Вверх Вниз
Это, чёрт возьми, так неправильно. Почему она такая, продолжает жить, будто нет границ, придумали тут глупые люди какие-то правила...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » in this shirt


in this shirt

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

иерусалим | конец августа 2006 года | безвременье

ilda costner & dante moran
http://sd.uploads.ru/AZsTF.png

некоторые поступки и события наших жизней невозможно назвать логически обоснованными. иногда люди ведомы инстинктами, иногда безвольно следуют велению судьбы. бывает, ты ищешь смысл во всём, а можешь пустить жизнь на самотёк. случается жалеть о содеянном или гордиться им.
встречаются люди с трещиной в душе, а быть может и в разуме.

+1

2

tindersticks – put your love in me
если дверь закрывается в самый неподходящий момент, в следующий раз выбирай помещение без дверей. практично и не взвывает разочарования. иерусалим. двадцать четвертое августа. недалеко от центра. после шести вечера пятницы.
каждая заметка как последняя попытка заполнить пробелы, вырезанные ножницами. без аккуратности. вырванные лезвием, спрятанными в одежду; ночной гардероб - надежда на лучшее. да здравствует, вера. шаббат. да здравствует вымирание жизнедеятельности. транспорт останавливается вместе с секундной стрелкой. даже разговоры перестают выливаться водопадом. как будто сотни трупов запираются в своих домах, чтобы читать молитвы. чтобы помешивать закипающий чолнт и обращаться к богу по-свойски. закрывая глаза на прежние ошибки. осуждая любое движение. будь то вверх, будь то камнем в преисподнюю. после шести вечера пятницы даже люди не умирают. по-настоящему не умирают. кто вам сказал, что сердцу разрешено стучать и работать? кто вам сказал, что физика не хочется спорить насчет не сдвигающего с места тела любой величины и веса. шалом шаббат. шалом.

разрыв.
шломи, где ты? шломи.
разбитый корабль ломится из картины в детскую комнату, затапливая океаном все вокруг. ночной кошмар - открыть глаза, ощущая себя в земле. как птицы склевывают мертвое тело хлебом. как развернутый самолет несется от эпицентра ядерной катастрофы. так и мы, никогда не лежавшие под осколками, начинаем отсчет. словно в первый раз. рассчитывая на спасение.

в могиле, ильда. давно.
темная обволакивающая пустота стучится в твою дверь и словно ни одного дворецкого, чтобы открыть. впустить. предложить кофе. небесное тело, оставляющее след на каждом, кто дотронется нечаянно и потом утихнет. небесное тело несется кометой в центр мишени; вытирай теперь хлопком слезы. вытирая остатки надежных щитов, разбросанных по округе. сколько их?

возвращайся, шломи.
было бы куда.

разрыв.
находка для всех оплакивающих и терзающих себя жертвами; очень мало погибших, но среди них всегда есть кто-то, кто был тебе особенно дорог. кто в предрассветной тишине напевал джо дассэна и не боялся шагнуть в пропасть только потому, что до подвесного моста не рукой подать. куклы вуду замыкают свой тешащийся хоровод чучелом с его именем. кто не смог справиться с безутешностью твоего рассудка? оставляешь подпись, проставляешь штампы. зашивая себя скобами в виноградную лозу, от которой опьянения как не бывало. от которой теперь нет никаких сигналов; ничего не ищи.

не уходи туда.
шломи гахкельбекер.
любимый сын и брат. опора семьи.
хороший солдат.
никогда не сходись с людьми, у которых единственная защита - огонь на поражение. не пересекайся с детьми своих друзей в зоне боевых действий. не обещай, что все обязательно закончится хорошо: ни тем, ни другим. никому. хоронить девятнадцатилетнего мальчишку; хоронить, саморезом себя бичевать. вкалывая нужное количество снотворного, чтобы хоть на минуту выбросить из головы напоследок сказанное. ильда везет тело домой. ильда везет чашу с горечью и несбывшимися обещаниями. закрывает глаза; нет ничего лучше, чем знать, что тебя пока что не убьют. и разрезать яблоки напополам. сочные медовые яблоки. давишься приторностью как в первый раз, чтобы потом оправдываться - они не ворованные. сочные яблоки ее предают; стекающая безрассудность по рукам с ножом, по остаткам сожаления. по молитвам, которые раньше никто не слышал этим привычным голосом. этой нежданной прохладой прямо в лобовое стекло. машина, несущаяся вдаль от мест, где мы все теряли больше, чем сон и спокойствие. машина в будущее; просто в какой-то момент показалось, что больше не нужно душить себя виной. показалось лишь. ильда возвращается в иерусалим, неспособная даже поговорить с ларри по телефону, поговорить с дочерью. баррикады выстроены и обрушены. молчание - золотая жила беспомощности. молчание - все, на что способны герои после сражения. сражения не в их пользу в любом случае.

