Вверх Вниз
Возможно, когда-нибудь я перестану вести себя, как моральный урод, начну читать правильные книжки, брошу пить и стану бегать по утрам...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Whisper from behind the wall


Whisper from behind the wall

Сообщений 1 страница 15 из 15

1

http://i.imgur.com/gLIeHZq.jpg
Лица, что мы придумали
Линии до идеального
Словно живые трупы мы
Люди, что не сбываются

+1

2

Дыхание никак не хотело возвращаться в норму, сердце бешено колотилось, слух притупился, и теперь все звуки проходили словно сквозь несколько слоёв неплотной ваты. Жадно хватая ртом воздух, я продолжал улыбаться и вытирать пот с лица. Насквозь мокрая майка безжизненно повисла на плече жгутом, тело приятно саднило от соприкосновений с чужими локтями, плечами, ноги гудели оттоптанными ступнями. Выплеск адреналина в ярком свете прожекторов, громких басах из колонок и усилителей, беснующейся толпе, когда толком и названия группы не разобрал, срывая голос в громком крике и нестройном исполнении едва знакомого куплета, медленно растекался по телу усталостью. Хохоча, периодически напевая строки песен, шутливо толкаясь и перебегая дорогу толпой, мы добрались до перекрёстка, на котором и распрощались, звонко хлопнув ладонь о ладонь и формально напомнив, что обязательно надо будет найтись на социальных страницах, чтобы на следующий концерт так же оторваться. Об этом, как правило, забывается минут через пять.

Улица молчала людскими голосами, зато глухо, ещё неполноценно для повреждённых перепонок, доносился стрекот какой-то живности то ли из травы, то ли из многочисленных кустов, огораживающих дома, вперемешку с сиплым голосом какаду из открытого окна у Куиннов. Улица пахла жасмином, пылью и остывающими грилями после воскресного барбекю, жирный аромат буквально принимал объёмные формы стейков, сочащихся и дымящихся, иногда явно ощущался запах пролитого пива, иногда - мочи. Всё как всегда.

Перед домом брошены пластиковые стулья, несколько пустых бутылок, выстроившихся в ряд по соседству с ножкой, одна накренилась и почти улеглась своим стеклянным пузом на траву, щипцы и решётка были покрыты мясной коркой. Света на нашем участке, кроме уличного фонаря, не было. Привычная картина. Продолжая тихо напевать заевший мотив, осторожно тяну на себя сначала незапертую дверь с сеткой, затем основную, стеклянную. Чтобы ненароком никого не разбудить и не нарваться на очередные нотации, тихо прохожу по прокуренному коридору и большими шагами через несколько ступеней поднимаюсь в свою комнату.

Здесь вечно царит бардак: раскиданные по полу и кровати вещи, они свисают и со спинки кресла, и даже с подоконника, пара футболок спрятались под длинными полами покрывала и только торчащими рукавами напоминают о своём существовании; повсюду боксы из-под дисков, книги и тетради; наверное, под той чёрной старой майкой ещё можно обнаружить кусок позавчерашней пиццы; на столе тысячи кофейных, чайных, алкогольных, липких кругов от кружек и стаканов, несколько ещё стоят на краю. Пожалуй, в компании тысячи плакатов, рисунков, вырезок, скопившихся на стенах за все мои годы жизни здесь, налепленных друг на друга, объединённых в один огромный холст (к слову, на одной стене поверх всех этих бумажных коллажей красуется огромное граффити) весь кавардак смотрится не так пугающе, скорее дополняет.

Пальцы давят на выключатель, комната медленно тонет в теплом и тусклом свете лампы, окончательно превращая небо за окном в чернила. Майка летит в угол с кучей шмоток для стирки, я - на угол кровати рядом с подоконником и пепельницей. Дом молчит, даже не слышно храпа или скрипа старых пружин. Закинув ноги в обуви на покрывало, бездумно смотрю перед собой, на автоматизме прокручивая пальцами один из бочёнков на шее. Взгляд медленно прополз по притаившемуся среди настенной макулатуры календарю. Глубокий вдох. От постадреналиновой эйфории почти ничего не осталось. Мне следует включить музыку в наушниках и уснуть или погрузиться в битву на мониторе компьютера, не думать о застывших цифрах. Всё давно решено. Забудь. Но я поднимаюсь и среди завалов ищу относительно чистую футболку. Наверное, от меня разит потом, нужно принять душ, но я продеваю голову в воротник, расправляю ткань и, кинув в карман ключи и не погасив свет, спускаюсь вниз. У нас же был уговор не встречаться, значит, и стараться не для кого.

Пятна фонарей соседней улицы не гаснут, они выстраиваются в ряд, сплетаются, светом озаряют дорогу, выхватывают чужие дома и немного слепят. На углу сворачиваю и иду почти до конца, где почти нет света, зато ощущается настоящая ночь. Провожу ладонью по живой изгороди, она царапается и колет. Пульс всё-таки участился, как бы мне ни хотелось обратного. Щёлкнула зажигалка, опаляя конец сигареты и ненадолго оставляя перед глазами светлое пятно. Хмурясь и закрыв глаза, зажимая пальцами фильтр, тру большим пальцем лоб. Просто выкурю одну и вернусь. Никто ничего не нарушил.

Но за стеной слышится шорох листьев, почему-то в любое время года, даже если льёт дождь или толстым слоем лежит снег, слышится этот чёртов шорох, будто там особое место, не подчиняющееся законам природы.

— Ты не должна была приходить, — тихо говорю, зная, что всё равно меня прекрасно слышно, даже как я вдыхаю никотин и выпускаю его вверх, уставившись в глубокое небо, напичканное бледными точками.

[NIC]Tyler Avery[/NIC][STA]On a road to nowhere[/STA][AVA]http://i.imgur.com/KLSX7lm.gif[/AVA]

+1

3

[AVA]http://funkyimg.com/i/2dz7S.gif[/AVA]
Ничто не предвещало беды.
Никто не объявлял тревогу, не выжимал на максимум стоп-кран, не голосила на весь город сирена. Это, наверное, самое страшное. Когда каждый мирный житель живёт в привычном для себя ритме и темпе, начиная день со вкуса зубной пасты, им же и заканчивая, где-то в середину впихивая кофе, воду из кулера, разбавленное пиво, кислую слюну, которой в желудке накапливается с излишком. В чьём-то доме мирно сопит во сне ребёнок, где-то занимаются сексом ещё вчерашние ученики старшей школы, где-то плачет над фотографией жены, заключённой, подобно Белоснежке, в деревянные рамы и придавленной куском стекла, пожилой мужчина.

На каждое скупое сердце найдётся своя животрепещущая тема, едва различимая трещина, надавив на которую спровоцируешь кровотечение - режущее, болезненное, пробивающее насквозь.
21ое мая. Оно только будет.
Сейчас же на календарях значилась другая дата - 11ое. Оно вступило в свои права несколько минут назад, может быть, прошло полчаса или около того. Шёпот. Ровно подстриженной зелёной ограды, вяло бьющихся друг о друга прутьев, хруст листвы под ногами пробегающей мимо тёмно-серой кошки. Её внимательный, изучающий взгляд, устремлённый на человека, от которого неприятно пахнет сигаретами и потом, спрятанным под чистоту недавно отстиранной в кипятке футболки. Идёт по другой стороне односторонней улицы, той, что не засеяна фонарями, глубоко вросшими в землю, с вытянутыми железными позвоночниками и лампами, больше напоминающей ей, кошке, пузатых светлячков. Она, аккуратно ступая мягкими лапами по асфальту, не успевшему остыть от вечернего топота подошв, шин самокатов и велосипедов и детских, игрушечных колясок для девочек, перебегает дорогу, целенаправленно переходя на другую улицу, что ответвляется от первого же переулка. Её манит запах, один сфокусированный, который, если принюхаться, распадётся на десяток составляющих. Он где-то там, в доме через ещё парочку кварталов, она чувствует его каждым волоском своей шерсти. Возможно, это пахнет её будущий хозяин. Или, кто знает, хозяйка. Она не против любого варианта, тем более запах не принадлежит конкретному человеческому существу - он принадлежит уюту. Спокойно, но вместе с тем уверенно продолжая идти к своей цели, животное замечает впереди фигуру. Она ей не нравится. Не до такой степени, чтобы зашипеть и ощетиниться, нет, но ей не нравится её запах. Использованный, затравленный, отдающий зловонием, скрытый под чистую кожу, тщетно спрятанный под аромат французского пенящегося мыла. Кошка, не долго думая, обегает стоящую у тротуара машину, дабы не пересекаться с приближающейся девушкой, которая, то ли не заметив её, то ли не придав внимания, прошла мимо. Тихо, бесшумно, на мягкой подошве низких кед.

×

Останавливаюсь за живой оградой. Символично. Живая, потому что из зелени. Живая ещё и потому, что за ней, близко или в шаговой доступности, стоит человек. Его лицо я не спешу увидеть, ни в темноте, ни под жёлто-гаражным светом фонаря. Закуриваю.
Ты тоже, — банальное начало разговора, предсказуемый ответ. Я могла даже не подавать голос - он знал бы, что я не найдусь на более осмысленное продолжение. Рядом ни скамейки, ни бетонного выступа. Лишь шуршащая листьями и непроницаемая для взгляда ограда, через которую на удивление чётко слышны чужие слова. Подперев ладонью локоть, опускаю ту руку, пальцы которой зажимают сигарету. Интересно, он застал тот момент, когда я начала курить? Или ушёл после? Так ли мне это интересно сейчас? — Я думала, ты умер. И, знаешь, ты бы это заслужил, — никакой желчи, желания обидеть, задеть. Это если не забылось, то уже не актуально. Новое время, другой возраст, иные заботы и способы. Не более, чем констатация факта. Такой он меня тоже, наверное, уже не застал. Лишь пустил круги по воде, не дождавшись, когда она образует в себе крупную волну.

