворачивает голову к Эдмунду, и, видя, что тот чуть опустил голову, миролюбиво улыбается. Ему было лестно и приятно трепетное, вежливое отношение к его труду, пусть изначально таким оно не могло показаться, и, пожав плечами, Гилберт снова переводит взгляд на труп, что лежит перед ним.
- Не могу сказать, что мне кажется привлекательной идея о наполнении шкур животных чем-то и выставления этого напоказ, но мне нравятся люди, у которых есть увлечения, - хохотнув, говорит Эзра. - И, честно говоря, я все же привык работать с людьми, а с ними такого проделывать совершенно точно не хочется, - чуть раскрывая края надреза, задумчиво добавляет Гилберт. - Иногда, правда, мне приходится вскрывать животных, - остановившись в своих движениях, он кидает мечтательный взгляд в потолок, легко улыбнувшись. - Не всегда хватает специалистов для того, чтобы, например, определить причину смерти какого-нибудь леопарда в цирке, и тогда на арену, - хохотнув от внезапного каламбура, продолжает Эзра, - выхожу я. Как-то раз вскрывал носорога, довольно занимательный опыт, - он возвращается взглядом к трупу перед собой.
Гилберта снова прошибает осознание, что разговаривать ему хочется много больше, чем заниматься работой - даже объяснять свои действия уже кажется ему все менее привлекательной идеей; ему бы хотелось, чтобы Эдмунд рассказал ему о чем-то в другой обстановке, возможно, более подходящей. Переводя голову к юноше, который все еще не сказал ни слова, Гилберт задумчиво хмурится, впрочем, быстро разглаживая лицо.
Эзра внимательно смотрит на юношу; что-то ему все еще кажется странным, от того немного неуловимым, и, прежде чем поддаться минутному порыву попросить о следующей встрече, он мысленно решает взвесить все за и против. Этот человек пробрался в его безмолвный и холодный рабочий кабинет, и было бы ложью сказать, что Эзре не было интересно, как это случилось; Ноа - Но-а - Эдмунд - Эд-мунд - был ему любопытен во многих аспектах, и ему искренне хотелось разобраться, по каким именно причинам. Даже если он в них не разберется, то было достаточно других вещей, о которых Гилберту хотелось бы узнать; в голове всплывает странная, притягательная в научном смысле мимика юноши, и, решительно кивнув своим мыслям, Эзра обращается к молодому человеку:
- Эдмунд, твой рассказ довольно увлекателен, и, боюсь, если ты решишь рассказать мне что-нибудь еще, я запутаюсь в своих вычислениях и не слишком хорошо сделаю свою работу. Если ты не против, я бы хотел договориться о встрече с тобой в какой-нибудь другой день, - говорит он, внимательно наблюдая за лицом молодого человека, - или же, если тебя больше интересуют разные аспекты моей работы, я могу как-нибудь найти особо интересный случай и пригласить тебя понаблюдать, - довольно миролюбиво предлагает он. - Если ты согласен, запиши, пожалуйста, свой номер телефона на каком-нибудь чистом листочке на столе, и оставь халат там, где ты его взял, - добавляет он, и, чувствуя, что последние слова могли прозвучать не очень вежливо, с улыбкой добавляет, - извини.
Эзра снова поворачивается лицом к трупу, и, ощущая, что шаги его гостя практически не слышны, улыбается себе под нос. Он слышит, как Эдмунд что-то пишет за столом, слышит, как тот тихо прощается, так же неслышно выходя из кабинета, и, с его уходом чувствуя расслабленность, возвращается к своей работе уже со спокойной душой.

Когда Эзра кладет бумаги на стол, он видит на маленьком листке цифры, написанные аккуратным почерком, и, улыбаясь, практически сразу заносит их в телефон - на случай, если бумага потеряется. Гилберт выходит из кабинета в приподнятом настроении, гораздо более лучшем, чем когда рабочий день просто прошел быстро и продуктивно, и, не желая объясняться с самим собой в причинах, лишь поддается ему, насвистывая приятную мелодию, что он когда-то услышал по радио.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Чрезмерная заинтересованность, или Излишняя лояльность