если вам кажется, что вас бросили - просто выходите гулять по карнизу. отрезвляет и заставляет задуматься о своих вечных несдержанных претензиях к судьбе. ильда любит шаббат, потому что здесь в нем есть какая-то удручающая бедность. не встречать знакомых прохожих, не спотыкаться о ненужные вопросы, расплываясь пятном любезности и забывчивости. растекаясь медленной янтарной смолой. город затихает и даже архангелы не встают в строй, чтобы встречать святилище. чтобы не скатиться по наклонной в чистилище. боже, храни меня. боже, храни всех нас. и если дьявол прознает о том, что некоторые ходят по улицам в этот час - точно поймет, можно собирать армию. безоружную упрямую армию. ильда читает газеты буквально через страницу, натыкаясь на тишину улиц и осуждающие взгляды из окон. ей держать путь сейчас только в одно место, выбранное заранее. телефонным звонком, заказом столика и собственной нервозностью. бледная девушка, бредущая по темному городу. не высохшая скорбь, раскрасневшиеся сутками через трое глаза. кто бы мог подумать, что можно довести себя просто одной единственной сценой. где людям набрать понимания, что война страшна не убитыми, а не случившимися воспоминаниями. кто-то где-то радуется, что их сыновей больше не посылают на смерть, понимая, на самом деле, что это лишь временное явление. апостол бросается в воду, прекрасно зная, что не утонет. апостол брыкается в расставленных сетях и погибает лишь потому, что авторы ловушек чаще всего попадаются в них сами, увлеченные своей гениальностью. апостол возносится к небу и не осуждает тех, кто ходит под его началом теперь. он на коленях. он на кресте. он рвет старые книги, чтобы исписать стены новыми заветами. понятными только вышестоящим. годами шифрующиеся в старой кирпичной кладке; улицы сужаются, меньше места и больше крыс. иерусалим хоть и свят, но грязен, словно израненная проститутка. словно здесь никогда не слышали об искупающей чистоте. костнер пытается скрыться, но все равно натыкается на пару знакомых. атеистов. провокаторов. обычных людей. завязавшийся разговор разбивается об ее чересчур молчаливое помутнение в глазах. помутнение непрекращающегося вранья. держись теперь молодцом и иди дальше; остается совсем немного, чтобы поверить в свой верный путь и хотя бы на секунду забыть то, что еще несколько суток назад казалось таким привычным. внутри черепа все еще громкий шум и сотни из криков. все голоса как на подбор. все выстрелы с меткостью мимо. [нахалат шив’а, 7. тихая грузинская музыка. и мутное вино] девушка как раз заканчивает дочитывать последнее из самой фантастической писанины, с которой ей когда-либо приходилось сталкиваться. заканчивает внутреннюю литературную вакханалию. остается еще один квартал; движение слева - центр города, но слишком хаотичное движение для иерусалима. ильда отрывает взгляд от измусоленной бумаги, оборачивается. тихая теплота америки скатывается к ее ногам красноречивым силуэтом, и если нью-йорк стучится в твою дверь - пора бы поскорее открыть, не слушая возражения святой земли. пропуская их мимо дальними поездами, - моран! - если долго не говорить на английском, получается очень скомканный противоречиями тон. будто бы можно быть неуверенной сразу во всех буквах. во всех слогах. режет слух, как будто не слышала эту речь сотни лет, а ведь только вчера мимо туристов бежала, опаздывая на свою личную каторгу. не ошиблась? точно узнала верно? в мире столько похожих людей на нас, в мире так много случайных недоразумений; всего-то улицу перейти, пустующую улицу. наказать себе не бояться знаменательных встреч, обмена эмоциями. перестать пытаться прятаться от всего в этом мире сразу; так не бывает, иьда, что кому-то дают возможность залечь на дно именно тогда, когда больше всего нужно. он стоит где-то среди своих миров, слишком далеко отсюда. слишком небезопасно, чтобы услышать чужой зов. всего несколько шагов по тропе покаяния; сотни паломников-мучеников каждый шаг по этой земле считают за великое благословение, а она стоит на месте, не решаясь податься вперед. как будто бы каждый человек из ее прошлой жизни - преграда к полному погружению. напоминание о том, что мир все еще нормален, нужно только найти точку опоры; так привыкла за эти два года к каждодневной войне, что здоровая гармония кажется устрашающим памятником всему выжившему. всему живому. ильда костнер переходит улицу; как же здесь до безвольности тихо. хочется удушиться. если измерять все кругами ада, что вполне логично и не кажется таким уж нелепым - это третий. это еще не конец, которому все еще не соизволили благодарно поклониться, - данте, - касается будто фарфора. осторожно, стараясь не напугать, выводя и себя, и его из транса. он пока, все еще, спиной. но слишком узнаваемый. столько лет, столько попыток вспомнить, почему она, все-таки, уехала из америки, если выкинуть к черту профессиональную надобность.  - что ты здесь делаешь? - на улицах иерусалима, в вечер пятницы. в одинокий шаббат. кто гуляет здесь после захода солнца. кто ищет здесь вдохновение? ни один действительно нормальный человек. правда, все мы совершенно чуть-чуть дикие. английский все еще коробит слух, отзываясь эхом словно, напоминая, что здесь приемлем только один язык. язык разговора с господом.