Отредактировано Elaine Ratched (2016-06-30 11:36:18)

+1

4

11 мая - дата, обозначенная уговором невстречи и его негласным обоюдным нарушением, дата, ставшая неким символизмом в наших отношениях без продолжения (довольно иронично судьба распорядилась решением, и без неё принятым), дата, утратившая значение и смысл на томительный год, ставшим моим персональным адом. Это дата, когда она меня возненавидела. Или полюбила?

Война, настоящая, не имеет ничего общего с романтизированным образом сражений, бесчисленное количество раз описанным в книгах и преподнесённым на цветных экранах ящиков, от которых не отлипает искушённый зритель. Всё это - чушь собачья. Война - мясорубка, и тебе повезло, если она не перемолола все твои кости с вражескими и соратников, если её железный винт не намотал на себя и не выплюнул сырым фаршем в качестве калеки или посмертно героя. Правительству плевать, сколько людей и за что погибает, оно снабжает конвейер непрерывного боя, череду выпущенных снарядов и пустые безжизненные пыльные пустыни пушечным мясом, расходным материалом, напичканным нарочитым патриотизмом и безрассудностью. За это государство платит деньги - чтобы ты сдох или продолжал подписывать контракт о собственной кончине. У нас со смертниками гораздо больше общего, чем может показаться. И за это нас поощряют медалями, отштампованными в количестве кратном ушедшим на войну, заранее предопредлёнными для тех, кто теперь погребён на кладбище. Отец меня похоронил ещё с новостью о принятии на службу.

— Заслужил, — глотаю неприятный ком, моментально возникающий саднящим и режущим ощущением в горле. Не моргаю и не возвращаюсь мыслями в тот день, хотя знакомая картина уже торопилась вспыхнуть своими желтоватыми и скупыми красками в ярком послеполуденном солнце: пыльный экран ноутбука, звонок в скайпе с попеременным успехом передающим изображение. Ни единого слова не разобрать, зато прямолинейный взгляд был последним, что я видел, прежде... Глубокая затяжка, и столб густого дыма стремительно летит вверх, мешаясь с тем, что размеренно тянулся из-за изгороди.

Нас хоронили заживо, не разобрав ни имён, ни останков, смешавшихся взрывом в одно кроваво-пыльное месиво, распластавшись по лицам кровью друзей и яростью вперемешку с бессилием. Трупы вывозили в общих ящиках, напоминающих мусорные баки для отбросов, а не общие братские гробы, в которых чужие кости и плоть становились твоими, больше не извлекаемые на свет, а просто под плач семьи скрывающиеся в недрах земли. Меня хоронили с ними, пускай с меня и волоска не слетело, а на грудь вешали проклятую медаль, теперь валявшуюся под кроватью.

Наверное, мне стоит извиниться: после того случая я ни разу не вышел на связь, не написал ни строки, не набрал номера, не заявился на порог в парадной форме и с наградами - я свалился в депрессию. Кто твердит о безысходности, отсутствии желания жить или тяжести его жизни, тот не служил в Ираке, не видел, как на его глазах убивают посреди голого и скудного пейзажа, как уничтожают твоих друзей одной взорванной бомбой. Всем в итоге плевать на защитников своей безопасности, никого не заботит жизнь после, они попрекают бывших сержантов, срывающихся в этих каменных джунглях с жизнью, в которой нет войны и даже представления о ней - все хотят слезливых историй любви, но не хотят слышать правду.

— Не пришла бы, если была уверена, — плечо давит на ветки, прогибает их под своим весом, взглядом нахожу ещё сохранившиеся прорехи и сквозь них ловлю мрачные движения то ли тени, то ли настоящей фигуры. — Ты помнишь, почему мы решили встречаться именно так? — внезапно спрашиваю, продолжая смотреть сквозь изгородь, теперь и виском ощущая сухость дерева и лениво поднося сигарету к губам.

Выхваченные бледными дисками света круги походили на скудные воспоминания, меркнущие в аспидной мгле, заменившей жизнь за тысячи километров от родины, и в ней мне снова приходилось искать себя. Ты ведь думаешь, что мне просто, Элейн?

— Ты повзрослела, — со смешком отмечаю новые интонации в голосе, да и изменения в целом, даже без визуального сопровождения, с лёгкостью читались через извилины разросшейся изгороди. Три года нас сильно изменили.

[NIC]Tyler Avery[/NIC][STA]On a road to nowhere[/STA][AVA]http://i.imgur.com/KLSX7lm.gif[/AVA]

Отредактировано Shane MacNamara (2016-07-01 08:47:57)

+1

5

[AVA]http://funkyimg.com/i/2dz7S.gif[/AVA]
Есть несколько типов отношений между двумя людьми, вне зависимости от их половой принадлежности.
#1: перспективные и долгосрочные; здесь никто не говорит про and they lived happily ever after, такое встретишь только в диснеевских сказках, рассчитанных на детскую, максимум подростковую аудиторию, однако не исключается самый позитивный и благополучный исход из прочих - вы похожи друг на друга, вам хорошо, вы планируете совместный быт и смотрите в одном направлении, у вас общие цели.
#2: перспективные и краткосрочные; в этой ситуации над молодой парой нависают грозовые тучи в виде обстоятельств извне, таких как, например, неодобрение социума, родственников, неоправданные собственные ожидания, и как и тог - разбитое сердце, задатки депрессии, разочарование, осколки и остатки то ли розовых очков, то ли хрустального сосуда, именуемого сердцем.
#3: неперспективные и долгосрочные; или иначе "игра в дурака", потому что оба человека либо таковыми являются, либо ими притворяются, выжимая из себя максимум актёрского таланта, собранного по углам скучной, пресной души; тянущиеся непонятно зачем по причине лени, страха, низкой самооценки двух людей, не желающих брать на себя ответственность и кардинально что-то менять в своей жизни.
#4: неперспективные и краткосрочные; выжимающие максимум, получая здесь и сейчас именно то, что понадобится в ближайшем будущем без гадания на картах Таро; отношения, построенные либо на сексе, либо на чуткой, быстро портящейся зависимости друг от друга, вызванной либо важными событиями, либо схожестью жизни; однако, стоит этой свежести перестать действовать, как адреналину, вколотому в сердце, выветриваться из организма, надобность в отношениях истекает, как и срок годности у продукта; остаётся лишь отправить в утиль.

Мы были номером четыре.
Не надо получать высшее образование или читать книги, ставшие за рекордное время бестселлерами. Достаточно быть наблюдательным, анализировать интереса ради себя и людей вокруг, в близком кругу общения или же на втором плане, чтобы делать подобные выводы. Не уверена, что за объективность нужно сказать спасибо диплому моего престижного университета, хотя, конечно, по логике все лавры отходят именно в те институты, которые вкладывают в тебя по максимуму [семья, университет, государство]. Я из тех людей, которые не без гордости, с терпкими нотами гордыни, говорят про себя следующее: я сделала себя сама, не отдавая дань ни благоприятным, с материальной точки зрения, условиям, окружавшим меня с самого детства, ни высококвалифицированным профессорам и специалистам, тратившим на меня своё рабочее, между делом очень хорошо оплачиваемое, время, ни житейским наставникам, среди которых был и мой босс в эскорт-агентстве, и бабушке, чей плед крупной вязки, бережно положенный мне на плечи в один из зимних вечеров грел сердце лучше любого алкоголя и ненужного словца. Лукавлю, на самом-то деле умалчивая один важный пункт, который и не был, конечно, спусковым механизмом, запустившим процесс преобразования 18-летней Элейн с пацанской стрижкой и голубыми волосами в ту особу, что крутит мужиками и получает за ночь три тысячи долларов, но оказался частью гораздо более сложного и непрерывного метаморфизма.

Как я уже говорила, ты, Тайлер, кинул в воду камень. Пустил рябь. Дрожит земля, падают бомбы. Где-то умирали люди, сиротели дети, становились вдовами совсем молодые женщины. Наверное, изменения в мире и в людях - это нормально. Да?

×

Кусаю губы изнутри - болезненно ощущение, зато не выглядит так убого, как если бы откусывала тонкую кожаную корку. Топчусь на месте, поднося с завидной, зависимой периодичностью сигарету к губам для глубоких затяжек, хотя не испытываю в этом острой необходимости, да какой там острой - никакой. Я не оказалась готовой в реальной, фактической встрече. Одно дело прогуливаться по ночному городу, словно бы случайно проходя молчаливую живую изгородь, постоять, выкурить три сигареты и уйти, ступая на свои же невидимые шаги, но уже в обратном направлении. Гораздо проще, когда человек мёртв. Ты его помнишь, периодически думаешь, сидя в одиночестве за отдельным столиком на концерте малоизвестной гаражной рок-группы и попивая сухое пиво, разбавленное привкусом лайма. Как книга, которую ты начинаешь читать, с интересом и желанием закончить, от корки до корки, но вдруг теряешь - вынужден переключиться на другое. Сюжеты, главные герои, начатый автором сюжет - всё это в твоей голове, а если понравилось, то задержится надолго. Так и у меня было с Тайлером. Нерассказанная история. Моя версия what if...?

Зачем ты поддакиваешь? — усмехаюсь, смотря под ноги и поддевая мыском кеды заросший в землю корень. Уродливый, влажный, обглоданный термитами или муравьями. — Считаешь, что заслужил погибнуть только из-за Элейн Рэтчед? Бред, — самый настоящий бред, если для него повод согласиться только во мне. Есть ли что-то ещё? Я бы поняла, если такие причины найдутся. — Не пытайся меня рассмотреть, она всё ещё достаточно плотная, — бормочу под нос, борясь со своими демонами. Откуда знаю, что смотрит? Потому что мне тоже интересно, но я не хочу увидеть то, чего не ожидаю. Не до конца смирилась с его наличием в шаговой, пусть и непроходимой, доступности. Почему же смирилась? Свыклась будет правильнее. С тем, что он жив, и всё это время был жив. — У каждого были свои причины, — "мы", серьёзно? Стряхиваю пепел с кончика сигареты, с силой вжимаю показавшийся корень обратно в землю, уродуя его жёсткой подошвой. — Тебя ранило тогда? — игнорирую его последнюю фразу, в ответ на которую лишь качаю головой, всё также опустив взгляд. Он этого не видит, и хорошо. Откуда мне знать, стоит ли он сейчас на своих собственных ногах? Может быть у него есть протез? Ноги, руки. Может быть, он сидит на инвалидной коляске - мне слышен голос, но любые другие звуки съедаются шуршанием зелени. Опечалят ли меня его потери? Обрадуют ли? Вызовут ли равнодушие? Хах, словно я когда-то чувствовала последнее по отношению к Тайлеру. Разве можно не думать о том, что было бы if...

