Вверх Вниз
Это, чёрт возьми, так неправильно. Почему она такая, продолжает жить, будто нет границ, придумали тут глупые люди какие-то правила...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Сова, открывай! Медведь пришёл! (с)


Сова, открывай! Медведь пришёл! (с)

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

Участники: Kenneth Caulfield & Mårten Åkesson
Время: 15-е июня, поздний вечер
Место: лучший в мире дом :3
Погода: прохладный ветер, пока без дождя. Ночью может и пойти, кто его знает.
Об эпизоде: не зря же Кеннет получил в личное пользование ключ от дома своего возлюбленного, да ещё честно пообещал злоупотреблять гостеприимством? Пришла пора сдержать своё слово! А если прийти в гости без приглашения, как Винни-Пух, можно узнать, услышать и увидеть много интересного...

Отредактировано Kenneth Caulfield (2016-08-19 15:37:39)

0

2

Из стареньких колонок, выведенных на крыльцо, что располагалось столь не типично - позади дома, лилась изумительная музыка, вошедшая в историю и культуру человечества на века. Мортен всегда слушал Моцарта, когда требовалось расслабить мозг или сосредоточиться. В этот прохладный поздно-июльский вечер, окутавший своей звёздной чернотой заросшие владения на самой окраине города, художник расслаблялся.
Он вернулся к своему музыкальному творчеству, но углубился в несколько иной жанр, более тяжёлый и мрачный, с помощью которого мог поделиться с миром тем, что сидит в нём самом. Раньше скудные эмоции выходили из него посредством художественных работ, так и оставаясь чем-то бессмысленным и скучным либо же наоборот буквально вопя с полотен или бумаги, через скульптуры о чём-то сильном, будоражащем, у каждого зрителя вызывающим свои собственные эмоции и ощущения, подчас далёкие от того смысла, который вкладывал в них сам Мортен. В том и была вся противоречивость искусства, как считал художник. Он не забывал своей любви к музыке и своего музыкального безумного прошлого. Он не переставал брать в руки гитару, как акустическую, так и электронную. Он играл просто для себя - импровизировал или делал каверы на любимые песни, многие из которых никто никогда и не услышит кроме его котов, деревьев, картин, скульптур и стен. Он улучшал свои навыки, поддерживал их и не давал пальцам забыть музыку. Иногда он соревновался с аудио записями бардов и гитаристов, которых уважал. Он брался и за клавиши, и за ударные. Все эти годы он не переставал играть, хоть и владел на должном уровне именно струнными. Он знал, что ему понадобится помощь для записи многих партий, и коллеги по прежней группе с радостью отозвались записать их для него и переслать по интернету. Он почти не выходил в свет, сидя в своём полуразвалившемся доме посреди леса и работая над альбомом. Только выезжая в город на занятия со своими несколькими учениками, которые собирались посвятить своё будущее художественному