Отредактировано Ilda Costner (2016-08-21 19:04:59)

+1

3

iamx – avalanchesглаза закрыты, пульс ровный. диафрагма движется ритмично, в отличие от будто в страхе дрожащей при вибрации ткани, надетой поверх. затылок упирается в мягкий подголовник кресла, ремень чуть сильнее, чем хотелось бы, стягивает тазовые кости, врезается в кожу. не успел поправить. сосед чинно уткнулся в газету, подёргивая ногой. не вижу, но ощущаю его движения. он бывалый, впрочем и мне не привыкать. желудок неприятно жжёт, губа изнутри съедена до крови. здесь налицо не страх полёта, а страх приземления.
сознание окутывают образы не выдуманных людей. едва различимые, но в таком количестве, что превратились в зыбучую вязкую туманность. главное не открывать глаза, позволить им барахтаться вокруг, но запретить проникать глубже, цепляться тонкими острыми колючками, подавать голос. с ними дискомфортно, однако без них быстрее съедают сомнения. что я делаю? зачем лечу туда?
зал ожидания встречает фальшивой прохладой, томно вздыхающими или совершенно беззвучными пассажирами, неопознанными чемоданами, бригадами суровых, едва заметно вялых защитников. им я кажусь слишком слащавым, слишком тощим и невинным на первый взгляд. не сговариваясь, идут в мою сторону, как одно многоногое существо с хриплым, ужасающе неприветливым голосом. задерживают, осматривают, щупают. спасибо, что внутрь не залезают. мерзко. скорее бы в душ, смыть отпечатки, стереть запахи. вернуть себя незапятнанного. вещи в рюкзаке перевёрнуты, разбросаны в беспорядке, где я не могу найти записную книжку с адресом гостиницы. чертыхаюсь, кто-то неодобрительно оборачивается и шикает в ответ.
добраться до Иерусалима – очередная пытка. маршрутка набита битком, ни одного англоговорящего. все люди здесь словно для того, чтобы с самого начала показать картину местного общества. я не расист. но мне хочется проломить лбом плотное стекло и вывалиться на пыльную дорогу вместе с вещами.
город настолько чужой, что хуже не придумаешь. и как только угораздило принять это решение?
бывал в индийских трущобах, португальских фавелах, китайских провинциях, японских миллионниках, африканских поселениях.. всему был повод, каждому шагу полагалась причина. здесь я совершенно бессмысленный. транспорт выплёвывает местных на жаркую улицу, а меня в салоне задерживает непреодолимое желание сделать свободный вдох. показываю водителю на карте свою гостиницу, прошу помощи, но тот крутит головой и выталкивает следом за смуглыми соседями.
я один. так бывает всегда, но в этот раз даже привычная туманность не защищает меня, чувства ошарашивают. улица врывается в сознание сумасшедшей громкостью, потоком незнакомых слов, названий, звуков. тело покрывается испариной, рюкзак становится вдвое тяжелее, кожа саднит. добраться до номера, только бы добраться.
мне помогают вызвать такси. мужчина за рулём ведёт агрессивно и громко задвигает гневные политические речи на ломаном английском, из которого я выуживаю лишь каждое пятое знакомое очертание слова. в ответ киваю (ему не нужен собеседник, нужен слушатель), выгляжу серьёзным и сосредоточенным на карте. тормозит перед малоэтажным зданием на узкой улице. почему на душе так слякотно в этот душный день?
администратор отлично говорит по-английски, приветливо улыбается и предлагает показать комнату. слишком неожиданное радушие настораживает, но я слишком вымотан, чтобы быть бдительным.
душ приравнивается к спасению. включаю холодную воду и подставляю под струю голову, даже не позаботившись о том, чтобы снять рубашку. тонкие змейки проникают под ткань, ползут по шее, между лопаток, заставляя выгибаться. ожил. теперь найду место для раздумий.