Отредактировано Elaine Ratched (2016-07-01 12:09:30)

+1

6

This battle’s burned all that I’ve known

От детей, растущих в семьях, подобных моей, не ждут геройства или огромных достижений, по большему счёту от них не ждут ничего - рожают, потому что так надо или так вышло, по залёту, позволяют расти так, как выходит, воспитание сугубо в рамках собственного затронутого эгоизма, сопровождаемого рукоприкладством и предложением глотнуть пива, если дома кончилась вода. Никто не удивился, когда из школы меня едва ли не отчислили дважды, когда поступление в университет обернулось полным крахом на третьем году обучения, когда всю мою жизнь составляли подработки, гулянки, сомнительные компании, временные девушки и поездки в столицу ради развлечений и тусовок. Наверное, единственный раз, когда на лице матери читалось непонимание и некоторого рода шок, был при гордом заявлении - я иду служит на благо родины, меня распределили в Ирак. Отца и подобное не способно было пронять, он отмахнулся, покрутил у виска пальцем и назвал полным долбоёбом, если добровольно согласился себя погубить. Тогда я злился, впрочем, стоило свыкнуться давно с равнодушием в этих стенах. Но кто знал, насколько пророческим окажется это прощание.

Сейчас беспокойно двигающаяся за изгородью девушка, когда-то задержавшаяся внепланово в моей жизни гораздо дольше, чем мы оба предполагали, не имевшая предрассудков насчёт подобных мне парней, не считавшая моих бывших, делившая драйв концертов со мной вместе, рвущаяся в толпу, кричащая текст вперемешку с бранью, своими голубыми волосами привлекавшая к себе внимание прохожих, берущая от жизни что хотела и довольствовавшаяся нашей бурной связью, имела гораздо большее значение, чем мне хотелось бы. Нас никогда не связывали пылкие обещания и неуместные признания, но именно она ждала новоиспечённого солдата горячей точки, принимающая входящий звонок скайпа в любое время, даже если переваливало далеко за полночь или она была на важной паре. Элейн никогда не клялась в чувствах, не требовала того же от меня, прежде получая пылкий секс и редкие разговоры по душам без излишнего интереса к жизни друг друга, она была единственным человеком, волновавшимся о моём существовании ещё где-то здесь, пускай ни разу и показала это открыто. Было ли между нами что-то серьёзное, о чём мы оба могли не подозревать?

— Бред, — соглашаюсь, горько усмехнувшись, — я не романтик, если ты забыла, — горло забивает крепкий дым, — просто я действительно должен был умереть, — с кашлем выплёвываю его наружу, сплёвываю под ноги у самой кромки пробивающейся травы из-под сухих корней живой стены. Странно говорить о те вещах, которыми делился только с мозгоправом под давлением и нежеланием оказаться в психушке. Тем более столько лет спустя. С трудом помнил самого себя с длинными волосами и атрибутикой любого парня, приравнивающего себя к почитателям тяжёлой музыки, этот юнец остался бледным образом, лишь вспыхивающим на очередном из концертов, где удавалось забыть о существовании парня, уже мужика, с военным прошлым. Таким же смутным воспоминание была и молодая девчонка, лишь на мгновение мелькнувшая на макушке изгороди, свесившая ноги вниз и многозначительно смотрящая сверху вниз. Она ведь тоже изменилась - время не стояло на месте, пока моя превращалась в череду пыльных и жарких дней под прицелом вражеских солдат и в пламени перестрелок. Наверное, мне хочется увидеть её, посмотреть в глаза, заметить эти различия, что уже слышались в голосе, рассмотреть девушку, человека, которого уже и не знаю. Никогда прежде не встречался с людьми из прошлого - каково это? Может, ты, Элейн, знаешь?

Усмехаюсь замечанию и тут же отвожу взгляд в сторону, в конец улицы, наблюдая за маленьким силуэтом бегущей кошки. Забавно, что некоторые привычки ещё сохранились за мной, а она с лёгкостью их считывает даже сквозь плотную стену между нами. Не хочет говорить о прошлом - понимаю. Смешок вырывается вместе с дымом.

— Ни капли, — разворачиваюсь спиной и теперь затылком и лопатками ощущаю колкие ветки, но не меняю положения, только сильнее вжимаюсь, чтобы ощущать себя здесь и сейчас, живым, не утопать в рвущихся наружу воспоминаниях, с трудом помещавшиеся в крохотную коробку сознания, насильно запертую. — Не волнуйся, на меня не страшно смотреть: я не калека, не на костылях, все части тела на месте, даже членом не разучился пользоваться, — ядовито усмехаюсь - первым, что доводилось слышать не "ты жив?", а "ты цел?", словно смириться со смертью проще, чем с физическим уродством или инвалидностью, будто на них сразу падал груз ответственности и моральных обязательств, чтобы ухаживать за мной. — Чёрт возьми, я единственный тогда не получил ни единого повреждения, — со злостью, не понимая, произношу я это вслух или только думаю, пинаю корень под ногой, щелчком отбрасываю окурок, разлетевшийся на мгновение ярко вспыхнувшими искрами, кулаком резко двинул назад, тут же об этом пожалев - на ладони проступила кровь.

— Ответь на один вопрос: зачем ты сегодня пришла? Если считала, или хотела считать, меня мёртвым? — я не привык так вести с ней общение, но я больше даже не имел представления, кто она. Может быть, она - плод моего воображения в гудящем от напряжения воздухе. — Мне, например, хотелось тебя увидеть.

[NIC]Tyler Avery[/NIC][STA]On a road to nowhere[/STA][AVA]http://i.imgur.com/KLSX7lm.gif[/AVA]

Отредактировано Shane MacNamara (2016-07-03 00:32:00)

+1

7

[AVA]http://funkyimg.com/i/2dz7S.gif[/AVA]
Я не была исключением из правил, среднестатистической закономерности и тенденции - немного запоздало, в 18 лет меня накрыло волной протеста. Против безразличия матери, против нашей семейной материальной обеспеченности, против слабого отцовского характера, против правильности брата. Единственная, к кому я прислушивалась, была бабушка, папина мама, волей случая оказавшаяся мне ближе, чем родные родители, хотя жила она в северном Нью-Йорке, славилась в нашей семье дурным характером и нетерпением к человеческой слабости. К ней я приехала поверхностной, замкнутой девушкой, которая не имела представления о том, какую специальность получать в университете, какие таланты она имеет и какой курс держать. Мне было абсолютно всё равно, учиться ли в чужеродном городе, отличавшимся от Лос-Анджелеса буквально во всём, от людей до погоды, или вернуться под юрисдикцию отца и матери. Бабушка не проводила со мной воспитательных бесед, не била по рукам, увидев пачку сигарет, не ругалась, если вместо хотя бы какой-то полезной деятельности [например, визит в местный престижный университет, запись на собеседование] я зависала в компании малознакомого парня и его рокеров-приятелей. Она, наоборот, от души, без злобы посмеялась, увидев меня с новой причёской, сказала, что наконец-то во мне появилось что-то цветное, может и улыбаться буду чаще. Так и получилось. Случайно ли, специально ли, желая соответствовать образу. Эта пожилая женщина, про которую мне всю сознательную жизнь рассказывали байки и на которую моя мать с таким усердием и бездушием вешала ярлыки в отсутствие отца ["старая сумасшедшая", "дикарка", "безвкусная интеллектуалка", "кошатница"], оказалась самым близким человеком, готовым просто посидеть рядом и разделить удовольствие от лицезрения сумеречного города. Такая роскошь. Действительно роскошь, ибо в моей семье никто не умудрился толком рассказать, что такие вещи, как доверчивое молчание, могут быть настолько прекрасными.

Именно тогда, в этот необычный и переломный момент моей жизни, я познакомилась с Тайлером Айвери.
Познакомилась и через несколько часов забыла его имя. Помнила лишь образ - длинные волосы, запах пота, небритые подмышки в стиле настоящего мужика, громкий голос, дружеские рукопожатия с моим молодым человеком, черты лица которого которого сейчас, в свои уже двадцать четыре года, не могла даже примерно восстановить в памяти. Он мерк на фоне Тайлера, но тогда я не придавала этому значения. Мне было по привычке неинтересно всё, что находилось за пределами расстояния вытянутой руки. Айвери был гораздо дальше.

Забавно.
Даже считая его мёртвым, погребённым в одной совместной куче с другими солдатами в Иракской земле, я невольно вела себя так, словно мы могли встретиться. Ходила как на не распиаренные рок-концерты, так и на освещённые массовой публике. Чьи-то песни я знала наизусть, чьи-то слышала всего лишь раз или два, а какие-то ни разу. И всё равно ходила. Накричаться, натанцеваться, наслушаться, заполнить саму себя чужими голосами, музыкой и образами. Может быть я гналась за образами длинноволосых рокеров, подогревая в себе тлеющие воспоминания. А может быть делала это на автомате, повторяя совершённые ранее поступки. Интуитивно, поддаваясь напору мышечной памяти, сохранившей в себе гораздо больше, чем мне бы хотелось.

