Вверх Вниз
Возможно, когда-нибудь я перестану вести себя, как моральный урод, начну читать правильные книжки, брошу пить и стану бегать по утрам...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » плачьте о душе.


плачьте о душе.

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

http://funkyimg.com/i/2e6fm.gif
Disclaimer:
Данный эпизод является исключительно плодом фантазии игроков и не опирается на богословские доктрины.
Он также не несет в себе цели оскорбить чьи-либо религиозные чувства.


Antichrist & Jesus
Chicago, nowadays or... whatever.
[NIC]Antichrist[/NIC][STA]it's only after dark[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/2eqhd.jpg[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/2eqhf.jpg[/SGN]

+4

2

...в семнадцатый день месяца, в сей день разверзлись все источники великой бездны, и окна небесные отворились;
И лился на землю дождь сорок дней и сорок ночей.

Быт.7:11-12


Погода в Чикаго в это время года особенно отвратительна. Дождь и снег, и грязь, и слякоть, и снова снег, и снова дождь, и лужи под ногами, и серое, низкое небо, выплевывающее на головы честных работяг и бесчестных ублюдков кривоватые, будто поломанные чьей-то неосторожной рукой кристаллы снега и колючего льда. И дождь вместе со шквальным ветром – он вырывается из каждого проулка, бьет в лицо и под дых, сбивая дыхание, если не вовремя расстаться с воздухом в легких. Абсолютно отвратительная погода – чересчур мерзкая даже для вязнущего в людской копоти города.

Ты предпочел бы лето, и если уж Соединенные Штаты – то пускай Майами или Сан-Франциско, но вместо этого находишься здесь уже которую неделю, невольно оказавшись на самом пороге зимы. Зима близко, как с занудным постоянством твердят в одном из популярных в этом десятилетии сериалов; зима дышит тебе в затылок, и ты недовольно морщишься, поднимая воротник дорогого пальто, чтобы снег перестал попадать на шею. Серебристо-серый автомобиль представительского класса, который довез тебя до этой части города, скрывается за поворотом в двух кварталах позади, рассыпая грязные брызги по тротуару – хочется пройтись, поэтому отпускаешь водителя и неторопливо идешь вперед, по сбитому асфальту и шуршащим под ногами бумажным листовкам магазинов и благотворительных организаций.

Прошло уже несколько недель, три полных и два с половиной дня сверху, с тех пор, как самолет приземлился в аэропорту, а ты, в свою очередь, чуть не наступил начищенными ботинками в первую чикагскую лужу. Это все, конечно же, по работе, ты, разумеется, улаживаешь кое-какие финансовые вопросы компании, с ленцой улыбаясь партнерам в переговорной и невзначай задевая кончиками пальцев запястье исполняющей обязанности председателя совета по… Не запоминаешь, совет чего это был, ты помнишь имя – Миранда, ты помнишь вкус ее губ – притворно-натуральный, сладковатый и горчащий парфюмерной отдушкой, ты помнишь поставленную цель – через два дня, после ужина, похода в театр, прогулки по городу, еще одного ужина и секса, подписанные бумаги оказались у тебя в руках. Какое… привычное удовлетворение. Тебе же нравится твоя работа и твоя жизнь.
Не помнишь ни одной работы, которая бы тебе не нравилась.
И ни одной жизни – тоже.

Память не давит грузом на плечи, не оседает обидами прошлых потерь и поражений; твоей памяти больше двух тысяч лет, и тебе доставляет удовольствие пользоваться накопленным опытом, чтобы продолжать удовлетворять свои непомерные аппетиты. Нужно больше, нужно еще больше, сильнее, ярче, больше, больше, больше – ты просто сын своего отца. Он бы, может, сказал, что гордится тобой, если бы снизошел до контакта хоть раз за последние сто пятьдесят лет.

«Иисус любит тебя!» - кричаще-яркое граффити рядом с мрачной фигурой обшарпанной церкви прорывается даже сквозь сгущающийся сумрак и морось, ты щуришься и усмехаешься, дергая правым углом губ. Стоящая рядом с усыпанной мусором и пожухшими листьями папертью темнокожая женщина пытается всучить тебе какой-то буклет, бормочет о Судном дне и необходимости покаяться – ты охотно улыбаешься ей и даже берешь глянцевую, сложенную  в несколько раз рекламную бумажку. Отдаешь за нее целых пять долларов вместо одного, получаешь еще и дешевые четки, внимательно слушаешь, киваешь, и улыбаешься, улыбаешься, улыбаешься. Тебе, на самом деле, нравятся христиане. Вряд ли что-то способно дискpeдитировать веру больше, чем религия, созданная на ее основе. Это был один из ваших самых успешных проектов - до того, как изобрели интернет, конечно. 

«Иисус любит тебя!» - гласит надпись на буклете, расплывающаяся в полумраке переулка, куда ты сворачиваешь. Румяные щеки спасителя человечества, добрая улыбка, ухоженная бородка и бежевое одеяние эпохи Первого пришествия, как обычно: прячешь влажную от снега бумагу во внутренний карман пальто, поправляешь кашемировый шарф. Скупо переливающаяся неоном вывеска бара, словно привет из прошлого века, мигает тебе сквозь промозглую сырость, но даже если бы не она, даже если бы вокруг была полная, непроглядная темнота, абсолютное ничто – ты бы знал, куда идти.


Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной;
Пс.22:4
// Потому что я есть Зло; //


Ты бы нашел его, даже если бы тебе выкололи глаза. Ты чувствуешь его.
Он зовет тебя.
Он просит не приходить никогда в жизни.
И ты толкаешь тяжелую дверь.

Смесь пота, сигаретного дыма и стойкого запаха перегара ударяет в нос резкой тошнотворной волной, так, что приходится прикрыть лицо углом надушенного шарфа. Но там, впереди, разрезая полумрак лучом старого прожектора, на сцене стоит Человек – ты узнаешь его за доли секунды и улыбаешься еще шире, чем несколько минут назад. Как будто кошка, наконец отыскавшая прятавшуюся мышь. Так просто? Настолько просто, что даже не нужно будет высматривать кого-то в толпе? Чутье не обманывало, ты неотрывно смотришь на сцену, постепенно спускаясь в зал и по пути снимая с подноса проходящей мимо официантки стакан бурбона мягким, красивым движением затянутых в кожаные перчатки пальцев. Ты смотришь на сцену, ты смотришь на Человека, он поет что-то, ты подходишь ближе, усаживаясь за один из столов, расстегиваешь пальто и глотаешь горький алкоголь, демонстративно приподнимая бокал. В Его честь.

Улыбаешься.
На белесых в бликах прожектора ресницах подрагивают капли дождя.[NIC]Antichrist[/NIC][STA]it's only after dark[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/2eqhd.jpg[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/2eqhf.jpg[/SGN]

+5

3

Иисус улыбается тебе. Он повсюду, смотрит на всех вас с огромных телевизионных экранов, установленных на каждой городской площади, покровительственно ухмыляется с первых страниц глянцевых брошюр, которые стоит только взять в руки - и на пальцах осядет не высохшая до конца маслянистая типографская краска. Его обещания точно такой же краской оседают на человеческих душах, после них точно так же хочется встать под горячий, обжигающий душ и стоять так бесконечно долго, пока живительная влага не смоет всю налипшую грязь.

Иисус улыбается тебе - лукавый прищур потемневших в лучах ярких прожекторов глаз, здоровый розоватый румянец на щеках, белоснежные одежды, не запятнанные ни потом, ни кровью, двенадцать апостолов за спиной, среди которых словно бы нет и никогда не было предателя.

Иисус улыбается тебе из мутного зеркала.
На зеркале можно разглядеть высохшие брызги хлорированной чикагской воды и мелкие белые пятна - хотелось бы надеяться, что это зубная паста, но откуда ей взяться в туалете захудалого бара, прячущегося в трущобах где-то на самых задворках мира. Когда ты открываешь скрипящий от натуги кран, старые трубы недовольно гудят, но всё-таки выплёвывают тебе в ладони немного застоявшейся ржавчины, остро пахнущей химическим очистителем - ты умываешься, неприятно тёплые капли стекают по закрытым векам. Несколько секунд ты проводишь вот так - опустив голову и сгорбившись, опираясь на давно пошедшую трещинами раковину, после прикосновения к которой наверное придётся мыть руки ещё раз.

Кто-то недовольно бьёт в покосившуюся дверь сжатым кулаком и глухой звук удара заставляет тебя немного прийти в себя. Тебя ждут в зале, об этом ясно говорят громкие ругательства - хозяин бара грозится не заплатить тебе ни цента, если ты не выйдешь прямо блять сейчас.

Ты давно уже не произносишь проповеди, тебе потребовалось намного меньше, чем две тысячи лет, чтобы понять - тебя слушали, но не слышали. Все твои такие правильные слова почти сразу превратились в пепел, каждое из них извратили, перевернув с ног на голову; людям не нужна вера в лучший мир, люди готовы перегрызть друг другу глотки в этом. Религия и церковь возвели в абсолют всё, о чём ты говорил когда-то, и тем самым разрушили всё, что ты успел создать в той, самой первой жизни. Что может быть лучше грехов, совершаемых с Его именем на устах? Ты почти слышишь издевательский скрипящий смех - Дьяволу достаточно было только подтолкнуть, всё остальное люди сделали сами.

Им не нужна вера, но вера нужна тебе, от неё не спрятаться и не убежать даже сейчас, когда молитвы произносятся во время секса намного чаще, чем во время искренних исповедей (ты всё равно слышишь каждую из них).




Густой сигаретный дым отчётливо виден в свете жестоких ламп, направленных на небольшую сцену в центре зала, старая гитара льнёт к твоим рукам ласковым зверем, твой хриплый голос, как и всегда первые несколько минут, тонет в разговорах и смешках - но песни воспринимаются людьми намного проще, чем бессмысленные притчи, пусть и мало кто понимает, о чём ты поёшь на самом деле. Ты прикрываешь глаза, отгораживаясь от всего мира, голос звучит увереннее под мерное мурлыканье гитарных струн, ты чувствуешь чужое внимание на коже, ощущаешь, как они смотрят на тебя - и слушают слова о бессмертной любви. Чужие голоса постепенно смолкают и остаётся только фоновый шум - может быть тебе кажется, но какая разница, ты можешь представить что угодно здесь, в мире за опущенными ресницами. Ты поёшь - обращаешься к Господу как будто пытаешься достучаться до того, кто оставил тебя совсем одного; тебе бы наверное злиться на него, но неужели ты можешь?