несколько дней копаний в себе привели к тому, что я научился отключать разум, дабы оградить его от особо сильных потрясений. дома, в Сакраменто, таким потрясением стала семья. моя малышка пошла в младшую школу, обременив нас с женой новыми заботами. я отвык от забот. нам привычнее было валяться на её крошечной кровати и смотреть в звёздный потолок, разучивать дурацкие стишки и кидаться фрикадельками "пока мама не видит". потрясением стало то, что я впервые за семь лет ощутил груз отцовства. она становилась всё более разумной и серьёзной, необходимо начинать поиск подходов и правильных слов, вникать в проблемы и давать советы.. разве я на такое способен?
сбежал. сбежал за пару недель до начала осени, чтобы поставить себя в ещё более непривычные условия, начать скучать, почувствовать желание быть отцом. потому и туманность так быстро развеялась: эту трудность я должен преодолеть сам.
побывал на море, обошёл десятки ресторанов, познакомился с увлечёнными жизнью в Израиле людьми, попытался их понять. узнал больше об их несчастьях. плакал ночами. но по-настоящему не пропускал через себя, всё ещё ограждая. истории этих людей завораживают, вводят в транс. я бы никогда не смог о них написать.
по возвращении из Тель-Авива обнаружил в своей комнате погром. перешагивая через разбросанные вещи, встал посреди хаоса и непонимающе обернулся на девушку со стойки администратора, что изо всех сил старалась удержать меня от того, чтобы подняться в номер. ей английский давался сложнее, чем сменщице, но мысль донести удалось: "турки из соседнего номера не могли больше терпеть громкое тиканье часов". их я обнаружил в сколотой ударами чего-то тяжёлого раковине. нагрудные часы, которые подарил мне владелец приюта.
девушка удалилась по первой просьбе, я осел на пол и попытался распознать, что чувствую, держа в руках обломки последней связи с детством. злость благоразумно спряталась в закоулках сознания, уступив место горечи и тоске. этих людей давно уже нет в живых, а их ферма, должно быть, превратилась в ранчо или была снесена за ненадобностью. а теперь не стало и последней материальной песчинки, что напоминала мне о них.
я на пределе вежливости постучался в номер. открыл самый низкорослый, но в глубине комнаты виднелись двое пошире да поздоровее. я смотрел в его наглое лицо, сжимая в ладони остатки часов, и вновь анализировал чувства. не обнаружив гнева, решил его воссоздать. коротышка легко позволил мне схватить его за майку, выдирая густые волосы с груди и его с порога. в открытый для потока возмущений рот я засунул чёртовы часы, заставив неприятеля чуть ли не пережёвывать их, пока двое его спутников не схватили меня и не оттащили от него. окроплённый кровью сувенир из прошлого выпал на ковёр, лицо коротышки скривила озлобленная ухмылка.

на бровь наложили несколько швов. из одежды осталась одна лишь рубашка с пятнами крови, которую я всё же выстирал в прачечной вместе с джинсами. документы и деньги остались в сохранности сейфа другой гостиницы.
случилось то, чего я ждал, что было мне нужно. встряска, напоминающая о том, что я жив, что кровь ещё течёт, сердце пляшет, мозг работает. мысль об этом порождала улыбку на разбитых губах. пусть теперь каждый поход в душевую казался испытанием; пусть кожа превратилась в сплошную анти-эрогенную зону, а походка отдалённо напоминала Квазимодо.. я был счастлив. этот город пообещал мне даже больше, чем любой другой. и я начал влюбляться.

мальчишка с улицы предложил услуги проводника за скромную плату: кормёжку и пятьдесят шекелей в день. его вертлявость и неустанный оптимизм заразили меня. он задавал много лишних вопросов, но мне не жалко утолять его интерес. каким-то образом в сорванце я узнавал себя. с его уст часто срывалось позорное "какой же вы глупенький, мистер Моран", обижаться на которое было бы воистину глупо. он смеялся над моими приключениями и заставлял не дышать, пока рассказывает свои. он вдохновлял меня несколько умопомрачительных дней подряд, а потом исчез.
на этот раз, оставшись наедине с собой, я не ощутил пустоту. парень напомнил мне о старых мирах, где прежде удавалось скрываться. и единственное, чего теперь непреодолимо хотелось, – держать кого-нибудь за тёплую родную руку. слоняясь по замысловатым лабиринтам дворов, я не боялся потерять дорогу обратно. страх теперь вообще перестал быть сопровождающим, эволюционировал в движущую энергию. помню, что-то привлекло меня на верхнем этаже дома, мимо которого проносили ноги поздним вечером. свет здесь поглощался традициями, лишь стёкла домов мерцали тёплыми огнями свечей. то ли это была удивительная тень, отброшенная на потрескавшуюся стену, то ли мелькнул силуэт знакомый.. я застыл там, посреди тишины и чувствовал, как отовсюду вокруг меня тянутся волны спокойствия и умиротворения. маленькие искрящиеся ниточки выходили из каждой двери, выползали на улицу и растворялись в безмолвии. если включить воображение, можно было различить шёпот тысяч молитв.
лёгкое касание пронзило насквозь. обернувшись, вижу лицо знакомое, но искажённое словно одним только местным воздухом. зачем тебе было окликать меня, Ильда? тебе ведь не меньше мне известна ценность одиночества.
здравствуй. – в моих ушах её голос звучит так, будто его загнали в автоматический переводчик и несколько раз прогнали через разные языковые группы. неуверенно и бессильно. – ещё не нашёл себе оправдание.
неосознанно заглядываю ей за плечо, вижу слабый свет в окне дома через дорогу. там, на столике у окна шелестит страницами незакрытая книга и тлеет надежда на покой. не сдерживаю слабую улыбку.
могу я?.. – шагаю вперёд и не дожидаясь разрешения сталкиваю наши тела в объятия. чувствую острые пальцы на спине, вдыхаю чужой аромат. закрываю глаза. туманность снова со мной.