ремеслу, за покупками, когда заканчивалась еда, и в химчистку. Обычно все три маршрута выполнялись за один день. Всё остальное время Мортен сочинял музыку и лирику, писал альбом. Иногда к нему заезжал Кенни в назначенное время и тогда уже начинались их внеклассные занятия, заканчивающиеся обычно сексом. Когда у Мортена оставались силы. Он даже перестал рисовать масштабные работы, но всегда таскал в кармане платья-халата или держал по близости скетчбук с портсигаром-пеналом. Иногда он находил себя за рисованием в тетрадях для лирики или в партитурах. Поэтому для расслабления время от времени мужчина устраивал подобные вечера или ночи.
На полутёмном крыльце, частично сокрытом от глаз разве что животных густыми зарослями дикого плюща, лежали чёрные шкуры и подушки, которые редко убирались отсюда, так как Мортен любил отдохнуть именно здесь. И сейчас он расположился именно посреди шкур, спиной к выходу из кухни. Чёрные полы легкого мужского платья-халата, накинутого на обнажённый торс, неровным шлейфом покрывали пространство позади него. Коты наслаждались ночными прогулками-охотой по местной округе, поэтому сейчас он был один. Наедине с Моцартом, своими мыслями и наслаждениями. Несколько переносных уличных фонарей-подсвечников были погашены, зато перед самим мужчиной стояла работающая керосиновая лампа. Забавно, он её нашёл в одном из чуланов дома через пару дней после того потрясающего кошмара, что приснился им на двоих с Кенни, чуть ли не один в один с той, что была во сне. Открытая бутыль обеззараживающего раствора стояла рядом с литровым пакетом грейпфрутового сока - он уже не пил два месяца и чувствовал себя просто прекрасно - а огромный канцелярский нож вырисовывал на икре левой голени кровавый оскалившийся неровными зубами череп. Это был далеко не первый рисунок-шрам на его теле, выполненный самолично. И уж точно не первый рисунок-шрам, полученный иными способами. Взять хотя бы те же шрамы от подвешивания, которое Мортен бурно практиковал в университетские годы. Или перевёрнутую пентаграмму - хотя смотря с какой стороны смотреть - на левой ладони, внутри которой не менее красноречивые шрамы от падения в конце апреля где-то посреди Небраски. И если ладони на этот раз уже зажили, окрасившись рваной сеткой темных кривых полос, то пентаграмма то и дело "расцветала" снова. Мужчина на людях всегда теперь носил перчатку, уже только одну, под которой прятал бинты, а иногда просто перевязывал "звезду" чёрной тканью. Некоторые старые шрамы маскировали новые рисунки, из-за чего те не бросались в глаза, когда Мортен был без одежды. Но чаще в таком вот виде его видел лишь Кенни и то в полутьме, когда было не до разглядывания друг друга. А если такие моменты и выдавались, то мужчина всегда очень удачно прятал свои "шедевры". Сейчас же он был один и мог не скрываться от кого-либо и наслаждаться процессом, расслабляясь.