Последние аккорды звучат неожиданно громко, ты касаешься старого микрофона ладонью, выдыхая остатки слов - и наконец понимаешь, что произошло. На тебя устремлено несколько десятков взглядов - капля крови гулко расшибается о деревянный пол.

Кровь медленно сочится из давно заживших ран, ты сглатываешь ставшую слишком горькой слюну, позволяешь себе робкую надежду только на секунду, за которую успеваешь встретиться взглядом с... Он приподнимает бокал, приветствуя тебя, и на его губах всё так же отпечатана насмешливая ухмылка. Тебе невыносимо хочется выругаться, но вместо этого ты делаешь шаг назад, морщась от привычной боли. Он находит тебя каждый раз, ты не прожил ещё ни одной жизни без него - ты мог не встретить Марию, мог пропустить в толпе Петра или пройти мимо Иуды, но он, он всегда рядом. Вы убивали друг друга так много раз, неужели ты думал, что сейчас будет иначе?

Ты качаешь головой, сходя с невысокой сцены, киваешь бармену - ты уже отработал своё, тебе пора, деньги... Заберёшь позже, может быть завтра, а может быть никогда - ты не собираешься бежать, но кто на самом деле знает, что будет завтра. В кедах собирается кровь, с каждым твоим шагом её становится всё больше и тебе нужно быстрее добраться до подсобки, где ты оставил свои вещи, может быть там есть бинты - ты не забываешь про сидящего в зале не-человека, но напрочь игнорируешь его присутствие в твоей жизни.

[NIC]Jesus[/NIC]
[STA]прости им, ибо не ведают, что творят[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2f1fx.gif[/AVA]
[SGN][/SGN]

+4

4

Он узнаёт тебя. Он узнаёт, ты чувствуешь это ровно за секунду до того, как взгляды пересекаются в душном воздухе, пропахшем пылью, перегаром и смрадом грязных тел. Прежде чем внутри тебя растекается жадное тепло, опутывая несуществующую душу, как густая, вязкая смола, и ты улыбаешься еще шире. Тебе не весело – нет, ты рад, ты невероятно счастлив видеть его – и знать, что он видит тебя. Затянутые в дорогую кожу пальцы касаются края шаткого столика, выбивают по нему причудливую дробь, липнут к грязной поверхности, ты неуловимо морщишься, брезгливым движением пытаясь оттереть разлитый алкоголь, но не прекращаешь смотреть. Пожирать его глазами, чуть наклонив голову вперед, и улыбаться. Бурбон отдает дешевым спиртом; облизываешь губы и собираешь остатки вкуса вдоль зубной кромки.
Ты бы предпочел другой напиток к вашей встрече.


...то кольми паче Кровь Христа, Который Духом Святым принес Себя непорочного Богу,
очистит совесть нашу от мертвых дел, для служения Богу живому и истинному!

Евр.9:14


Густая кровь в полумраке кажется совсем темной, как причастное вино; она сочится на пол, пачкает стойку, сцену, закатанные рукава его помятой рубашки, туго натянутые струны. Если втянуть воздух носом, то можно попытаться уловить тонкий металлический аромат, но вокруг слишком много примесей, которые осядут тошнотворной пленкой у корня языка, так что ты подождешь. У вас еще много времени, прежде чем история сделает очередной виток, и глупо торопить события, тем более таким образом. А может наоборот, времени совсем мало и счет идет на минуты, но ты нашел его, теперь можно делать что угодно; жесткая спинка стула неприятно упирается между позвонками, но все равно принимаешь расслабленную, спокойную позу.

Он ведь не станет убегать, ты знаешь, что не станет.
Невозможно убежать от собственной тени.

Вместо этого он делает шаг назад – ты наклоняешь голову ниже, усмехаясь, и следишь за каждым его движением, мучительно-тяжелым, но, конечно, не таким, как когда-то. Никаких крестов: современный мир создает иллюзию жестокой легкости, прикрываясь гуманизмом, и чтобы красиво убить человека здесь, можно не приколачивать его к двум кускам дерева – зачем? В самом деле, какое варварство. Хватит пары вовремя сказанных фраз, счетов, повестки в суд, компрометирующих фотографий – и современный человек легко шагнет в пропасть, потому что до смешного нежен. Отравлен потреблением и рефлексией, все-таки не зря всевышний устроил ту проверку первым образцам с Древом Познания, ты практически признаешь, что старик в чем-то был прав. Сегодня вы почти перестали работать с потенциальными самоубийцами, оставили их тем, кто в самом низу иерархической лестницы, потому что это слишком, почти неприлично просто. Скучно. В этой реальности чересчур много людской грязи, и человечество само захлебывается в ней день за днем, порождая все больше разъедающего легкие мрака. Вам практически не нужно ничего делать.

И как он выживает здесь, должно быть ему очень тяжело, невыносимо, нечем дышать, и мегаполис кольцами змеи сдавливает хрупкую грудную клетку того, кто уже не может спасти свое неоправданно любимое человечество. Должно быть ему невыносимо больно и одиноко. О да, ты можешь себе представить – и улыбаешься. Без капли сострадания.