Отредактировано Dante Moran (2016-08-22 21:50:40)

+1

4

мельница – дорога сна
боже, услышь мой шепот, не оставляй моих бессмысленных воззваний. выпивая твою кровь, в нас остается так мало своей. так мало самостоятельности. в нас теперь никакого стыда перед тем, чтобы восхвалять себя не меньше, чем тебя. боже, слышишь? мы бессовестные рабы своего превосходства над тобой. и чтобы усыпить свою королевскую кровь - даже смерть не поможет. только отрицание искупления. искупления грехов. как тебе такая молитва?
у каждой страны есть своя песня, свой аромат. у каждой страны история вбивается саморезами в бетонную стену - бессмысленно, но упорно. ильда знает, какая песня приходит первой в мысли, но не произносит ни слова без веского повода. золото сыпется с неба пересветами гаснущих фонарей. гаснущих и зажигающихся вновь. очень хочется, чтобы вокруг стало вдруг много людей, чтобы все туристы, верующие, оскверняющие одним мигом заполнили эти маленькие пространства, узкие улицы, исхудавший асфальт. заиграла бы скрипка и ударные, и сотни чужих языков слились в один полигамный шум; ильда не любит оставаться tete-a-tete со своими слабостями и неумением встречать на пороге людей, что сожгли все мосты дотла. так давно, так неразумно. от него веет рассказами тетушки гейджи, вечно забирающая свои четки со стола, посвящала каждую ночь одному из своих любовников. простыням, полувздохам, смертельному влечению. посвящая себя воспоминаниям о них, что сделали ее еще слабее и красноречивее. тетушка гейджи называла их всех одним именем, молилась разным богам и готовила потрясающий тейглах. сахарная жажда; ильда облизывает губы. от него веет чернилами, расслабленностью и билетом на самолет в один конец. если все несчастья собрать в одну мозаику - получится баталия без участников. сражение пустоты. полей и небес. не останавливаясь, взлететь в самый последний момент и разбиться о кинутый кем-то бумеранг. рассыпаться на сотни осколков, чтобы потом особенно-любящий и единственный собирал и плакал. единственный человек на земле. ильда закрывает дубовые двери своей рассудительности, обозначая точку кипения чуть выше, чем следовало. от морана исходит такой холод с теплом перемешанный, что вздрагивать невольно и сжиматься в крошечную петлю остается. мужчина обнимает, и в ильду врезается сразу копна прошлых событий, крики праздников, звон бокалов. взрезается целый грузовик из того, что она, казалось, оставила так далеко. за лесополосами, водными разливами. за отражениями звезд в чьих-то, совсем детских, глазах. признаваясь в любви к мгновению, нужно помнить только одно - мгновение очень быстро растворяется в ничего не понимающих людях. в окружающей злобе. ильда обнимает его в ответ.