вв

черные бриджи, волосы повязаны в неряшливый пучок
http://sf.uploads.ru/t/1Vvp6.jpg

Отредактировано Mårten Åkesson (2016-07-26 00:35:29)

+1

3

Постепенно жизнь теперь уже семнадцатилетнего парня вернулась на круги своя. После самого восхитительного дня рождения в его жизни Кеннет чувствовал в себе новый прилив сил, как будто год, который начался с такого потрясающего дня, уже априори обещал быть счастливым и удачным. Кошмар, приснившийся им обоим в ту же ночь, намертво врезался в память впечатлительного юноши, но порождённые им эмоции поутихли, и он стал думать о сновидении реже. Теперь, когда в его собственности было всё, что только может понадобится начинающему художнику для творчества – и всё благодаря Мо! – он уделял всё больше и больше внимания художественной работе, понимая, что экзамены, в общем-то, уже не за горами – это только так кажется, что год – большой срок. Через какие-то жалкие двенадцать месяцев он закончит школу – наконец-то, чёрт возьми! – и будет бороться за счастливое будущее в Швеции рядом со своим любимым мужчиной. Парень хотел быть уверенным, что подготовится к этому бою на сто процентов. Как и обещал, он подыскал себе подработку и принялся усердно зарабатывать деньги на будущую совместную жизнь. Наивные Колфилды-старшие только удивлялись и радовались – надо же, извечный бездарь вдруг взялся за ум! Правда, папаша Колфилд по первости не мог избавиться от подозрения, что сынуля-фрик просаживает заработанные кровные на наркотики или ещё какую-нибудь дрянь, но убедившись, что это не так, лишь недоверчиво хмыкал и разводил теперь руками – какая муха укусила эту паршивую овцу, точнее, паршивого ягнёнка?
Конечно же, продолжались свидания с Мортеном, которые теперь проходили в спокойной уединённой обстановке, что очень нравилось Кенни, по своей природе не любившему сдерживаться. И сегодня он решил воспользоваться вверенным ему ключом, чтобы нанести возлюбленному очередной визит – он уже успел соскучиться по мужчине. А ещё именно сегодня он решил нагрянуть без предупреждения, как лакомый сюрприз, который пожаловал не за уроками творческого мастерства, а просто чтобы увидеть своего родного драгоценного шведа.
Подкравшись, как заправский вор, к двери, парень тихонько провернул ключ в замке. Он хотел оставаться незамеченным как можно дольше. Вроде как ему удалось бесшумно проникнуть внутрь – полдела сделано! Осталось лишь найти Мо. Прислушавшись к доносившейся с крыльца музыке, Кенни улыбнулся, предвкушая момент встречи, и продолжил тихонько красться дальше, умоляя древесный пол проявить уважение и не скрипнуть раньше времени.
Приметив издалека любимый силуэт, внезапный гость, всё ещё незамеченный благодаря музыке, поглощающей звук его притаившихся шагов, задумался на минутку, стоит ли выпрыгнуть с криком «Бу!», но быстро выбросил из головы этот детский сад. Лучше он мягко обнимет Мортена сзади, хотя это тоже, вероятно, отчасти напугает его, и поцелует. Интересно, чем он занят? С этого расстояния и ракурса было неясно, что именно делает сейчас творец. Подгоняемый любопытством в довесок к разливающейся по венам любви, Кенни быстро преодолел на цыпочках оставшиеся метры, уже не боясь провалить маскировку, и собрался, как и планировал, повиснуть на возлюбленном с объятиями, как, неосторожно заглянув через плечо сидящему, увидел сразу всё – и раствор, и кровь, и нож. И замер, вытаращившись на то, что выводило на человеческом теле лезвие ножа.
Подросток в принципе довольно легко относился к шрамам как таковым. Он не считал их украшением и не считал их дурнотой – уж не ему, бывшему селфхармеру, рассуждать об уместности шрамов на теле человека, да ещё самостоятельно и осознанно нанесённых. Шрамы – это как татуировки жизни, каждый из них что-то значит, хорошее или плохое. Чаще всего плохое, правда. Свои шрамы Кенни всегда прятал от посторонних глаз. Не то, чтобы он их стыдился… Просто ему не хотелось, чтобы незнакомцы пялились, выдумывая себе невесть что. А может, это неправильная политика, и стоит, наоборот, убрать к чертям все эти напульсники и длинные рукава, и пусть всем будет сразу понятно, что стоящий перед ними парнишка малость ёбнутый.
Шрамы Мо – другой разговор. Они являлись такой же неотъемлемой его частью, как рёбра или позвонки. Парню редко удавалось увидеть обнажённого возлюбленного при ярком свете, чтобы как следует рассмотреть его тело, да и страсть, захлёстывающая в такой момент обоих, не оставляя времени для тщательного любования. Лишь пальцами на ощупь Кенни чувствовал, попадая на соответствующее место, что текстура кожи здесь явно разнится. О происхождении одних шрамов он знал, о других мог только догадываться. Он был, несмотря на это, уверен, что если увидит их все при ярком освещении, не допустит и мысли, что это портит любимое тело. Его ничто не может испортить.
Но вот такого, того, что тайно проникнувший в дом гость увидел своими собственными глазами, он не ожидал. На секунду параллель с Хароном, вынырнувшая вдруг из закоулков памяти, оказалась настолько сильной, что первым порывом юноши было вырвать нож из рук мужчины, но он разумно сдержался, затолкав не к месту помянутый сон куда подальше.
- Ого, - машинально вырвалось у Кенни, который продолжал стоять как вкопанный, не выказывая, однако, паники или ужаса – только шок от неожиданности, вполне объяснимый, - ты… зачем? – обычно люди от удивления задают совершенно бестолковый вопрос «что»,  но неформал и тут отличился, хотя вопрос был не менее бестолковым.