×

Ты хотел умереть? — Мне ведь не послышалось, тут слишком хорошо всё слышно, по другую сторону от изгороди. Даже мысли. Не думай так громко, Тайлер. Хотя, наверное, ты привык, ведь вокруг тебя было так шумно - разрывались бомбы, гудела земля, кричали солдаты. Я всё топчусь на месте, не зная, куда себя деть. Присесть не вариант, заболят коленки, сесть тоже - слишком жёстко. Вариант прислониться к колючей зелени, но... Что-то мне подсказывает, что этого делать не стоит. Зачем искушать судьбу? Хоть заросли достаточно плотные, чтобы не увидеть, но где-то точно может быть брешь, чтобы коснуться. Прошлое не должно пересекаться вот так скоро с настоящим. Нужно время. Да? — Что за акт самопожертвования, — усмешка, — и по какой причине? — Если ему не захочется говорить, то он не будет. А мне интересно. Действительно интересно, почему он должен был умереть. Именно там, на войне? — Не в этом дело, — вопросительно подняв бровь, бросаю взгляд на изгородь. — Я тебя помню потным мужиком с длинными волосами, думаешь, может быть что-то страшнее этого? — улыбаюсь; наверное, это слышно по голосу. Про член, конечно же, он не мог не вставить. Улыбаюсь шире - пошлые шутки, так в его духе. — Много Иракских тёлок обрюхатил во славу Америке? — спрашиваю совершенно спокойно, не переживая по поводу его чувств. Заденет или пролетит мимо, как пуля. Он же хотел там умереть, так зачем мне трястись над его сохранностью сейчас?

Шуршит под чужеродным напором листва. Задерживаю на ней взгляд, понимая, что меня это испугало. То, что она при желании может поддаться желанию Тайлера. И мы увидим друг друга. Вот так просто. А казалось, что это из разряда паранормального.

Не знаю, — честно, без попыток увернуться, обезопасить саму себя. — Я не получила официального подтверждения твоей смерти. И это гораздо хуже, — затяжка, выдох, облизываю губы, — жить в неведении и домыслах. Хотела проснуться с чёткой мыслью - умер или жив. Но такой мысли, как и ощущения, не было. Наверное, поэтому, — я на удивление словоохотлива, хотя обычно не люблю пояснять свои слова или действия. Понимай как хочешь, карты у тебя на руках, начинай новую партию. — Почему именно сейчас? А не сразу или хотя бы не так запоздало? — согласись, Тайлер, логичный вопрос. — Знаешь, а я работаю в эскорт-агентстве. Меня трахают богатые мужики, и я живу такой жизнью достаточно давно. Ты уверен, что хотел увидеть меня такой? А не той голубоволосой неформалкой, связь с которой прервалась во время разговора по скайпу? — говорить бы спокойно, как учила саму себя во время общения с очередным клиентом, но не получается. Меня бесит вся эта ситуация. Как же глупо всё выглядит, до абсурдного глупо. Между нами стена, Тайлер, действительно стена, и не только вот эта, зелёная и колючая. Ты ведь тоже это понимаешь, правда? Стена из стольких лет неведения и молчания.

Отредактировано Elaine Ratched (2016-07-04 13:52:06)

+1

8

— Хотел.

Новобранцев было много, только вместе со мной отправили десяток, большинству едва ли исполнилось девятнадцать - молодые парни с таким же отсутствием целей, как и у меня, и жаждой оказаться в пекле, представление о котором больше походило на Counter strike, чем на реальность, в будущем обрушившуюся на нас слишком настоящей бомбой. Мои ровесники уже получали звание сержантов, отучившись полгода после службы и теперь возглавляя новые роты (возможно, сложись моя жизнь иначе, я мог бы сейчас уже носить звание взводного сержанта), пока я ступал только на начало военного пути. Всех ждали дома героями, победителями в неизвестной войне, просто живыми. У одних были бабушки и отцы, у других матери и сёстры, у кого-то- невеста - каждого ждала семья. Мне приходилось отшучиваться и изображать к этому полное безразличие. Поразительно, после всех лет совместной жизни меня по-прежнему не оставляло в покое родительское равнодушие.

За почти полноценные три года службы моей семьёй стали эти ребята, новобранцы и юнцы, на глазах превращающиеся из угловатых подростков с шаткими принципами в настоящих мужчин. Мы вновь встречали друг друга в привычном выбеленном солнцем пыльном пространстве после непродолжительных отпусков громким гулом и звонкими хлопками ладоней; мы вместе переживали за мать Стива, находящуюся на лечении, и провожали его, поддержав в решении оставить службу; мы читали вслух записки из дома или письма, приходящие на электронную почту, а кому-то и лично, пошлили и сально шутили, передразнивали и покалывали, но радовались, наблюдая, как губы Марка расползаются в широкой улыбке; мы поздравляли Рика с рождением сына и дружно приветствовали Эмили с новорождённым в камеру; мы свободное время говорили о чём-то важном или вместе молчали, занимаясь своим делом; мы впервые потеряли "нашего" на разведке, своими глазами наблюдая, как пуля вошла в голову Кита и вылетела наружу с кровавыми брызгами и ошмётками, мы его провожали на родину в гробу; мы менялись едой из сухпайка и учили новеньких пользоваться нагревающим элементом; мы ликовали вместе с Грэгом, когда его девушка согласилась выйти за него замуж, и сопереживали Эндрю, которого бросила невеста ради какого-то инструктора по йоге; мы вместе крались за стенами разрушенной деревни, пока наш снайпер отслеживал противника; мы вместе шли в перестрелке, прикрывая друг друга, давились пылью, скрываясь в зданиях или за автомобилями; мы тащили своих в медпункт и давились энергетическим батончиком на шестерых впервые за сутки, когда задержались на двое суток, едва не попав в поен; мы видели, как Дилан безжалостно стрелял в детей и женщин и мы провожали его с пулевым в груди. Мы были 24\7 вместе, мы дрались, ругались, получали нагоняй от сержанта, мирились, делились страхами на дежурстве в темноте или когда не спалось, мы делили всё.

Они знали о моих родителях или догадывались, но ни разу не задавали вопросов, они поддерживали становились опорой, той, какой у меня никогда не было, которая только начала расти с появлением Элейн, они ржали так же громко и поддразнивали при разговорах с ней, а ведь она была даже не моей девушкой. Они были моей семьёй. А потом их разом не стало. Всех. Кроме девушки, даже не знавшей, что я выжил.

— Вся моя рота погибла, — выныриваю из своей жизни, где была настоящая семья, — а я - нет, — спустя долгое время говорить об этом не проще, но лица медленно начинают стираться, сливаются в одну массу, и чем дольше я жил по новым условиям своего старого мира, не соблюдая ни дисциплины, ни распорядка, даже перестав навещать родителей погибших товарищей, тем менее реальными казались почти три года жизни.

Наконец-то её слова возвращают окончательно в 11 мая, тёплый вечер с запахом барбекю и жасмина. Улыбаюсь в ответ на её реплику, даже повернул голову, словно чрез плечо мог разглядеть лицо собеседницы. Наверное, мне хочется сказать, что есть вещи гораздо страшнее, но атмосфера безмятежности на время пьянит сознание, вместо меня её портит Элейн. Ну да, у нас так всегда - либо я, либо она.

Там, — перед глазами снова Дилан и направленное дуло в лицо женщины, — некого трахать.

Ладонь опускается в карман за очередной сигаретой - на войне одна штука была редкостью и менялась на действительно стоящие вещи, теперь вседозволенность меня разбаловала - и невольно цепляет хрустящую упаковку печенья. Усмехаюсь, но оставляю традицию на потом. Щёлкает зажигалка, пламя пожирает бумагу, я снова затягиваюсь, молча слушая девушку. Наверное, ей никогда не понять, через что пришлось мне пройти, как не прочувствовать и мне, что пережила она. Не успеваю ответить, как из неё рвётся наружу откровение уже не той сдержанной речью, что прежде.

— От любой другой девицы тебя отличает только получение зарплаты, — не знаю, может быть, требуется время на переваривание подобной информации, но сейчас меня мало волнует то, как она зарабатывает себе на жизнь. — Нравится? — вру - всё-таки задевает, ведь когда-то я был у неё всего лишь вторым. — Знаешь, я шёл на встречу с тобой, а не с образом, я не ждал вообще тебя здесь встретить, но хотел, а ты говоришь о том, с какой тобой я хотел увидеться, — кровь продолжает сочиться из ладони, но я просто вытираю её о брючину, продолжая курить. — Могу спросить - ты же ждала встречи с беспечным и весёлым длинноволосым парнем, а не огрубевшим мужиком, редко покидающим пределы своего дома или района. Только, кажется, раньше нас мало интересовала жизнь друг друга за пределами личного пространства, — вновь смотрю через плечо в прореху, но вижу лишь тёмное очертание, наверное, плеча. — Ты когда-нибудь теряла близких? — отворачиваюсь и смотрю в небо, темнеющее от света соседнего фонаря. — Они умирали на твоих глазах, просили убить, чтобы не мучиться? Видела глаза их близких, когда ты появлялся на пороге выразить соболезнования, а их единственная мысль читалась на лице: "Почему он выжил, а мой сын нет?"

Знаю, что не ответит, мне и не нужно, потому что я это прошёл, встречая и радостные объятия с просьбой рассказать о погибшем, и громкие хлопки с недвусмысленным посылом. Через две затяжки ощущаю, что сигарета раздражает, бросаю под ноги и давлю пяткой.

— Год реабилитации. Потом я пытался тебя найти, но номера заблокированы, соседи не в курсе, куда ты переехала, до твоей матери в принципе без вип-пропуска не добраться, твоя бабушка тоже не отвечала, — пожимаю плечами, — у меня был единственный шанс - сегодня. Повезло.

[NIC]Tyler Avery[/NIC][STA]On a road to nowhere[/STA][AVA]http://i.imgur.com/KLSX7lm.gif[/AVA]

+1

9

[AVA]http://funkyimg.com/i/2dz7S.gif[/AVA]

WHY MEN LOVE WAR?