[рош а-шана 5763 года от сотворения мира.
седьмое сентября две тысячи второго года.
суббота]

темный автомобиль подъезжает громко; звонок в дверь, телефонный звонок - музыка со всех сторон перекрывает, брыкается, тянется медом в щели. и если здесь кто-нибудь что-нибудь разобьет, ильда взорвется фейерверком и конфетти. как злая ведьма в финале сказки. слишком мало времени, чтобы все успеть - слишком медленная секундная стрелка, чтобы сосредоточиться. семья костнер не празднует рождество, но каждый год в середине осени, в их доме собирается голосящая толпа, чтобы отпраздновать рош-а-ашану - еврейский новый год. чтобы распеть все наперед песни, завесить хрустальную люстру плакатами, и создать атмосферу праздника тем днем, в котором никогда не было толики необычности до этого. каждый год новый день, новый месяц. первый тишрей. стол ломится от яств, от яблок и меда; ильда бегает босиком, встречая друзей, убирая волосы шпильками, ругаясь на иврите на ларри, что он снова куда-то делся. в самый неподходящий момент; бытует мнение, что в той семье все счастливы, где никогда не бывает мирного неба над головой. да будет так.
- милая, я встретил эдинга. он приведет сюда каких-то своих приятелей. писателей. вы должны были пересекаться в редакции.
ильда пропускает мимо ушей, требуя, чтобы муж достал последнюю партию хоменташена из печи. сегодня, конечно, не пурим. но как объяснишь это американцам, что требуют хлеба и зрелищ? предпочтительно еврейского. и если есть оправдания ее кулинарным изыскам всего года в один день, то только в разнице менталитетов. ларри вовремя замолкает, целует ее в макушку; этот парфюм сводит с ума. комом внизу живота. костнер пытается просчитать, но как всегда сбивается на чем-то слишком важном. три. два раз. вроде бы все готово и все, кто хотели - пришли. раздирающий голос офры хазы тихо раздается где-то внутри ее головы, со всех сторон. из всех комнат сразу. последний звонок в дверь; не успевает допеть вместе с офрой.
- шана това, ильда! - эдинг топчется на пороге с большим свертком и двумя почти мальчишками; эдинг улыбается шире атлантического океана, ильда сбрасывает передник, - это данте и бернард. мы сейчас  ведем переговоры насчет поддержки книги данте. я говорил тебе на прошлой неделе, - особенность эдинга - быстро говорить и бегать глазами, быть радостным в любое из времени суток. находить людей среди закрытых дверей и наглухо зацементированных стен. находить и оставлять в своей жизни навсегда; из квартиры сумасшедший аромат свежеиспеченных сладостей. у них мало времени, чтобы узнать друг друга. и еще меньше, чтобы понять, сколько еще предстоит. трое мужчин на пороге. трое мужчин на одну хрупкую и загнанную в прерии. еврейка закатывает глаза, расплываясь в улыбке. расплываясь в скоростной попытке зациклиться на каждом из них взглядом хоть на секунду. оставить след. не забыть никого по именам.
- не стойте на пороге, барух аба! - ильда пропускает их в квартиру, попутно целуя каждого в щеку. нужно всего пару секунд, чтобы выгравировать образы где-то внутри; - данте и бернард, значит, - расценка не задалась с самого начала, а кордиор слишком тесен, чтобы держать их всех здесь до утра, не проводя в эпицентр праздника, - просто какой-то английский фарс.
в пыльный угол шепнуть, не прощаясь.


сбрасывая с себя тень невысказанного, свет забытого. ильда в его лице сейчас читает неизвестные чувства, словно смотрит в эти глаза, как тогда, в первый раз. молчи, данте. молчи и не объясняй. если бы мир крутился только вокруг случайно-встретившихся на улицах двух прохожих, планета слетела бы с орбиты в тот же миг ко всем чертям. кто бы мог подумать, да? только проститься с кровью не на своих руках и уже праздновать в душе предзнаменование встречи. ильда окунается вновь в события десятидневной давности, и чтобы не позволить себе утонуть, хватается за манжеты рубашки морана. единственное, что плохо во впечатлительности - не различать, где выдумка, а где настоящий ад. и тихо шептать себе, что никогда не бывало так страшно, как сейчас. сколько потребуется времени по-настоящему, чтобы позабыть день прекращения огня? сколько еще предстоит увидеть с таким невыносимым безразличием, что будет тошно от самой себя. ильда замерзает, а вечер в иерусалиме всегда теплый. ильда закрывает глаза и вдыхает их встречу в себя. его чистый ответ. его точеную близость. как нерушимо, как неловко мы можем себя вести в присутствии людей, которые не вовремя, но так кстати напоминают нам о том, что жизнь начинается, когда скажешь самому себе истеричное нет на любую фатальность.
- слушай, у меня столик на семь в ресторанчике здесь, недалеко. выпей со мной, пока я еще вообще хоть что-то соображаю, - тихо вспоминать, какого это - постоянно говорить на английском. как вообще можно забыть второй родной язык? вот так родившиеся в америке, предают эту здоровую и сильную страну ради своей исторической родины; без зазрения совести. костнер вновь смотрит прямо в него, как будто пытаясь прорешетить, просверлить насквозь. испытание не из легких, выдержать дотошность чуждых глаз. у него, впрочем-то, могут быть планы; правда, какое ей до этого дело? что умеет делать ильда костнер лучше всего - рушить не свои договоренности, расторгать запланированные жизненные пути и не сожалеть об этом. ухмыляться навстречу поводу быть еще властнее. быть еще нетерпеливее. она решает, что еще больше тактильных связей она до первого бокала не выдержит, и просто делает шаг от него, шаг в сторону места, в которое направлялась изначально. переходит улицу, оборачиваясь, будто дразнясь, - идешь? или останешься здесь в шаббат на растерзание ортодоксам? - это не революция, и даже не попытка запугать. до ресторана рукой подать, можно скрыться в темноте и ждать - выплутает ли он. найдет ли правильную дорогу, захочет ли найти? но костнер просто останавливается на той стороне. ей не хочется пряток, не хочется нитями дергать кукол. решение - следовать за кем-то всегда должно быть самостоятельным, но самым спонтанным из всех. закрыть глаза и не сдаваться. вечер сгущается новым порывом ветра; девушка все еще замерзает, но теперь лишь от ожидания. ожидания правильного ответа.