+1

4

Из стареньких колонок сочилась сильная будоражащая своими вибрациями тело и саму душу "Лакримоза" Моцарта.
Мужчина всегда слушал эту часть реквиема на довольно высокой громкости, чтобы звук именно вибрировал, проникая через все препятствия, как неодушевленные, так и проходя через него самого, чтобы пробить стену из скудных эмоций, докопаться до сути и вытянуть их наружу хотя бы немного. Поэтому на какое-то мгновение швед отвлёкся от своих рисунков, чтобы сделать музыку погромче.
Пальцы вновь обхватили рукоять ножа и вонзили лезвие в намеченную глазницу, промочив её ещё разок ватным диском с обеззараживающим раствором. С более меньшими "черепами" он обычно срезал верхний слой эпидермиса, сейчас же рисунок был куда крупнее прежних, и Мортен решил совместить оба способа. По краям он выводил замкнутые кривые, повторяя очертания глазниц, с каждым кругом сужаясь к центру. Это придаст большую натуральность при заживление - края стянутся и станут несколько рваными, зубчатыми, придающими большую зловещность и мрачность шрамированному черепу. Внутри же, самое углубление, он именно срежет, добавив туда несколько рваных надрезов.
Приятная обволакивающая томительная боль с легким жжением и покусыванием разливалась по его телу, отдаваясь в мозг. Мужчина улыбался в довольной и увлеченной своим занятием усмешке на левую сторону лица. Ради первого восхитительного ощущения резкой боли от проникновения в еще целую кожу он бы "разрисовал" себя всего, но тело человека устроено так, что привыкает. По-крайней мере, его. Да и нужно закончить с этим черепом, нельзя оставлять начатое на половине пути. Не это. Дарующее мягкое блаженство и будоражащее удовольствие на уже привыкшей коже.
Крови было не так много, как обычно ожидается, но и её хватило, чтобы испачкать полотенца, на которых он сидел и использовал именно для таких вот собственных интимных ритуалов. Белые манжеты платья-халата тоже кое-где уже окрасились в багровый цвет, привнося в свою сущность шедевральную целостность. Мортен провел пальцем по ноге, подхватывая живительную влагу, и отправил её в рот, стараясь не уронить ни единой капли. Облизнувшись, словно ленивый огромный кот, насытившийся сметаной, он прищурился и вытащил кончик языка, вновь сосредоточенно и увлеченно возвращаясь к уже второй глазнице.
- Himmel och pannkaka! - Вырвалось из него, когда вдруг над ухом он услышал чужой голос и как следствие чьё-то присутствие. Внутри всё так и ухнуло вниз. Мужчина обернулся, тяжело выдыхая от довольно сильного испуга, что даже не обратил внимание на острую боль, потому как дёрнулся и резанул ножом не туда.
Осознав, что перед ним Кенни, точнее за ним, над ним, да везде, швед успокоился, но понадобилось минуты две, чтобы он отдышался и пришёл в себя. Не любил он такие неожиданные испуги, вообще не любил, когда его пугали. Это, конечно, безусловно те ещё сильные эмоции и есть в них что-то этакое, мазохистко привлекательное, но, черт возьми, это слишком опасно, особенно, если нервы ни к чёрту. А тем более в этот самый конкретный момент, когда ты тут с острым ножом развлекаешься на полную. Хорошо, что он вообще не дернул рукой так, что замахнулся бы и вонзил его в кого-нибудь по самую рукоятку.
- Söttis... - В последний раз шумно выдохнув, Мортен улыбнулся Кеннету и вдруг вспомнил о своём занятии.
- Tusan också! - Зарычав, мужчина начал обрабатывать лишний порез, собирая кровь на ватный диск.
- Ты меня напугал, больше так не делай. - Переходя на английский язык, он взглянул на Кенни и снова возбуждённо улыбнулся. - Похоже, нервишки до сих пор шалят. - Раз уж дёрганый такой. Впрочем, с чего бы им быть в норме, когда он себе такую рабочую нагрузку и стресс устроил, столько не высыпаясь и не восстанавливаясь, постоянно находясь в напряжении и мыслительно-физической деятельности, а когда расслабляется, то не менее стрессовым образом через долгое повреждение кожи или бурный секс.
Похоже Кенни был шокирован. Не хотел Мортен, чтобы его мальчик об этом знал. Не сейчас. Объяснять, что и как да почему. Это всегда его утомляло, а посему проще заниматься своими удовольствиями наедине с самим собой и чтобы никто не знал.
- А зачем ты дышишь или ешь? Зачем слушаешь музыку или рисуешь? Потому что того требует твоё тело, твой мозг, твоя душа. - Вопросами на вопрос, подняв взгляд исподлобья и улыбаясь в хитрой усмешке. Такого объяснения Кеннету должно хватить, ведь он умный мальчик и должен понять, что ответов на личностные удовольствия просто не существует.

______
* Выражение сильного удивления, буквально - Небо и блин!
** Сладкий - обращение к возлюбленному.
*** Проклятье! - более слабое ругательство (с использованием "тысячи"), взамен сатане/черту/дьяволу.