Статья с подобным броским и громким названием сразу же бросилась мне в глаза во время бездумного перелистывания свежего выпуска мужского журнала. Его выписывал один из моих постоянных клиентов, властный бизнесмен французского происхождения, и я, дабы быть в курсе если не всех, но хотя бы общедоступных тем, которые в той или иной степени ему интересны, также оформила подписку. Этот выпуск прошёл вне поля моего зрения - мистер Дюбо был всецело поглощён предстоящим картельным сговором с другой компанией-конкурентом на рынке, и времени на круизы в моём обществе у него не было. Пылился журнал за невостребованностью, лежали в непроходимой тьме красиво напечатанные страницы. Ожидая и вместе с тем ни на что не надеясь.

Эс­се ве­те­ра­на Уи­лья­ма Брой­л­за было в том выпуске единственной работой, которую я прочитала от корки до корки. Меня мало волновали секреты Хичкока, ранее не изданные зарисовки Фицджеральда и Хемингуэя. Чего я у них не видела? Общая стилистика была понятна ещё в университете на затянувшихся семинарах литературы, которой отводилось 25 часов в сутки из двадцати четырёх.

Тут было другое. Тут, а точнее там, был Тайлер. В статье говорилось про Вьетнам, были приложены десятки красочных, красивых своей красотой фотографий прямо с поля обороны или нападения. Конечно, я знала, что Айвери был в Ираке, что его профиль никаким, даже самым магическим образом не может быть запечатлён на этих снимках. Но я боялась его увидеть там. Среди мёртвых, среди живых. С этими расширенными от страха и бьющего адреналина зрачками. Вжимающего в грудину винтовку, со спавшей на глаза тяжеловесной каской, в перепачканном чужой кровью бронежелете. Как было там на самом деле, позади объективов фотокамер, осталось только гадать. Или не думать вообще. Наверное, целесообразнее было бы и не читать об этом, всячески избегать подобных тематик по телевизору, в кинотеатрах. В случае с последними двумя сферами мне удавалось это без каких-либо проблем, а интернет огораживал связанными с недавним поиском баннерами, рекламирующими последние запросы. Адреса ресторанов, дорогое нижнее бельё, последние модные тенденции, билеты в театр и оформление допуска к городской библиотеке. Всё это создавало плотный вакуум, купол, что бережно и одновременно безразлично накрывал меня и моё окружение, включающее в себя даже клиентов вместе с работой. Никто из них не был связан с войной и практически все не относили себя к патриотам, считая, что рисковать жизнью ради страны, которую нужно доить, подобно корове, - удел слабаков и глупцов. Я улыбалась, кивала, соглашаясь. Не врала. Считала именно так, приписывая последний критерий к Тайлеру. Живому или мёртвому. Последнее, конечно, преобладало в процентном соотношении 5 к 95. Пять, это ведь так мало, не так ли? Жалкая пятёрка против большой сотни. Глупая, глупая пятёрка.

×


Для нас и для тысяч других ветеранов мемориал — особая территория. Война — театр, а у Вьетнамской войны не было третьего акта: декорации разобраны, герои пьесы бесцельно бродят по сцене и не могут покинуть её совсем, у них кончились реплики. Приходя к мемориалу ветеранов Вьетнама в Вашингтоне, мы писали собственные концовки, смотрели на имена на стене, протягивали руки и прикасались к ним, омывали их слезами, прощались. Мы теперь старше, некоторые из нас стали дедушками, некоторые добились успеха, но мемориал способен разбудить ту часть каждого из нас, которая все еще там, под огнем, в одиночестве. Когда мы пришли туда, вспомнили своих товарищей, отдали им все, что с нас причиталось, вытащили их из позабытых могил и упокоили с ними нашу любовь, мы наконец оказались дома.

×

Хотел, да?
Первой реакцией - уязвлённое самолюбие. «Я не значила совсем ничего? Даже той доли, которая держит на земле и не даёт совершить безрассудный поступок?». Тайлер замолкает. Наверное, погружается в собственный омут кровавых мыслей. Я открываю было рот, чтобы съязвить, попутно в истеричной, женской манере дёрнуть плечом [обычно, у меня интуитивно дёргается правое] и лишний раз обрадоваться, что нас разделяет плотная стена, не увидеть друг друга. Открываю и закрываю. Второй реакцией - горечь. На корне языка, распространяясь вплоть до кончика. Блокатор, онемение, анестезия. В условиях нормальной жизни человек не захочет умереть, не будет бежать на встречу огню и направленному на тебя дулу пистолета, не станет искать повода подорваться на гранате или мине. Тайлер не был дураком. Он прекрасно знал, какие могут быть последствия, наверное, мог просчитать последствия на хотя бы два шага вперёд. Сильно ли изменила его война? Успел ли он полюбить её? Или же, наоборот, возненавидел всем сердцем? Можно ли хотеть умереть на поле боя, ненавидя? Я так не думаю. Умереть хочешь ради чего-то сильного, душераздирающего. Или боль и потери были так велики, что не хватало сил дотерпеть до конца?

Пока Тайлер молчит, молчу и я. Он - в прошлом, я - в вопросах. Они сыпятся на нас словно чёрный пепел, прямо на головы. Ошмётки разорванной военной одежды, подгорелой бумаги, обрывками музыкальных нот, несказанных друг другу слов - лично и путём виртуального общения. Мы молчим. Шумит лишь в привычной ей манере живая изгородь. В эти секунды живее всех живых.

То, что люди считают за чудо, ты характеризуешь проклятием, — говорю под ноги, стряхиваю тихим щелчком большого пальца по фильтру накопившийся за время нашего диалога пепел. Сигарета почти сдохла. Надо начать новую. Горько усмехаюсь, когда тема возвращается к привычному - трахать. Некого? Есть кого. Трахать всегда есть кого. А вот в кого пустить корни - это редкость. Тему я не продолжаю, хотя, наверное, надо бы. Отвлечься, обменяться саркастическими шутками. Ком в горле мешает. Слишком много в моей жизни секса, настолько, что он в какие-то моменты теряет вкус и чувство времени. Сейчас мне это не нужно. К чёрту - сажусь на сырую, холодную землю по-турецки, тушу тщетно горящую сигарету о выступавший доселе корень дерева, достаю пачку. — Интересно, — убираю волосы за оба уха, наклоняюсь над слабым огнём зажигалки - закуриваю. Не описала бы свою работу словом «нравится», «интересная» больше похоже на правду. — Согласна. Это всё второстепенно, — наш внешний облик, профессия. Гораздо важнее то, как мы оказались здесь и сейчас по разные стороны одной стены. Мы ведь другие, оба это знаем, оба это чувствуем несмотря на плотный, практический летний воздух. — Ты должен был подумать об этом прежде, чем уходить, — говорю сквозь зубы, резко затянувшись. — Ввязываясь в драку, будь готов к последствиям. Чего ты хотел? Вернуться со всеми своими друзьями и быть здесь героем? Или умереть там, чтобы не терпеть, о боже, муки одиночества? Нет, ты, наверное, жаждал обрасти связями, крепкими узами. Тебе было двадцать пять лет. Двадцать пять! — я не кричу, но срываюсь в этом моменте. — Как ты мог не знать, что война - это смерть близких, потери и разочарование? — на выдохе, запустив свободную левую руку в волосы, уперевшись локтем в колено, а ладонью в лоб. Ну давай, скажи, что я не должна читать нотации и лекции. Что мне не понять, что я не знаю и доли того ужаса, что он пережил. Действительно не знаю. Но знаешь, Тайлер, я никогда не стремилась это узнавать. А ты лез в пекло, шёл на риск и выглядишь так, словно жизнь тебя наебала, пообещав сладкого и сунув в рот горькое лекарство. — Повезло найти последнего человека, о котором ты бы не вспомнил, будь кто-то из друзей жив, — это даже не вопрос, констатация факта. Самой себе, не обращай внимания, просто мысли вслух. О поверь, я не страдаю, не жалею себя. Двух таких рядом друг с другом не выдержит земля. — Ты редкий мудак, Тайлер Айвери, — новая затяжка, закрываю глаза, — но я рада, что ты жив.

+1

10

Мне нечего ответить. Примерно такая же формулировка звучала в кабинете военного психолога, сеанс за сеансом вытягивающего из меня то, о чём вспоминать не хотелось,но это единственный человек, знающий мою биографию от и до, анализирующий все произошедшие события и раскладывающий вместе со мной, будто с маленьким ребёнком, по полкам воспоминания, причины, следствия, выписывающий антидепрессанты и снотворное, без которого поначалу не мог уснуть, а потом боялся принимать, потому что эти таблетки прочно запирали в кошмарах.

Они начались не сразу.

Возвращение домой было сродни преступлению, предательству, но меня принуждали высшие инстанции, не желающие и слышать о мести и военном долге, полагая, что я уже в достаточной мере его выполнил, а на поле боя стану помехой или мишенью, ослеплённый яростью и неспособный принимать рациональные решения. Врачи, тесты, анализы - всё возможное, чтобы подтвердить ПТСР. Посттравматическое стрессовое расстройство. Нет, конечно, это не такая простая штука, чтобы сразу её найти. Первоначальные обследования говорили о прекрасном здоровье и небольшом напряжении. Всё так и было до того, как я вернулся.

Когда почти три года ты постоянно под палящим солнцем и, возможно, вражеским прицелом; привыкший следовать одной истине: «Или ты, или тебя!»; ежедневно с головой в разработке стратегии или обсуждении плана нападения, в узких нишах кирпичных зданий или посреди пустыни, сложно воспринять зелень, раскинувшуюся под блестящим пузом самолёта, людей, спокойно передвигающихся и общающихся, не опасающихся повернуться спиной, жизнь, где нет войны. Вся улица, где ты живёшь, тихая, без стрекочущего звука перестрелки, даже не пахнет пылью и металлом крови. Здесь соседи ходят на работу или прозябают своё существование, способные только трепать о том, что им показывает правительство по ящику, они косятся на человека, вернувшегося оттуда, где им никогда не побывать (не считая старого вояки Стива, но он давно тронулся умом), когда они переходят на другую сторону при встрече или со страхом здороваются, за глаза называя убийцей. Эта новая старая жизнь так отличается от прошлого, от существования в круглогодичном аду, что сложно спокойно смотреть, как живущие в Штатах по-прежнему спорят о выборах, хвалят президента, рассуждают о войне, не побывав там, и ведут себя так, словно и нет никаких действий на другом континенте, уносящих сотни жизней отправленных туда солдат.