Поднимаешься на ноги мягким, по-кошачьи плавным движением ровно в ту секунду, когда он отсчитывает последнюю ступень. Каждый его шаг дается с болью, кровоточащие ладони остаются на периферии твоей памяти красивым кадром профессионального фотографа, и ты довольно мурлычешь что-то под нос, выуживая из кармана две сложенные пополам десятидолларовые купюры. Стул, беспомощно скрипя, проезжается ножками по грязному полу, цепляя мятую салфетку; обходишь вокруг, старательно не задевая полами пальто соседей, и прячешь деньги в глубокий вырез платья проходившей мимо официантки, аккуратным движением обнимая ее чуть ниже талии. Не прекращаешь смотреть, даже позволяя ладони соскользнуть дальше, и через мгновение отстраняешься от кокетливо тающей в твоих руках прелестницы -  он нетвердой походкой сворачивает за какую-то обшарпанную дверь, а значит, ты последуешь за ним.

Как и всегда, как и везде, как и каждую жизнь прежде. Неужели он думает, что безучастность способна тебя задеть?

Тяжелая дверь открывает за собой узкий коридор, тускло освещенный парой зеленоватых люминесцентных ламп; ты делаешь короткий вдох, прикрываешь глаза, и ухмыляешься, облизываясь. Вторая комната слева, можно было бы закрыть глаза и двигаться на ощупь, но это долго, а ты нетерпелив. И беден на прочие благодетели.

- …и все почти по закону очищается кровью, и без пролития крови не бывает прощения, - вкрадчивый голос отскакивает от нагромождения предметов в забитой хламом комнатушке, больше похожей на кладовку; ты прислоняешься к косяку небрежным движением, с интересом глядя на кровоточащие ладони. Так, будто не видел это десятки, сотни, тысячи раз прежде. Близость выбеливает твои волосы и твою кожу до состояния болезненной, трупной бледности, а голубые глаза кажутся стеклянными, но ты улыбаешься – и кривоватый, глубокий порез на щеке уродливо расходится, обнажая темное мясо.

- Неужели ты не рад встрече? Ох, не разбивай мне сердце! – останавливаешь его предупредительным жестом, в два мягких шага оказываешься вплотную и, неожиданно сильным движением стискивая окровавленное запястье, поднимаешь ладонь к лицу. - Ядущий мою плоть и пиющий мою кровь имеет жизнь вечную, и я воскрешу его в последний день… - цитируешь нараспев, лениво, манерно крестишься свободной рукой, и влажно проводишь языком по коже, слизывая алые подтеки.

И улыбаешься, улыбаешься, улыбаешься.[NIC]Antichrist[/NIC][STA]it's only after dark[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/2eqhd.jpg[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/2eqhf.jpg[/SGN]

+3

5

Рядом с ним стигматы кровоточат сильнее всего, никогда не знавшее креста тело против твоей воли вспоминает изначальную боль и с каждым шагом тебе только больше кажется будто ты идёшь по раскалённым углям, снова и снова расплачиваясь за грехи, которых не совершал, но за которые всё ещё готов нести ответ. Может быть он считает, что в этом мире ничего не меняется, может быть ты даже готов с этим согласиться, но сейчас, спустя тысячелетия, ты намного больше человек, чем был когда-то. Каждый в этом баре отверг бы твою жертву, им не нужны твои страдания и твоя боль, им не нужна твоя кровь и им не хочется чтобы тебя распяли - ты чувствуешь это и благодарен, и наверное только поэтому до сих пор держишься, до сих пор сражаешься за них. Люди сострадательны, их души открыты словам - они всё ещё помнят твою песню, качаются в такт давно умолкшей музыке и пусть каждый думает о чём-то своём, но их чистые мысли сплетаются во что-то гораздо большее, чем может представить человек; струны твоей затихшей гитары перепачканы кровью.

Капли крови остаются на сцене, жадно впитываемые скрипящими деревянными досками, микрофонная стойка блестит алым в дрожащем свете начинающих гаснуть прожекторов, ты знаешь, что хозяин бара будет очень, очень недоволен, но ты знаешь и то, что какое-то время каждый, кто будет петь здесь, ощутит давно уже не произносимое вслух.

Ты не рад сегодняшней встрече, но принимаешь её как данность, это должно было произойти рано или поздно, он никогда не хотел слышать твоих просьб, а ты никогда не пытался приказывать. Он не может существовать без тебя как без света не бывает тени, пророки древности были уверены, что ты победишь его когда снова воплотишься на земле - и они ошибались, конечно, ошибались, как свойственно ошибаться всему человеческому роду. Ты помнишь каждую жизнь, помнишь, как убивал его, помнишь, как он убивал тебя, погибая следом чтобы вместе с тобой возродиться вновь где-то на другом краю земли. Вы связаны слишком прочной нитью независимо от твоих желаний, но ты, наверное, и не хочешь её рвать; ты не признаёшься в этом даже самому себе, но его существование вносит хоть какой-то смысл в бесконечный цикл перерождений. Если бы он услышал твои мысли, он был бы рад даже больше, чем рад сейчас - его радость отравляет воздух, ты покидаешь тесный зал и люди начинают забывать всё, что успели понять.

Капли крови остаются на грязной двери вместе с размытым отпечатком твоей ладони, ты здесь не первый раз, тусклая мигающая лампочка в тёмном коридоре не мешает тебе, ты знаешь, куда идти - толкаешь ещё одну дверь и оказываешься в подсобном помещении, заставленном хламом. Чехол от гитары всё ещё дожидается тебя вместе с потрёпанной сумкой, но ты не успеваешь больше ничего - он настигает тебя, его голос ножом втыкается в спину. Ты вздыхаешь, оборачиваясь к нему, досадливо морщишься от цитат из священной для людей книги, в которой не было ни слова лжи и не осталось ни слова правды. Тебе нечего ему сказать, "уходи" - он не послушается, "зачем ты пришёл?" - ты знаешь ответ.