Отредактировано Mårten Åkesson (2016-07-27 18:23:17)

+1

5

Кенни понял абсурдность своего вопроса сразу же, как только его задал. Он уже вообще начал сомневаться в целесообразности своего визита. Мортен и правда неслабо испугался, что и понятно, но ведь нежданный гость не мог предположить, за каким занятием застанет мужчину…
Юноше внезапно подумалось, что все его бывшие врачи, окажись они всей толпой сейчас на крыльце, единогласно признали бы обоих влюблённых сумасшедшими. Исходя из простой логики, что нормальный человек не способен причинить себе боль, даже если ему очень захочется. К счастью, инстинкт самосохранения здорово развит у всех живых тварей. И в первую очередь, как ни странно, бережёт организм от самого обладателя. На самом деле боль, которую тебе причиняет другой, можно легко потерпеть – когда сдаёшь кровь или делаешь татуировку, например; но попробуй взять в руки иголку и вонзить её себе в руку – и ты увидишь, как дрожат держащие её пальцы, как лихорадочно останавливает тебя собственный разум, не позволяя как следует размахнуться. Как только ты переходишь эту грань и начинаешь спокойно кромсать себя любимого лезвием, ты почти официально можешь считать себя чокнутым. По всем законам природы. Уж кто-то, а бывший селфхармер это прекрасно знал.
Поэтому Кенни ненавидел врачей. Им лишь бы клеймо поставить.
- Прости, что напугал, - искренне раскаялся горе-визитёр, - я что-то до жути задолбался днём на работе, вот и решил заскочить сюрпризом, провести с тобой остаток вечера. Я не подумал, что могу тебя побеспокоить… настолько.
Подросток уже бессильно разозлился сам на себя. Серьёзно, не думал он! Если существо по имени Кеннет Колфилд вообще умеет думать, оно должно было сообразить, что его возлюбленный – занятой человек, у которого не так-то много свободного времени, и это ещё мягко сказано. Радостно ворваться в его дом без спроса – с большой вероятностью значит отвлечь его от какого-нибудь важного занятия. Даже если учитывать, что конкретного такого занятия он никак не ожидал.
Искусство шрамирования, к слову, имеет длинную историю и множество поклонников, вплоть до того, что некоторые тату-салоны оказывают подобную услугу, правда, немного другой техникой, но… Шрамы – татуировки жизни, верно? Этим они и превосходят подкожные чернила. То, что творил Мортен, вполне можно считать настоящим искусством… в отличие от хаотичных полос на руках подростка.
А вообще существует такая философия, что человеческое тело – самый прекрасный холст. Прекрасный холст…
Лицо Харона вновь настойчиво всплыло в памяти, как назойливая идея или лёгкая хроническая фобия. Кенни вздрогнул и крепко моргнул, прогоняя воспоминание.
- Будет круто смотреться, когда заживёт, - рискнул он подметить, с неподдельным интересом разглядывая творение. В глубине души юноша как непрошенный гость чувствовал себя несколько неуютно, осознавая всю глубину своей непрошенности. С одной стороны, он не хотел отвлекать возлюбленного от художественного процесса своим присутствием, с другой же, не отказался бы тихо посидеть в стороне и понаблюдать, может, даже помочь, если потребуется.
- Любимый, мне неловко тебя беспокоить, - парень улыбнулся с оттенком виноватой застенчивости на губах, - но… можно, я останусь и… посмотрю?
Ещё давным-давно у Кенни родилась идея покрыть свои шрамы татуировкой. Это решило бы многие проблемы, особенно с длинными рукавами. Но для этого нужно ждать ещё целый год, копить кучу денег… а пока что…
Может, наградить себя новым шрамом, на сей раз – настоящим искусством?