Депрессия и апатия очень незаметно подкрадываются, нашёптывая о бессмысленности жизни, когда остальные погибли, а ты не способен ничего сделать, только получаешь какие-то сраные льготы и спец условия - кому это нужно, когда там по-прежнему гибнут люди, а ты один выживший, протираешь штаны. Иногда закрадывались мысли о суициде, но их удавалось усмирить. А потом пришли они - эти сны, похожие на реальность больше, чем сама реальность. Взрывы, комья земли и колкий песок, тяжесть приклада и жара, катящая по всему телу струями пот, выстрелы, чья-то кровь, попавшая на лицо, и снова гибнущие друзья. Просыпался я в холодном поту и, как правило, от хорошей пощёчины или встряски перебуженными и напуганными родителями. Сложно чувствовать себя нормальным, когда мать смотрит на тебя с этим ужасом, от которого холодеют руки. Финальной точкой стал случай, когда отцовский знакомый зашёл в гости и решил подшутить, подкрадываясь ко мне со спины. Тогда я чуть не убил ещё одного человека.

Так у меня обнаружилось искомое ПТСР. Посттравматическое стрессовое расстройство.

Теперь проще, пройдя длительный курс реабилитации, заново учась общаться и воспринимать людей, не срываться, правда, иногда у меня ещё случаются эти припадки с кошмарами.

Это так глупо - говорить о том, кем мы стали. Убийца и проститутка. Общество не даст нам ошибиться. Мы всегда были с тобой неформалами, да? Интересно, говоришь. Мне пытались помочь найти интересную работу, но последняя канула в небытие уже месяца три назад. Все эти социальные программы по трудоустройству бывших военных - чушь собачья. Но я не произношу ни слова,только слушаю голос, непривычно играющий эмоциями, откровенными и честными. Бесит каждое произнесённое слово, но ты чертовски права.

— Знал. Но даже несмотря на свои двадцать пять, — шумно сглатываю, но ощущение битого текла в горле не проходит, — я не проходил через это, никогда до этого никого не терял, — взгляд снова упирается в чернила неба, набухшие звёздами. Медленно опускаюсь на землю, выдыхаю и на согнутые колени ставлю локти. Ладони скользят по волосам, стягивают у корней, но ни навалившаяся усталость, ни горечь не проходят.

Наверное, стоило возразить, опровергнуть, возмутиться, кинуться в объяснения, но тебя ведь бесполезно пытаться переспорить, особенно когда ты уверена в своей правоте, да и я сам не могу с уверенность заявить, будто ошибаешься. Возможно, всё было бы иначе, выживи хоть кто-то ещё. Но я бы тебя всё равно постарался разыскать. Или решил бы навсегда быть похороненным для тебя, не восставая из гроба и не заявляясь призраком прошлого в твою жизнь.

— Я рад, что ты пришла, — с улыбкой откидываю голову назад и касаюсь затылком изгороди. Какой бы она теперь ни была, в ней осталась та голубоволосая Элейн, не стесняющаяся говорить вслух то, что думает.

Тишина не кажется раздражающей или угнетающей, она ровными пластами опускается всё ниже, медленно погребая под собой и нас, окутывая и делая воздух ещё более общим. Мне нравится быть вот... хм... вместе? Хмыкаю свою мыслям, втягиваю сладкий воздух и по привычке отправляю руки в карманы. Хрустнула упаковка. Даже вздрогнул от неожиданности, но за угол вытянул содержимое кармана.

— Элейн, — непривычно обращаться так по имени, словно мы не прощались на несколько лет, будто мы задумались, и я очнулся первым. Поворачиваю голову к ветвям и в отверстие над моей головой толкаю не изменившееся печенье. — Как всегда, — толкнул сильнее, чем хотел, и с противоположной стороны послышался глухой стук о землю, сопровождаемый шуршанием. — Прочтёшь вслух? — и почему-то именно в этот момент я осознаю, буквально осязаю, насколько мы близко, насколько рядом, что можно даже коснуться друг друга, вот так, вживую, а не через камеру или воображении. От этого становится тесно в грудной клетке и сложнее дышать. Но это же как приступ паники - сейчас пройдёт. Да?

[NIC]Tyler Avery[/NIC][STA]On a road to nowhere[/STA][AVA]http://i.imgur.com/KLSX7lm.gif[/AVA]

+1

11

Мне нечего сказать. Остаётся только слушать. Ночь, роптание обрезанных и насильно укороченных ради соблюдения идеальной кубической формы веток и листвы. Сначала кажется, что на улице стоит тотальная тишина. Если не прислушиваться, то как-то всё равно, не так ли? Аморфное состояние, без границ и рамок, одновременное везде и нигде, в каждой клетке тела и не заложенный в генетическом коде. Безразличие. Фокусировка на одной точке, которая не имеет чёткого контура, даже пунктира. Примерно в таком состоянии я смотрела на клочок земли и корня под ногами, на уровне толстых резиновых подошв кед. Плечи расслаблены, кисти рук безвольно свисают с колен, меж пальцами правой зажата сигарета, тоже лениво догорающая. Мы обе покрылись пеплом. Неизбежности и утраты, прошлого и настоящего. И где-то там чернеет конец. For both of us.

Постарел ли он? Вряд ли война молодит. Появились ли у него в свой, хах, переваливший тридцатник седые волосы? Уверена, что да. Подстриженный, наголо бритый? Какой ты, Тайлер, позади этой высокой изгороди? Никогда не был худым и тощим, сейчас тебя износила жизнь и замахнулась к контейнеру "б/у" за ненадобностью. Тебе на замену уже созрел новый государственный продукт - сейчас ему, как и тебе тогда, как и мне сейчас. Двадцать четыре. Он бросит девушку, любимую или привычную, и, гордый и окрылённый патриотизмом, помчится прямиком в логово многоголовой гидры. Из который ты, Тайлер, чудом или проклятием, вышел живой. С затаившимся безумием в глазах, страдающим нервными припадками и никогда, никогда не засыпающим. Оставить тебя в прошлом, как и твой первоначальный образ?

in the
n  i  g  h  t
i hear them
t  a  l  k

Едва слышно трещит сгорающий без пользы и удовольствия табак. Очень громко, всё вокруг так громко. И абсолютно, совершенно ни единого звука. Такое вообще возможно?

Мне нечего тебе сказать, — ключевая мысль и ощущение перетекают в слова. Просто заполнять пустоту собой, на что он, наверное, рассчитывает, я не хочу. Не в качестве дополнения, а отдельно существующая единица. Отщеплять от себя часть, чтобы дополнить недостающие части пазла, кричать во весь голос, срывая, уничтожая, выжимая себя и из себя на максимум. Так было раньше. Тогда было, ради чего. А сейчас мимо нас лишь свистят пули и разрывают уже не наши с тобой тела. Мимо, всё мимо. Не на поражение, щадящий режим. — Ты выбрал, ты получил, ты теперь довольствуешься результатом, — и знаешь, что я права. Сам так думаешь и чувствуешь. А я затягиваюсь ещё живой сигаретой, табак в которой опаляется слабой искрой.

С характерным звуком [шуршанием изгороди] Тайлер садится на землю. Точнее, спускается, я уверена, даже вижу, как он сидит. Не по-турецки, как я, а просто уперевшись спиной в зелёную стену. Некоторые вещи не меняются. Например, я всегда сажусь так, как сейчас, когда нахожусь в своей зоне комфорта. Когда меня никто не видит. Непроизвольно поворачиваю голову в направлении звука, знакомого, не забытого, не убитого и не погребённого. Сглотнула отдающую кислым слюну. Потом снова, прислушиваясь теперь уже к каждой детали. Было бы враньём сказать, что никаких эмоций этот простой звук во мне не вызвал. Правдой будет то, что мои глаза сами собой увлажнись. Защипало. Тонкая, солёная пелена. Отвернувшись от изгороди в тот момент, как из небольшой прорехи сначала показалось, а потом и упало на землю возле печенье удачи, упакованное в прозрачную упаковку, смотрю на небо. Моргаю медленно, и эмоции, подобно волне, вновь покидают песчаный, сухой берег, оставляя лишь влажный след на нижнем ряду ресниц.

Два парных печенья покоятся на дне моей полупустой сумки-рюкзака.
Не в этот раз.

the
c  o  l  d  e  s  t
story ever
t  o  l  d

Ничего не ответив на вопрос, забираю свободной рукой печенье, другую поднося ко рту и затягиваясь. Последний раз. Растереть о корень и кинуть, не глядя, в противоположную от изгороди сторону. В безымянную могилу. Вот так просто. Вершить судьбы - удел сильных. Самопровозглашённых богов.

Взглядом по тексту Times New Roman. Смешок, закрыть глаза, покачать головой всё с той же улыбкой.