Ещё сегодня утром на твоих ладонях были едва заметные застарелые рубцы - теперь же кровь сочится так, словно тебя сняли с креста всего лишь мгновение назад, светлая рубашка насквозь пропитана алой жидкостью там, где когда-то был след от удара копьём, тебе больно даже стоять и твой путь домой будет намного сложнее, чем ты себе представлял. Он так близко, слишком близко и если там, в зале, он ещё мог притворяться обычным человеком, то теперь с него стремительно слетает маска, обнажая его истинную сущность - мертвенно-бледную словно в противовес яркому цвету твоей жизни. В присутствии друг друга вы оба становитесь тем, кем являетесь на самом деле, ты не удивлён тому, что видишь, ты знаешь, что глаза не обманывают тебя, но любой вошедший сюда сейчас увидит только солидного, приличного человека в дорогой одежде - и тебя, истекающего кровью.

- Убирайся, - ты всё-таки произносишь это вслух как будто он не чувствует твоё самое яркое сейчас желание, как будто ты хотя бы на какую-то ничтожную долю секунды действительно поверил, что он может послушаться. Он делает только то, что хочется ему, твоё запястье с силой сдавливают чужие пальцы, скользят по крови - ты не мешаешь, устало глядя ему в глаза. Голова кружится от кровопотери и слишком хорошо знакомой боли, но ты ещё способен воспринимать реальность такой, какая она есть на самом деле; в реальности он снова и снова пользуется твоими словами, которые ты никогда не произносил, в реальности боль вспыхивает новыми гранями от прикосновения его языка. Он улыбается - ты сжимаешь зубы и прикрываешь глаза, его слюна прижигает открытую рану и ты мог бы быть ему благодарен, ты знаешь, что течение крови замедлится, когда утихнет эта новая обжигающая боль. Ты мог бы быть ему благодарен, но ты прекрасно знаешь, что помощь тебе не входит в его намерения (но благими намерениями...) - и ты отдёргиваешь руку, передёргивая плечами.

- Ты мешаешь, - коротко констатируешь, качая головой. Тебе нужно просто следовать простому плану - перевязка, несколько смятых бумажек, один телефонный звонок и такси до места, в котором ты живёшь; ты отворачиваешься от него, подставляя спину, но ты знаешь, что он не ударит ничем кроме слов, время ещё не пришло, ты чувствуешь это так же ясно, как ощущаешь горячую пульсирующую боль. Кровь не остановится полностью пока он рядом, но в сумке действительно оказываются бинты, ты разворачиваешь марлевую полосу, аккуратно перевязывая ладонь - и почти ждёшь, что он всё-таки уйдёт, как будто бы обидевшись на твою отстранённость.

Жаль только, что обиды не в его духе.
Жаль только, что он скорее постарается завоевать твоё внимание, чем сдастся так быстро.
[NIC]Jesus[/NIC]
[STA]прости им, ибо не ведают, что творят[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2f1fx.gif[/AVA]
[SGN][/SGN]

+4

6

Жесткий верхний свет люминесцентных ламп врезается в реальность ржавым ножом, кроит ее грубыми движениями, оставляя рваные, неаккуратные края предметов, похожие на уродливые, запекшиеся гноем раны. Вроде той, которая расходится у тебя по щеке; такая же есть на боку и бедре – немые, многозначительные свидетельства ваших прошлых сражений. Свет разливается по пространству, как щелочь: об ребро столешницы, покрытой облупившимся лаком, пожалуй, можно порезаться, об шершавую стену – в мясо содрать кожу на ладонях. Его взглядом можно пронзить грудную клетку насквозь, пришпилив мерно стучащее сердце к позвонкам, вдавить кости в загустевший воздух, разрушить, разорвать, уничтожить. Во славу Жизни, конечно, в качестве окончательной победы над злом, да не будет больше тьмы и да отчистится земля от грехов человечества. Снова.


Да воскреснет Бог, и расточатся врази Егo, и да бежат от лица Его ненавидящии Его.
Пс.67:1


Если бы каждая его смерть и каждое воскрешение искупали все, что успевали натворить люди в промежутках между ними, на Страшном суде не нашлось бы обвиняемых, а вы бы вынуждены были признать свое поражение. Окончательное, абсолютное, безнадежное – и еще несколько веков назад, и даже твой отец был бы вынужден смириться с ним, впервые с момента сотворения признав свое бессилие. Но замкнутость бесконечных перерождений нарушила эту красивую и такую правильную схему, смешала все, что можно было смешать, в безумном водовороте времен, и если бы все пророки, апостолы-евангелисты и прочие мудрецы знали, если бы они только знали…

Ты бы с удовольствием посмотрел на их лица. О да, ты бы посмотрел, прежде чем собственноручно подтолкнуть каждого к пропасти, в пасть чудовищной бури безбожия.
Как, должно быть, ужасно терять все, на чем только держалась вера.
И как это весело.