+1

6

- Да ничего. Говорю же - нервишки шалят. Я бы подскочил и от звонка телефона где-нибудь в глубине дома. - Мортен отмахнулся и вновь сосредоточил внимание на обработке лишнего пореза, думая, как бы его обратить в элемент рисунка. Таким образом, он пропустил все внешние колебания юноши, сочащиеся из него даже через мысли и неуютные ощущения. И правильно сделал, иначе бы Мортену очень не понравилось, умей он читать мысли или заметь мельчайшие детали изменения мимики. Но сейчас он был увлечён иным, нежели изучением Кеннета и его реакции на увиденное и узнанное. Часть оной художник уже получил. К тому же огонь, танцующий в старой керосиновой лампе - прямо, как у Харона - играл бликами и тенями на смущённом лице мальчика, утаивая его сомнения и переживания.
- Надеюсь. - Кивнул швед на заверение о крутости и улыбнулся, всё ещё раздумывая над "кляксой". - Тело рисует само себя, так что неизвестно в какую сторону от задуманного в конечном итоге оно поведет свой рисунок. Но это-то мне и нравится - непредсказуемость. - Как неотъемлемая часть его самого. Пусть Мортен и создаёт впечатление суровой стабильности и некоего занудства (в первую очередь у самого себя), его не так-то просто разгадать и уж тем более предугадать его реакции на те или иные вещи. И это не только его собственное мнение, а довольно многочисленное за многие годы общения с ним от тех или иных людей разной степени близости и пересечений. Зато вот сам мужчина может предугадывать многое, ощущение очевидности да предсказуемости и наводит скуку. Наверное, это проблема всех, у кого преобладает абстрактно-логическое мышление. Оно-то и мешает ему полноценно творить. А может и не в этом дело. Однако последующие слова Кеннета его удивили, а это было чуть ли не нонсенсом.
Брови медленно поползли вверх, Мортен оставил в покое ватный окровавленный диск и поднял взгляд на юношу.
- Ты кто такой и где мой Кенни? - Серьёзным низким, чуть сипловатым голосом, уже хмуря брови, от чего вкупе с местным освещением его глаза превратились в пустые чёрные глазницы. - Конечно, можно! - Резко вскинув голову, Мортен оставался всё так же суров. Только теперь на место удивлению пришла толика злости от услышанной глупости. - Ты что решил, что я тебя отсюда погоню? Только потому, что ты увидел это? Ночью в лес? Тебя? Из этого дома? Из твоего дома? - Делая особый акцент на том, что отшельническое жилище Мортена так же принадлежит и Кеннету. - От себя? Что там с тобой на работе сделали, что ты превратился в пугливую ранимую и скромную няшку? - Мужчина усмехнулся, всё так же впившись "чёрными" глазами в лицо возлюбленного, который сейчас немного раздражал подобным столь несвойственным себе поведением, провёл пальцем по свежим ранам и, не моргая, не расцепляя зрительного контакта, облизал окровавленные пальцы левой руки, как никогда свободной от всех бинтов и перчаток - ведь наедине с самим собой ему незачем прятать пентаграмму-шрам, что периодически наполняется новой силой. - Ты уж прости, но лишить себя твоего дерзкого присутствия и всех последующих удовольствий я никак не могу. Если только ты сам не решил сбежать, увидев моё, пожалуй, для большинства людей нестандартное занятие. Вот только всё равно тебя не отпущу, потому что там, - кивнув в сторону чёрного леса, Мортен не отпускал Кеннета, пойманного в ловушку серьёзного взгляда, - куда опаснее, нежели тут. - И он помахал в воздухе окровавленным ножом, аккуратно облизнул его лезвие и оскалился, тут же беззвучно рассмеявшись. - Расслабься. - Мортен потянулся к мальчику и ухватил его за шею, пришлось при этом чуть привстать. Изрезанная нога-холст приятно защипала куда сильнее. - Иди лучше сюда. - Властно приближая лицо Кеннета к себе, он грубо поцеловал его в губы, делясь собственной кровью. - В этом нет ничего особенного, уверяю тебя. Если хочешь, когда-нибудь сделаю и тебе. - Тихо прошептав, художник отпустил мальчика и мягко улыбнулся, облизываясь. - Я жутко скучал и дико рад, что ты нагрянул. Такой сюрприз мне по душе, иначе стал бы я тебе ключ дарить. Всё продумано было давно. - Коротко усмехнувшись, он продолжал улыбаться коварной улыбкой хитреца. А уже через мгновение черты разгладились и сквозь тени можно было прочитать сочащуюся нежность. - Сходи на кухню, разогрей все фрикадельки с картофельной запеканкой, принеси сюда и поедим. Руки только помой. А потом расскажешь, как дела на работе.