*тейглах - печенье в сахарном сиропе, напоминающее хворост.
*хоменташен - традиционное блюдо праздника пурима. песочное печенье с медово-ореховой начинкой.
*тишрей - первый месяц еврейского года
*барух аба! - добро пожаловать!
*шана това! - с новым годом!

Отредактировано Ilda Costner (2016-08-23 01:07:58)

+1

5

damien rice – 9 crimes
невежество, которое практикуют многие представители человечества, зачастую вводит в отчаяние других обывателей. и если бы я мог сам себя возненавидеть, обязательно так поступил, едва лишь впервые столкнулся с отсутствием интереса к важным процессам огромного мирового организма. но этого не происходило, а я всю жизнь просто позволял себе плыть по течению, вдаваясь в подробности только самого удивительного и  лично значимого. не зря говорят, что всякий человек, встречающийся на пути, знает то, чего тебе знать не дано, и наоборот. так что я не ставил себе в упрёк это самое невежество, а наслаждался всем новым, что само приходило в руки.
одной такой новинкой много лет назад стала молодая девушка по фамилии Костнер. быт, в который меня занесло буйным ветром с лицом её друга, лишал дара речи на первом же шаге через порог чужого дома. но ветер этот не способен был приучить меня к незатейливой, но чрезвычайно дорогостоящей толерантности: я по-прежнему был глуп и сверкал глазами на всё, что выбивалось за рамки привычного; мог задавать неуместные вопросы, вводя окружающих в транс непонимания. помню, не единожды за спиной у меня звучали подозрения: "и как он вообще стал писателем?" очень просто. у меня к этому делу свой подход, которым вам никогда не прийти в литературу.
когда-то, ещё при царе горохе, мы были молоды и умели хорошо ориентироваться в чувствах, что нынче уже недоступны. если я засыпал, не подумав о том, что дал мне прошедший день и к чему он приведёт, значит мой разум был практически уничтожен его насыщенностью. мы искали смысл во многом, но ещё большее пропускали мимо, как должное, не достойное внимания. нам, ветреным и незаурядным мальчишкам казалось, что всякий наш шаг – прыжок в бесконечность, нарушение границ дозволенного. так, будучи совершенно не обременёнными, мы проводили долгие вечера за бокалами вина и сомнительными диалогами. редакция, стоило нам там появиться, превращалась в шальной кабак, и не многие понимали, за что именно нашим персонам полагалось столько внимания. на глазах окружающих рушились стереотипы о дальновидных, мудрых и интеллигентных писателях, что невероятными усилиями своих необъятных мозгов и бескрайнего опыта чайной ложкой прорывали себе выход в знаменитости. нам же для этого не нужно было даже стараться. мы были талантливы от природы, разумеется, в рамках своих ниш, на что видные и завистливые коллеги смотрели со злобой, но по больше части.. обречённо.
было время плавного подъёма в гору, когда нас познакомили с той еврейской девчонкой, что на долгие годы станет мне призрачным другом. её взгляд нередко навевал воспоминания о маме: ей не составляло труда показывать настоящие эмоции, будь то нежность, снисходительность, терпимость. она, словно сдерживающий фактор, срабатывала буфером между мной и моими несбыточными мечтами о целом мире, а то и вселенной. одной её улыбки хватало, чтобы заставить меня "придержать коней". но как ей удавалось при этом не казаться разрушительной силой, по сей день остаётся загадкой.