Но он не поймет тебя, ты бы с удовольствием поделился с ним каждой крупицей своей радости, она рассыпается брызгами, повисая в воздухе мириадами сверкающих, ядовитых капель; свет отражается в них, невесомые блики пляшут вокруг вас, и реальность медленно заворачивается по спирали. Сын человеческий все равно остается человеком, но может видеть то, что сокрыто от глаз – ты был бы счастлив, чисто и неподдельно, показать ему все, до чего дошли его возлюбленные люди под натиском глобализации, капитализма и религиозности. Это же так интересно - наблюдать за глубиной человеческого падения, это же так приятно – смотреть на плоды собственных трудов. Но он не понимает тебя, он отсылает прочь, и ты в ответ огорченно кривишь губы.

Не уйдешь, конечно. Вы оба знаете это.
Ты не покинешь его до конца времен, или, может, даже после.

Кровь темно-винными цветами распускается на языке, активизирует рецепторы, и бьет в голову резкой, мучительной болью. Моргаешь, сгоняя с глаз на секунду вспыхнувшую пелену мигрени, облизываешься и ухмыляешься, изящным жестом выдергивая из кармана пиджака белоснежный платок. От вкуса крови по телу прокатывается волна нездоровой, горячечной дрожи, в горле сворачивается мерзкий, тошнотворный комок, и ты прижимаешь платок к губам, аккуратными движениями стирая капли.

- Неправда, - мурлыкающий голос звучит чуть более хрипло, ты делаешь паузу, справляясь с тошнотой и дрожью пальцев. На мертвенно-бледной коже лба выступает нездоровая испарина, легко смахиваешь ее углом платка, делаешь глубокий вдох и улыбаешься, прислоняясь к краю стола. – Неужели, Спаситель, ты наконец-то выучился лгать? И совсем без моей помощи? Я уязвлен.

Дорогая кожа перчаток пахнет его кровью; его кровь отдает сладковатым дурманом ладана и обычным человеческим металлом – острием копья, вспоровшего грудную клетку распятого два тысячелетия назад. Его кровь безвкусна и отравляет тебя, как самый дорогой, самый действенный яд из когда-либо привозимых в Новый Свет кораблями иезуитов и пуритан. Но ты был готов к этому, ты не умрешь, потому что святая кровь не сделает тебя мертвее, чем ты есть сейчас: тошнота отступает, крошево реальности выстраивается в целостную картину, ты сглатываешь и плавно, но очень быстро подаешься вперед, разворачивая его к себе лицом и почти впечатывая в стол.

- Да брось, - выдыхаешь на ухо, ухмыляясь, - ты же ждал меня. И ты еле стоишь на ногах, - ладонь легко ложится на его солнечное сплетение, движется в сторону и ты неожиданно надавливаешь пальцами прямо на кровоточащую стигмату, безошибочно определяя ее положение под перепачканной дешевой тканью, - будет обидно упасть в обморок от потери крови вот так, лицом к лицу с самым лучшим врагом, верно?

В твоих глазах нет ни тени лукавства – ты весь состоишь из него, улыбаясь и погружая пальцы в глубокую, застарелую рану. Свободной рукой неторопливо расстегиваешь рубашку и знаешь, что не увидишь ничего нового. Ты видел его раны, ты помнишь многое, о да, ты помнишь все. Даже то, что он хотел бы забыть.

- Может быть, я всего лишь хочу помочь, как истинный христианин. Ты же изойдешь кровью… ай, это было больно? – почти воркуешь, сдавливая пальцами рану и останавливая взгляд стеклянных глаз на его лице. - Может быть, я… исправился. Ну неужели ты не дашь мне второго (сотого, тысячного?) шанса? Ты осудишь меня за прошлое? Но как же, ведь не послал бог сына своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был чрез него… Твой отец бы не одобрил такой избирательности, знаешь?

Он, конечно же, знает.
И ты это знаешь.
И вы оба знаете, что всевышнему, всеблагому Господу давным-давно наплевать.[NIC]Antichrist[/NIC][STA]it's only after dark[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/2eqhd.jpg[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/2eqhf.jpg[/SGN]

+1

7

Прошло две тысячи лет и палящее солнце над Голгофой всё так же слепит глаза - они слезятся, на густую выступившую влагу слетаются слепни, которых ты не в силах отогнать, но ты, как и тогда, не отводишь замутнённый болью и кровью взгляд от чистого, прозрачного неба.

Ты, как и тогда, зовёшь Отца.
Он, как и тогда, молчит.

Давно затупившиеся гвозди глубоко вбиты в твои ладони и ступни тяжёлым молотом, ты чувствуешь раздробленные кости и тебя лихорадит, знобит, несмотря на ужасающую жару, окутавшую город предвестием скорой бури. Воздух, проходящий сквозь твои лёгкие с еле слышимым хрипом, сух и напрочь лишён жизни - ты знал, что так будет, ты не винишь предавшего тебя, не винишь и прокуратора Иудеи, приговорившего тебя к казни, не винишь даже солдат, бросающих в тебя камни и острые насмешки. «Молись, Божий сын, молись, чтобы Он спас тебя» - и ты молишься, и ты умоляешь Его, но ни в одном из прожитых тобой перерождений ты не умел просить за себя. Ни разу ты не отказался погибнуть, искупая грехи человеческие, ни разу не смог даже пожелать для себя иной судьбы - иногда ты малодушно жалеешь об этом, но ты не способен просто переложить свой пропахший едким потом крест на чужие плечи. Это твой и только твой долг, но ты поступаешь так не потому что должен - и это самое отвратительное.