A man is born to live and not prepare to live, — исподлобья в сторону Тайлера. — Про тебя, да, — смотрю на раскрытые ладони, на два куска расколовшегося печенья, на листик с предсказанием. — Ты живёшь один? — оставляю себе бумажку и одну половину, вторую кладу в аккуратно вскрытый пакет и проталкиваю обратно в ту же прореху, из которой печенье и появилось. Хочу, чтобы у нас было что-то общее. Хотя бы вкус во рту - китайского мучного изделия. — Я столько хочу у тебя спросить, Тайлер, — а там лишь горечь после произнесённого вслух имени. — Но какого чёрта вообще, зачем, да и какой смысл, — стиснув зубы, жую сухое печенье, приложив ладонь ко лбу, закрывая ей и глаза. Какого чёрта, и правда, какого чёрта. Зачем ты мне? Зачем ты мне сейчас? Если скажу что-то ещё, то дрожащий голос выдаст. Поэтому я заткнулась и молча жую печенье. Без удовольствия, без наслаждения. Просто потому, что ты рядом и ты жив. А вот мы, увы, оборвали связь друг с другом. Error 404.
[AVA]http://funkyimg.com/i/2dz7S.gif[/AVA]

+1

12

Безмолвие ночи висит над нами общим знаменателем, тёмным полотном с россыпью белых точек (если, конечно, ты поднимешь голову вверх), мы как самостоятельные единицы разместились по разным сторонам - вопрос «кто сверху, кто снизу?» ещё актуален, но с иным подтекстом, разделителем стала изгородь, живая, из тел моих друзей, военная граница, безвозвратный рубеж. Рубеж становления парня мужчиной - несколько лет, срезавшие длинные волосы и сбившие остаток подростковой спеси, научившие сражаться за своё, а не мерно плыть по течению, воспитавшие волю и привычку к боли, вырастившие вместо родителей их юнца зрелого человека. Кому сложнее будет его преодолеть? Тебе - почти похоронившей меня ещё до черты в тридцать лет, привыкшей к выходкам и шуткам того парня, прежнего, и не принявшей решение уже нынешнего, теперь настоящего меня? Или мне - смутно хранящему воспоминания о содержании наших прошлых разговоров, старающегося возродить хотя бы внешний вид того двадцатипятилетнего себя, но не имеющий представления, как общаться с девушкой, для которой бы мёртв?

Ты изменилась? Не причёской и умением наносить макияж, не цифрами в возрасте и количеством разочарований, а именно там, под спрятанным слоем равнодушия и ярких красок гардероба, в любимом тайнике с самым сокровенным, рвущимся наружу невпопад, например, как тогда - помнишь? - в очереди посреди какой-то ярмарки, когда между шутками и смехом ты с внезапной серьёзностью рассказала про мать. Люди, говорят, не меняются, только становятся старше.

Словно предупреждая возможный вопрос, ты говоришь то же, что крутится в голове. Нам нечего сказать друг другу, нечего ответить на откровения и желание понять. Даже забавно, что и время спустя, нам особенно не требуются слова - всё слышно по молчанию, всё ощутимо по жестам через изгородь.

— Я и не прошу, — зачем мне слова сочувствия или переживаний - их я наслушался вдоволь. И без меня прекрасно знаешь, что говорить нужно правду, пускай неприятную и болезненную, ту, что запросто получается у тебя бросать в лицо, даже находясь вне зоны видимости, даже когда я к тебе спиной. За меня никто не принимал решений, не толкал в спину, не заставлял возвращаться в пекло, продлевая контракт - это мои обдуманные поступки, обернувшиеся сокрушительным провалом. Ты по-прежнему остро и коротко подводишь итоги.

Только не при встрече прошлого с настоящим, пускай пока не соприкоснувшегося.

— Не поверишь, — с горьким смешком изучаю свои ладони, особенно ту, что ещё сочится кровью, — так же - с родителями.

Да, я внимательно вслушивался в многозначительное молчание, пока не зашуршала упаковка, с улыбкой слушал привычный голос, выразительно читающий надпись на тонкой ленте свёрнутой бумаги, даже представил, как ты это делаешь - как держишь пророческий свиток и печенье, как бросаешь взгляд в мою сторону, как мягко улыбаешься. Но не отвечаю - не за чем. Не читаю вслух надпись, медленно исчезающую вместе со сминаем листком в моих пальцах со следами подсохшей крови. Рядом, на асфальте в упаковке покоится разломленное надвое печенье (мы же не отступаем от традиции одновременно вскрывать оба), с которым рядом падает твоё половинчатое. Вздрагиваю от осознания, насколько реально и близко мы находимся, хоть протяни руку и коснись, от произнесённого вслух имени в обращении, от интонаций, пробирающих и меня.

— Спрашивай. Если ты ещё здесь, смысл есть, — в горле ещё больше сухого сора, дерущего и саднящего. Медленно касаюсь упаковки и осторожно вытряхиваю мучное на ладонь - ты же его касалась, на нём есть твой вкус или запах? — Тебе тоже страшно? — смешно, что за последние годы это чувство мне было ведомо только на поле боя, на стрельбище, а сейчас знакомый холод вновь сковывает по позвонку спину, и пугают не изменения, очевидно произошедшие в обоих, а сама встреча, её возможность, когда нет этой проклятой стены, и не спрячешь взгляд, не избежишь соприкосновения. Проглотив нервную сухость, начинаю жевать печенье, липкой массой цепляющееся к нёбу, безвкусно оседающее в желудке, но слишком прямое отношение имеющее к тебе.

— Элейн, — произношу имя, и ничего больше - ни продолжения, ни вопроса, просто осекаюсь, жадно наполняя лёгкие воздухом и выжидающе замирая, словно сейчас окончательно встанут все точки на свои законные места.

Безмолвие по-прежнему висит над нами, но теперь у него привкус страха.

[NIC]Tyler Avery[/NIC][STA]On a road to nowhere[/STA][AVA]http://i.imgur.com/KLSX7lm.gif[/AVA]

+1

13

[AVA]http://funkyimg.com/i/2dz7S.gif[/AVA]
Почему же. Поверю. Это логичный выбор, — крутя в руке зажигалку, стучу её дном о корень. Занимаю руки, концентрирую мысли в одной точке, не давая им расползтись ядовитым плющом по земле и перевалить за высокую ограду. — Наверное, живя одному, проще сойти с ума после всего того, что ты пережил, — без понятия, так ли это на самом деле, но ведь твои слова красноречиво говорят как раз об этом. Потерять всех друзей. Тяжело ли это? На минуту представляю себя в подобных условиях. Кто мои друзья? Есть ли подобные люди, проверенные временем, тяжёлыми жизненными условиями, настоящими испытаниями, граничащими со Смертью? Усмехаюсь. Вся загвоздка в том, что у меня нет друзей. Есть близкие люди, отнесённые к ближайшему кругу по эгоистичной прихоти или же с желанием извлечь личную выгоду. Шейн, Ноа... и всё. Не смогу понять тебя, Тайлер, и, честно говоря, не стремлюсь. Что мне твоя горечь? Она никакая, словно вода, не имеющая ни вкуса, ни осадка. Это тебе кровь, это тебе металлический привкус во рту.

Да, мне страшно. И я злюсь. Так злюсь на тебя, что борюсь с желанием свалить последние минут десять. Знаешь, просто уйти и не оставить ничего после себя, кроме крошек печенья удачи, — выдаю на одном дыхании, качая при этом головой и на автомате убираю выпавшую снова из-за уха прядь волос. — Ты жив, и это многое, — не всё, я знаю, как жить и без тебя в качестве части уравнения, — может понять. Я не смогу общаться с тобой, как просто с приятелем, другом из прошлого, — правильно ли делаю, что рассуждаю вслух, открывая каждую карту лицевой стороной? — У меня своя жизнь, в которой тебе, Тайлер, нет места, — сглатываю предательски возникшую в изобилии слюну, облизываю на контрасте сухие губы, затягиваюсь сигаретой. Выгляжу совершенно не женственной, скорее той пацанской Элейн, которую ты и запомнил. Не хватает только короткой стрижки и голубых волос. — Но мои обиды остались в прошлом. Я переросла это. И нет причин отталкивать тебя. И всё же, и всё же... — играю желваками, сердце не на месте, откровенно подташнивает. И от этой ситуации, и от сказанных слов. Но не буду перекладывать ответственность на твои плечи. Не собираюсь давать тебе право выбора. Не в том положении, Тайлер, чтобы играть белыми. Играй чёрными, испачканными копотью, сухой грязью и сажей. Играй военными, оборонительными. Защищай. Себя и свою чёртову родину.

Ничего не должно измениться. Словно ты всё ещё мёртв. Не поверю обещанию, цена им - грош. Ты будешь искать встречи, и я буду - нет смысла обманывать себя и друг друга. Но постарайся не портить мне жизнь, Тайлер, — неуклюже встаю на ноги, делаю это нарочно свободно. Чтобы слышал по ту сторону обрыва. — Иначе, клянусь, я найду способ убить тебя своими собственными руками, — откровенно трясёт, топчусь на месте. — Мне пора идти, — пауза, — Но сначала я хочу увидеть тебя. У тебя есть две минуты, чтобы выбрать - остаться на месте или, — нервный тихий смешок, — уйти.

Неспешным шагом иду вдоль изгороди. Она длинная, несколько метров. Каждый шаг отдаётся треском - листвы, высохшей на солнце травы, поломанных домашними животными или активными детьми веток.

Что-то шепчет в спину ветер. Впереди уже виден конец, заворачивающий за угол. Идёшь ли ты по ту сторону?

Отредактировано Elaine Ratched (2016-07-25 15:00:55)

+1

14

Ты права, но вряд ли сможешь меня понять - никому не пожелаю такой участи. Не кичусь этим, да и чем бахвальствовать - несправедливой удачей, сделавшей меня предателем и «сиротой», периодически ненавидящего себя настолько, что готов был заточить свой военный жетон и подальше от людных мест прикончить себя. Слишком трагично, бессмысленно - ещё глупее, чем прозябать жизнь перед ящиком с банкой дешёвого пива из опустевших пластиковых колец. Как жили и продолжают мои родители. Довольно грустно иронично, что от тотального разложения меня спасали именно они, их присутствие. На полученное пособие я бы мог снимать отдельную квартиру или даже купить собственный трейлер, но я оставался в доме, где никогда не был счастлив, да и понимания никогда не встречал, оно лишь больше разрасталось с очередным приступом. Никто не встречал в аэропорту, даже не предупредил о возвращении - просто появился на пороге в военной форме и рюкзаком за плечами со скудным содержимым. Мать позвала соседку и её нового третьего мужа на барбекю, с которым у нас возник конфликт после его пятой банки пива,а отец молча жарил мясо, не поприветствовав, принявший сына, как должное, как было и прежде. Ничего не изменилось: он орал по вечерам и просыпался ближе к обеду, начиная своё пробуждение с дешёвой дешёвой сигареты, она меняла третью работу за полтора месяца, ездила на раздолбаном пикапе в город и покупала безвкусные полуфабрикаты. И всё же, не будь их, не оставайся моя комната нетронутой и свободной, я бы или сел за массовое убийство в очередном приступе или бы пустил пулю себе в лоб.