наберись я с возрастом немного толерантности, обязательно бы удержался от объятий. в голове так и засело: запрещено прикасаться к еврейской девушке, если вы не её муж. а здесь и сейчас Ильда была не только еврейской девушкой, но и человеком, касаться которого было поистине опасно. невежество привело к тому, что связь, некогда казавшаяся прочнее судового каната, начала стираться в пыль, хоть и не потеряла свою магическую ауру. ведь меня никогда не было рядом, я был тем, кто портит горизонт своей сутулой фигурой только "по праздникам". нащупать мою руку во времена особенно сложные казалось невероятным. думаю, это она понимает, но почему-то всё равно позволяет находится поблизости. так что со мной не так?

наверное, весь мир вокруг нас схлопнулся, раз я смотрю на неё так долго, что челюсти немеют, сомкнутые сильнее обыкновенного. наверное, ничего не имеет значения, кроме её смурного вида, очередной снисходительности в мой адрес. забываю, что первое впечатление всегда обманчиво, когда наконец соображаю, что ей, вероятно, пришлось очень не легко быть здесь в это наполненное кошмарами время. кошмарами, которые никогда не одолеют меня, не проникнут под кожу, не станут неизбежностью существования. кошмары, которые я не смогу с ней разделить. почему тогда меня пробуждают её тихие, но попадающие в самое темечко слова? почему я соглашаюсь следовать за ней?
иду. извини, всё призраки прошлого.
перехожу на её сторону – сторону боли, суровой реальности, страданий; сторону, от которой обыкновенно бегу сломя голову, с которой не хочу встречаться глаза в глаза. я слишком слаб, слишком не научен. зато мои персонажи.. они ведь смогут мне помочь?
шагает в паре метров впереди, не оборачивается, а я вижу, как мы прежде мчались пьяные по улицам Нью-Йорка от воображаемых преследователей, и ей ничего не стоило протянуть назад руку, звонко хохоча, чтобы я попытался в неё вцепиться, но лишь мазнул пальцами по ладони, будто продлевая линию жизни масляной краской. этот контраст сшибает меня с ног, заставляет пошатнуться.
это действительно происходит, Ильда?
наверное, ответ стоит ей ухмылки, которую я не увижу. может быть, со стороны я казался всем шутом, умеющим входить в образы. может быть, никто не воспринимал всерьёз эти замашки с самого детства. но им невдомёк, как сложно порой даётся различить границу между фантазией и реальностью. и сейчас, настороженно ступая в тишине и вечернем сумраке за хрупкой на вид фигурой старой знакомой, я пытался найти зацепки, старался разглядеть правду сквозь свою туманность и её броню. достал из кармана пачку сигарет и через несколько секунд выпустил струйку дыма, мгновенно скрывающуюся за спиной, растворяющуюся в воздухе так неправдоподобно быстро.
самым сложным с ней всегда было начать. с того дня, когда я впервые вымазал губы мёдом в её доме, мы не переставали засыпать друг друга загадками. оставшись тем же мальчишкой в душе, я не старался пережить те чувства, что она дарила. ведь каждое из них было чрезвычайно важным, пусть даже безответное.
а потом узнал о том, что она с ним.
интересно, существует ли где-то вероятность, что мы ничего не знаем друг о друге? в этой вероятности мы вообще не пересекались? так же больно там находиться, как здесь сейчас?

идти и правда недалеко. она открывает скрипучую деревянную дверь и первой входит в ароматное немного душное помещение. на каждом столике горят высокие свечи, но кроме нас здесь не ощущается ни одной живой души. впрочем, можно ли нас считать таковыми?
пожалуй, эта неловкость – высшая кара, что могла настичь меня в чужой стране. я потираю скулу, на которой отчего-то разнылась ссадина, доставшаяся от турок. не хочу, чтобы она всерьёз заметила что-то лишнее, не стоящее разговора, поэтому отставляю свечу немного в сторону, чтобы свет от неё выгодно мерцал на здоровой части лица. едва ли могу смотреть на неё в упор.
как тебе удалось в такой вечер раздобыть столик?
традиции – ещё одна вещь, которую невозможно привить насильно. тем более мне. но я с интересом отношусь к тому, что происходит в этой стране, тем более после всех злоключений, что случились не по вине местных жителей. они-то как раз оказались очень душевными и гостеприимными людьми, готовыми протянуть руку помощь чужестранцу. точно такими, какой в памяти осталась Ильда с её нескончаемыми праздниками и угощениями. что ж, если народ умеет так отчаянно скорбеть, не удивительно, что ему не чуждо радоваться. всему есть место в гармонии.
даже после всего, что здесь натерпелись, город не даёт заскучать, не так ли?
глухой стук сердца. хрупкий бокал вина в руке, терпкость на губах, вино во мне. а на ней вина. расскажи же, Ильда, что ты пережила, дай хоть раз выступить в роли благодарного слушателя.

0

6

Нет игры. В архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » in this shirt