Ты поступаешь так из-за того, что до сих пор любишь их и готов умирать за них ещё сотни, тысячи, миллиарды раз - лишь бы это принесло спасение их бессмертным душам. Ты знаешь, что тебя никогда и никто не сможет понять, ты обречён на одиночество до скончания веков, до тех пор, пока мир не поглотит ничто и не останется ни ада, ни рая, и будет позади день страшного суда, и последняя схватка со злом - может быть после это гнетущее ощущение наконец-то исчезнет вместе с тобой. Иногда ты представляешь себе безмолвную пустоту, в которую враз превратится твоя жизнь и в такие моменты ты почти счастлив одной лишь этой фантазией; ты слишком измучен. Голоса терзают тебя сколько ты себя помнишь, колышущееся море человеческих эмоций, желаний, чувств, мимолётных ощущений и неловких молитв впивается в твою голову терновым венцом, оставляя уродливые следы на тонкой коже - от крови слипаются тёмные пряди волос, кровь стекает по лбу, собирается в уголках глаз, алым разбавляет слёзы.

Только рядом с ним ты слышишь звенящую тишину - он мёртв, его уже не спасти, в нём нет ни искры Божьего огня, наделяющего каждого из людей душой и яркостью жизни. Он стоит у тебя за спиной и ты не видишь его и не ощущаешь - и так легко становится притвориться, что его нет и никогда не было, он - прореха в ветхой ткани и без того расползающегося мироздания, но он бы не появился, не будь на свете тебя. Ваша борьба наполнена бессмысленными попытками избавиться от собственной тени и это отравляет её даже больше, чем яд, сочащийся из его уст и прижигающий твои кровоточащие раны. Ты умрёшь - и своей жертвенной смертью искупишь совершённые человечеством грехи; ты убьёшь его - и это будет предсказанная ложными пророками победа над тьмой. Каким бы путём не пошла ваша схватка - ничего не изменится, вы переродитесь снова и снова чтобы сразиться как в последний раз.

Ты пытаешься забыть о нависающем над вами предназначении, пытаешься не думать, наматывая быстро пропитывающийся кровью бинт на отзывающиеся болью ладони, упорно врёшь самому себе, но сознательно идёшь на этот самообман - спаситель наконец-то выучился лгать. Его слова эхом отдаются в тяжёлой голове, пелена боли охотно пропускает их внутрь - к чувству вины, к жертвенности, к стыду, к неуверенности и к сомнениям. Ты хотел бы сказать, что он просто застал тебя врасплох, появился слишком не вовремя, но разве для его прихода хоть когда-то бывает подходящее время? Каждая ваша встреча - безжалостное напоминание самой первой смерти, каждая ваша встреча - проливающаяся святая кровь. Ему нравится происходящее, нравится, как открываются старые раны, нравится, как запёкшаяся коркой память терзает тебя - и ему совсем ничего не приходится для этого делать, достаточно просто быть рядом.

Из всех он единственный, кому плевать на твою боль, единственный, кто не покидает тебя сразу после узнавания - и в этом тебе видится очередная насмешка судьбы. Смешно - сын божий, сын человеческий верит в судьбу, но надо же тебе верить хоть во что-то? Как только ты смиришься с мыслью, что всё, происходящее на земле, действительно Его план, Он окончательно оставит этот мир. Но пока ты преисполнен любовью - напоминающей болезненную зависимость или обыкновенный стокгольмский синдром, но всё-таки любовью, а значит всё хорошо и мир заслуживает право пережить следующее мгновение.

Следующее мгновение рассыпается на осколки - мир рушится и воссоздаётся заново, его голос врывается в сознание ядовитым елеем, но ты больше не различаешь слов. От боли кружится голова, успокоившаяся было кровь заново пробивает себе дорогу сквозь слои ткани и его пальцы пронзают след копья, довершая картину распятия. Ты почти теряешь сознание, прибитый к столу его телом - оно держит тебя намного крепче проржавевших до основания гвоздей.
- Ты знаешь о том, за что тебя стоит судить, намного больше меня, - твой голос наполнен отрешённой усталостью, ты едва можешь заставить себя произносить слова вслух, но он бы услышал тебя даже если бы ты не смог выдохнуть ни звука, - ты хочешь закончить всё сейчас? Я не сопротивляюсь, смотри, - и он смотрит на то, как к тебе по крупице возвращается жизнь. Ритуал завершён, близится воскрешение - если он хочет убить тебя, то лучше бы ему сделать это в момент твоей наивысшей слабости.

[NIC]Jesus[/NIC]
[STA]прости им, ибо не ведают, что творят[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2f1fx.gif[/AVA]
[SGN][/SGN]

+1

8

Его лицо так близко, что ты, при желании, можешь пересчитать каждую пору его человеческой оболочки. Ты вдыхаешь запах, подаваясь немного вперед и почти касаясь губами щеки, и тотчас чувствуешь непреодолимое желание сплюнуть, шарахнуться в сторону, поскорее смыть с ладоней его святую кровь, которая, кажется, способна проесть дорогую кожу перчаток и впиться в твои тонкие, ухоженные пальцы с безжалостностью серной кислоты. Это так неудобно, это так неприятно, так варварски первобытно, но таковы условия: свет его жизни мучителен для тебя, рожденного тьмой и во тьме, твой мрак и могильный холод заставляет его шататься от слабости и истекать кровью. Запекшийся гной стягивает твою разрезанную щеку неприятной коркой, ты не обращаешь внимания: взгляд твоих прозрачных, неживых глаз прикован к его лицу, и в жестком свете дешевых ламп они кажутся глазами слепца.