Отредактировано Mårten Åkesson (2016-07-29 22:37:54)

+1

7

Услышав в свой адрес пассаж о ранимой няшке, Кенни чуть не фыркнул, вскидывая брови. Вот это прозвище! Да и потом, человек, который только что побывал в неслабом шоке, вполне может себе позволить на мгновение растеряться и ляпнуть какую-нибудь маловразумительную дурь, разве нет? Удивительно, как мало надо живому существу, чтобы пропитаться негативными эмоциями по отношению к сородичу, даже горячо любимому. Юноша усмехнулся, беззлобно, но горько, однако парировать удар отказался. Дневная усталость давала о себе знать, и уж точно не за тем он пришёл, чтобы собачиться.
- На работе меня хорошенько поимели, прямо в мозг, - скорее машинально отозвался несчастный трудяга, гипнотическим взглядом уставившись в лицо мужчине, который совершенно спокойно слизал с собственных пальцев кровь, будто это были кондитерские сливки или заварной крем, может быть, топлёный шоколад – тут уж кто что любит. Вообще Кенни не прочь был бы сам облизать эти пальцы, хе-хе… его взор зацепился на что-то непривычное, выцарапанное на ладони возлюбленного, но детальнее рассмотреть узор парень не мог – всё его внимание сфокусировалось на светлых глазах, которые в этот момент казались тёмными – освещение чудит, наверное – даже темнее, чем у самого Кенни. Казалось, Мортен на самом деле обладал некоей гипнотической силой. Вовсе не обязательно было заверять нежданного гостя, что тот никуда не денется из логова художника – он и в самом деле никуда не денется, манящая близость любимого шведа не оставляла ему никаких шансов.
- Если я куда-нибудь и сбегу, то только в Стокгольм и только вместе с тобой, - с улыбкой, но на полном серьезё заявил пацан, с готовностью отвечая на позыв приблизиться.
Поцелуй вышел солоновато-горячим, с металлическим привкусом крови. Колфилд почувствовал себя вампиром, наслаждающимся восхитительной кровью своей любимой жертвы, пусть и на роль жертвы Мо явно не тянул. Он с удовольствием провёл языком по губам мужчины, собирая остатки алых капель. Разумеется, на вкус кровь не имеет ничего общего со сладкой ересью, в которую её превращают любовные романы с участием вампиров, но она не становится от этого менее восхитительной.
- Я очень хочу, чтобы когда-нибудь ты нарисовал подобный рисунок на мне, - шёпотом, поддерживая тон возлюбленного, ответил Кенни, отлипая наконец от чужого рта. Он произнёс это с абсолютной искренностью, которая прослеживалась и во взгляде его от природы тёмных глаз. Пусть сам подросток – холст уже не свежий, изрядно подпорченный дефектами в виде оставленных лезвием полос, он не отказался бы ощутить себя настоящим произведением искусства в руках умелого талантливого мастера, единственного, которому он доверял настолько, чтобы безоглядно и безбоязненно вверить своё тело.
Всё давно продумано… А Мортен – коварный хитрец.
Кенни улыбнулся и снова бегло клюнул мужчину в губы своими, напоследок запоминая этот необычный кровавый привкус.
- Сейчас всё сделаю, - пообещал он, предвкушая ужин на двоих на крыльце их дома. Рабочая занятость принесла юноше ещё один бонус помимо собственных денег: теперь он не боялся подолгу пропадать вне стен своей комнаты даже вечерами, на все вопросы родителей коротко бурча: работа, то одна, то вторая. Вполне удовлетворяющая всех отговорка.
Вскоре влюбленные уютно устроились в окружении тёмного царства природы, наслаждаясь едой и друг другом. Кенни заряжался необъяснимой теплотой и энергией от самого общества Мо, как от розетки. Чувствовать кожей даже сквозь одежду сидящего рядом любимого человека – что может воодушевить сильнее? Он и не собирался уже жаловаться на работу, с усмешкой отмахнувшись:
- Ерунда, просто люди – идиоты. То есть, я это и так знаю, конечно. Но, видимо, забываю иногда.
Наблюдая за руками Мортена, парень постепенно разглядел наконец рисунок на ладони.
- Пентаграмма? – он осторожной, но твёрдой хваткой придержал запястье художника, пытаясь выгадать наиболее выигрышный угол обзора. – Красиво получилось, - в новой улыбке Кенни сквозили нотки неподдельного восхищения. Ещё один шедевр прячется за перчаткой… Ну, причины легко объяснимы. Для школьного-то учителя.

+1


Вы здесь » SACRAMENTO » Доигранные эпизоды » Сова, открывай! Медведь пришёл! (с)