В какой-то момент мне кажется, что ты действительно уйдёшь. Оставишь в траве по ту сторону незаметные крошки печенья и просто испаришься, останешься плодом моего воображения, случайным звеном, выпавшим из общей цепи повествования.Может быть, мы не с того начали разговор? Зачем эти вздохи и красноречивое молчание с шорохом прогорающего табака, выползающий страх наружу, сковывающий нас этой разросшейся изгородью, откровения о важном, но не имеющем значение в контексте? Может, стоило рассказать, как я соскучился по шоколадному пудингу в пластиковых банках из Wallmart по 2.38$ или что последний концерт Euphoria smile был отвратительным из-за нового барабанщика? О чём ты постоянно рассказывала раньше? О чём мы говорили, Элейн?

— Мы никогда ими не были, друзьями, — качаю головой, усмехаясь и тыкая свернутой в тонкую трубочку упаковкой из-под печенья в зазор между плитами, на которых сижу. — Поверь, в моей для тебя - тоже, — не для взаимного укола - мы уже взрослые люди, чтобы говорить честно. Меньше всего мне хочется делать тебя свидетельницей приступов и соучастницей тотального бездействия. Но в противовес непривычно длинной речи слышу, как поднимаешься с земли, как изменился голос, и я молчу, напряжённо вслушиваюсь, словно опасаясь спугнуть. — Ты сама знаешь, как я всё люблю портить, — нервно шучу, вставая и бросая взгляд на высокую изгородь. Выжидаю, боюсь глубоко вдохнуть, только рваными глотками хватаю воздух и жадно ловлю твои слова, медленно пробирающиеся внутрь холодным ужасом. Сложно сказать, что пугает больше - что ты уйдёшь или спустя столько времени увидеть в живую, рядом, близко. Последние слова я ждал, как согласие, как прощение, как доказательство. Мне едва хватает терпения, чтобы не соскочить на слишком быстрый шаг.

Вообще-то ни разу не был в конце, или это начало, живой преграды. Привычнее было через неё перелезать или ждать тебя по эту сторону, пока появишься из-за угла, но сейчас медленно двигаюсь вдоль, мертвой хваткой стиснув предсказание в рассечённой ладони и вслушиваясь в твои шаги, если они мне не мерещатся. В какой-то момент становится труднее дышать, грудную клетку охватывает тугой пояс подступающего страха. Мне хорошо знакомо это ощущение, даже слишком. Сколько раз повторялось подобное, когда ты крадёшься, осторожно переступаешь, стараясь не касаться кирпичной кладки, держа наготове автомат и выскакивая первым, чтобы не стать трупом. А вдруг у меня галлюцинации - такое ведь бывало - и сейчас реальность исказиться, вновь полыхнув ярким диском на бледном полуденном небе и увижу искажённое яростью лицо, снова стрелять на поражение. Остановился, замер, глубоко и медленно вздохнул, через спазм в солнечном сплетении - всё в порядке.

И всё-таки выдыхаю, когда несколько томительных и до ужаса долгих секунд появляется девушка. Нервно глотаю слюну, не моргая смотрю и боюсь отвести взгляд - вдруг наваждение.

— Ну привет, — остаюсь на месте, с улыбкой смотря на тебя, до ужаса изменившуюся, но по-прежнему ту же девчонку, с которой мы бегали от полиции. Не знаю, сколько мы так стоим, глупо уставившись друг на друга, совершенно другие, изменившиеся, повзрослевшие, со своими жизнями. Но чувствую, как сковано лицо, как напряжены скулы и желваки, как сводит губы.

— Прости.

[NIC]Tyler Avery[/NIC][STA]On a road to nowhere[/STA][AVA]http://i.imgur.com/KLSX7lm.gif[/AVA]

Отредактировано Shane MacNamara (2016-07-25 23:05:54)

+1

15

[AVA]http://funkyimg.com/i/2dz7S.gif[/AVA]

Раз мы играем чёрно-белыми фигурами, значит, нужно думать на несколько шагов вперёд, не так ли? Всё начинается с пешек, это стандартная тактика игры, без излишеств и траты значительных умственных способностей. Не обязательно, но предположительно выигрышно - занять центральный квадрат на клетчатом поле. Удобная позиция, открыты ключевые игральные фигуры по обе стороны от доски. Осталось выбрать стиль игры.

Белая и чёрная ладьи скользят по прямой линии. Невозможно нанести друг другу вреда, для этого надо развернуться и пойти строго перпендикулярно. Для этого надо посмотреть друг на друга.

×


Две фигуры сидят на крыше трёхэтажного заброшенного кирпичного завода. До времён Великой депрессии здесь делали первоклассный виски, однако экономический кризис, затронувший в 30-е годы не только Соединённые Штаты Америки [как ошибочно принято считать из-за любви американцев культивировать именно свою болезнь и закрывать глаза на тот же самый недуг у других стран], но и весь мир, подкосил все зажиточные предприятия, среди которых была и эта мануфактура. Завод в Лос-Анджелесе закрылся одним из последних, в 1931. В начале второго миллениума некоторые его строения начали сдавать под нужды частных предпринимателей - где-то площадка для выставки картин, где-то небольшой магазин дизайнерской одежды.

Две фигуры сидят и смотрят на болезненно-красный свет заката, и каждый из них думает о своём. Девушка не знает, чем заняты мысли парня, хотя, если постараться и уделить время, можно догадаться или хотя бы предположить. Ей не до этого, да и надобности в подобном нет. Она сидит по-турецки на сухой, серо-коричневой поверхности, чувствуя щиколотками острые куски расколотых кирпичей, раздробленных временем и их прошлым визитом, но в компании друзей. Вот их выцарапанные на низких стенах надписи [преимущественно обрывки песен, бессвязные лозунги, обращённые самим себе и никому конкретно, и первые буквы имён], заполненные влажными после ночных дождей окурками банки из-под дешёвого растворимого кофе, использованные тюбики из-под масляной краски [угораздило подружиться со странной девочкой-художницей, но что поделать, если она девушка одного из старичков всей компании]. Здесь сакральное место, на виду у всего завода, проходящих внизу людей, спешащих по делам и не питающих абсолютно никакого интереса к чудаковатым молодым людям, сидящим на широком бордюре крыши последнего этажа.

Две фигуры сидят и пьют энергетические напитки. У каждого свой, большой объём, 500 ml. Они не хотят спят - их переполняют эмоции после закончившегося меньше двадцати минут назад концерта. Громкая музыка до сих пор отзывается эхом в барабанных перепонках, заглушая голоса и посторонний шум природы и большого города.

Две фигуры сидят, упираясь плечами друг о друга.
Коротко стриженная девушка с выкрашенными в синий цвет волосами искоса посмотрела на длинноволосого брюнета, который всё также смотрел куда-то вперёд, физически расслабленно и вместе с тем вдумчиво нахмурившись.

Он вернётся?

Две фигуры сидят на крыше трёхэтажного заброшенного кирпичного завода.
За следующим поворотом их жизнь круто изменится.
А пока они смотрят в одном направлении, идут по близко расположенным параллельным линиям, обращённым на болезненно-красный свет заката.

×

Не друзья. Без места в жизни друг друга. Тогда зачем, огласив мысли, мы продолжаем идти? Ломая подошвой обуви ветошь своих же принципов. Раздеваясь. Оголяясь. Совсем в ином смысле, нежели я привыкла. Словно в каждым новым шагом с меня спадает дорогая одежда, а взамен неё на плечи накидывается потёртая, кожаная, байкерская куртка; словно распущенные волосы сами по себе становятся короче и меняют цвет - он нежно-светлых к искусственно-синим.

Да, Тайлер, ты прав. Мне тоже страшно.

Последние клетки. Дальше некуда - граница шахматной доски. Развернуться нельзя, отступить невозможно.
Только перевести взгляд и сделать шаг. Наверное, стоило подумать над тактикой раньше, чем решилась на столь смелый поступок, мисс Рэтчед?

Две фигуры стоят и смотрят на друг друга.
Коротко стриженный брюнет нарушает тишину первым. Шум изгороди остался где-то сбоку, за плечами, слабым шуршанием, цепкими ветками, тонкими деревянными пальцами. Длинноволосая девушка, продолжая молчать, смотрит на молодого человека. Молчит она и после его первой фразы, и после второй. Сказала самой себе - держись. Соберись, не позволяй ему рушить карточный домик, плотную стену из белоснежных пешек.

Дрогнул подбородок. Нервно. Собираясь с мыслями.

Привет, — выдаёт голос, и сейчас это уже слышно гораздо лучше, чем за изгородью. По крайней мере, мне так кажется. Накрутила себя? Или, наоборот, где-то не докрутила, и теперь что-то да даст слабину? Ты изменился. Стал крупнее, вроде бы даже выше, внушительнее. Облик другой, хотя во взгляде можно различить того Тайлера, который сидел бок о бок со мной на крыше трёхэтажного завода. Помогает ли мне это? Отнюдь. Что мне ещё сказать? Что сделать? Что вообще делают люди в такой ситуации?..

Делаю шаг, второй тебе на встречу. Не хочу ничего говорить - не хочу расплакаться, как дура, как слабачка, как та Элейн, которую ты кинул, словно малолетнюю наивную овцу, которая почему-то подумала, что ты обязан вернуться к ней. Всё также молча, стиснув зубы, подхожу вплотную и, закрыв глаза, упираюсь лбом в твоё левое плечо.

Вот так гораздо легче.

Дай мне отдышаться, и я уйду. Просто не двигайся, не обнимай меня и ничего не говори.
Ты вернулся.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Whisper from behind the wall