Он ощущает усталое отвращение, оно сквозит в каждом вдохе, в каждой порции кислорода, с мучительным отчаяньем протолкнутой сквозь горящие легкие. Ты знаешь это, чувствуешь, продолжая расстегивать его рубашку аккуратными движениями и не двигаясь с места ни на дюйм, несмотря на то, что почти вжимаешься бедрами в его бедра. Шепчешь что-то, мурлыкаешь ему на ухо на полузабытом арамейском какую-то смешливую детскую песенку из тех времен, когда он еще не знал, чей Сын. Когда вы еще не знали друг друга. 

Он ненавидит тебя – и имеет на это полное право.
Он не может ненавидеть – сладчайший, милостивый божий сын, смиренный даже к своим врагам.


Иисус же говорил: Отче! прости им, ибо не знают, что делают.
И делили одежды Его, бросая жребий.

Лк.23:34


Рубашка распахивается с глухим шорохом, липкая, пропитанная темно-красной, густой кровью ткань неохотно и болезненно отстает от кожи, ты опускаешь взгляд на его торчащие ребра и уродливую рану, огорченно качаешь головой, будто в самом деле сожалеешь. Будто хочешь сказать «ай, как неаккуратно», будто сетуешь на то, что когда-то он умирал. Что умирает раз за разом – по твоей вине.

Ты любишь его – удивительно сильной любовью мертвеца.
Ты не можешь любить – лукавый, сын погибели, неспособный даже к состраданию.


И мы познали любовь, которую имеет к нам Бог, и уверовали в нее.
Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем.

1 Ин.4:16


- Ты знаешь, у меня не очень хорошо с мммм… с совестливостью, - выверено, красиво улыбаешься, порез на щеке растягивается и медленно сочащийся гной каплей скатывается вниз к подбородку, так, что приходится остановиться, чтобы смахнуть ее мягкой тканью платка. – Но это очень любезно с твоей стороны – уступить право судить мне. Спасибо.

Аккуратным движением сдергиваешь перчатку, обнажая синевато-бледные пальцы, и останавливаешься в середине движения, услышав невнятный выдох. Поднимаешь на него взгляд, удивленно вскидывая брови, словно делаешь вид, что не расслышал; ты услышишь каждое его слово, даже если он не издаст ни звука, потому что умеешь слышать намного больше, чем любой из его учеников.

Потому что был и будешь с ним всегда, а они… Где они, его двенадцать апостолов? Где распутница, где цепной пес, чье дело жизни и смерти вы обратили в католическую церковь? Только ты всегда остаешься рядом, только ты по-настоящему верен ему – и никогда не будешь на его стороне.
Какая ирония.

- Ну что ты, Спаситель, - слова тягучими, липкими нитями повисают вокруг вас, как паучьи сети; ты выглядишь огорченным, почти уязвленным, как будто он в самом деле способен тебя обидеть, - я так долго искал тебя… Было бы жаль заканчивать все так скоро, нам ведь есть о чем поговорить, не находишь? - темно-бордовым, трупного цвета языком касаешься пальцев, оставляя на них налет слюны, и прижимаешь ладонь к следу от копья в его боку, почти чувствуя, как шипит под пальцами кровь, сворачиваясь и закупоривая глубокую рану – и как его горячая святость обжигает твою незащищенную кожу.

- Позволь мне помочь тебе, - в твоих устах – яд, сладковатый, пахнущий поздними августовскими розами и терпким, застоявшимся разложением склепа; оттираешь пальцы платком, почти неуловимо морщась – кожа заметно краснеет и стремительно покрывается волдырями, - и натягиваешь перчатку, пряча только что приобретенное уродство мягким движением, - позволь перевязать твои раны…

Дешевый бинт кажется слишком серым, слишком земным на фоне его хрупких ладоней, но ты управляешься с перевязкой удивительно быстро, почти не касаясь его ран. Почти – позволяешь себе всего лишь однажды надавить пальцами на стигмату, не можешь удержаться, пока он все равно недостаточно окреп, чтобы сопротивляться тебе. Слишком велик соблазн, ты не в состоянии ему противиться, потому что не хочешь.
Зачем?
Тебе ведь тоже нужно подкармливать своих демонов.

Перехватываешь бинтом его слишком хрупкий, словно истощенный многочисленными постами торс, перевязываешь, закрепляешь с ловкостью человека, который видел не одну войну. У тебя не так много времени, прежде чем он придет в себя, но торопиться кажется почти грехом, а у тебя слишком, слишком своеобразные представления о греховности.
- Я позвоню водителю, чтобы он забрал нас. Ты составишь мне компанию? Пожалуйста, - снова улыбаешься и ведешь себя безукоризненно вежливо, наклоняя голову и касаясь губами его перевязанной ладони в будто бы смиренном жесте.
В мертвенной, стеклянной прозрачности твоих глаз полыхает пламя преисподней.[NIC]Antichrist[/NIC][STA]it's only after dark[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/2eqhd.jpg[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/2eqhf.jpg[/SGN]

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » плачьте о душе.