Вверх Вниз
Возможно, когда-нибудь я перестану вести себя, как моральный урод, начну читать правильные книжки, брошу пить и стану бегать по утрам...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Сердца четырех


Сердца четырех

Сообщений 1 страница 11 из 11

1

Кладбище для людей, кладбище для мыслей| 15.09.2016, 30.09.2016 | самое неподходящее, самое подходящее время

Denivel Simon, Chiara Lindqvist.
Билось четыре сердца, осталось только два.

0

2

Всего час назад мою истерику засняли десятки видеокамер и протранслировали по нескольким каналам, но мне все равно. Мне все равно, что за чужим горем принято наблюдать. Мне все равно жалеют меня или осуждают. Мне все равно, что скажут обо мне, и как это будет звучать. Но мне не все равно, что скажут о ней. Мне не все равно, какой будут помнить Джей.
Я знаю, что Джей будут помнить до тех пор, пока фотографии, сделанные ее рукой, будут появляться в каталогах, журналах, на выставках. Но сколько это продлится? И на сколько хватит меня, чтобы сохранять эту память о ней в сердцах других? Хватит ли меня вообще, если учесть зияющую пустоту внутри и желание проследовать за ней на тот свет? Хватит ли меня вообще, когда желание передвигать ноги, перемещаться в пространстве и даже дышать – отсутствует. Хватит ли меня, чтобы видеть лица счастливых людей, в жизни которых ничего не изменилось, не скатилось в пропасть? Как я буду смотреть на тех, кто стал свидетелем краха моей жизни, свидетелем моего отчаяния? И нет, мне не стыдно за свои слезы. Мне не стыдно за свой почти мертвый, потухший взгляд. Мне не стыдно, но…
Жить дальше не хочется. Видеть лица счастливых людей не хочется вдвойне. Я не могу понять, как получилось так, что жизнь вокруг меня продолжается, но я больше не хочу жить. Ощущение примерно такое, словно я стою посреди оживленной толпы абсолютно черно-белая с мертвенно бледным лицом и потухшим взглядом, а люди вокруг меня радуются, смеются, переливаются всеми цветами радуги. Мир не перестал существовать в абсолютном его понимании. Но для меня он больше не имеет значения.
Потому сейчас, когда все уже ушли с кладбища, я сижу на старенькой потрепанной скамейке в той его части, где меня не найдут. По крайней мере, мне так кажется. Сюда не доносятся звуки голосов и автомобилей. Ощущение такое, что воздух тут застыл и не двигается. Атмосфера полного покоя, нарушаемая криками воронов и шелестом крон деревьев. Не слышно ни чужих шагов, ни чужого дыхания. Ничего. Полное одиночество, которое помогает найти выход моему отчаянию в крепко сжатых кулаках и застывших слезах в заплаканных и припухших глазах. Есть только один минус – в полной тишине я гораздо отчетливее слышу ее голос в своей голове. Я гораздо отчетливее слышу это «Я тебя отпускаю», от которого хочется умереть, разбиться в дребезги, стать осколками на этой земле.
Она меня отпустила.
Только до этого привязала так крепко, так прочно, что эти нити (или даже цепи, накинутые на мое сердце) не способна разорвать даже сама смерть. Я была прочно связана с ней при жизни. А теперь я прочно связана с ее смертью. И я сама не дам разорвать эту связь, буду держаться за нее из последних сил, руками и ногами. Я сама буду подливать масла в огонь, заставлять себя чувствовать, страдать больше. Не дам своим эмоциям остыть, только бы чувствовать в себе частичку тебя. Только бы быть ближе.
Интересно, как я выгляжу со стороны на этой обветшалой скамейке в той части кладбища, куда приходят так редко, среди чужих могильных плит и надгробий. Насколько явственно читается отчаяние в моей черной обуви, черных узких джинсах, футболке и кожанке? Настолько же явственно, как до этого в моем черном облике читалось торжество над внешним миром? И сейчас самое время вспомнить, что я выходила замуж в черном платье, словно готовилась стать вдовой уже тогда. Самое время вспомнить, что именно так истолковала этот жест моя мать, хотя сама я подобного смысла не вкладывала. Я просто люблю черный. Но теперь…
Теперь мне кажется, что все приобретает мистический, сакральный смысл. Теперь мне кажется, что я знала о случившемся с самого начала. Мне кажется, что я видела знаки. Кажется, что я создавала их сама, чтобы сделать нашу историю цельной, завершенной, трагичной. В какой-то момент мне даже начинает казаться, что это я виновата в случившемся. Что это я подтолкнула свою жену к краю, к пропасти, а не ее раздвоение личности. Я начинаю думать, что могла предотвратить случившееся, если бы только проснулась в тот момент, когда она уходила. Если бы я задержала ее. Если бы не позволила ей выйти из квартиры и сесть за руль.
Слишком много «если бы»…
Но меня так сильно угнетает осознание того, что я просто ничего не сделала. Я спала. Спала, черт возьми, когда она на огромной скорости въехала в ограждение, а затем вылетела на машине в воду. Я спала. Я не почувствовала.
Как я могла?!
Как я могла, черт возьми?!
Я закидываю ноги на скамейку, поджимаю их под себя и взираю на кладбище вокруг невидящим взглядом, полным то пустоты, то отчаяния. Я настолько погружаюсь в себя и в свои мысли, что даже не замечаю того момента, когда абсолютную тишину кладбища нарушает звук чьих-то шагов.

+1

3

- Девочка моя, как же мне тебя не хватает. Знаю, что прошло достаточно времени, чтобы зализать свои раны, смириться, все забыть и может даже начать все заново. Но я не хочу ничего начинать, меня просто устроило бы продолжение. Новый психотерапевт говорит много чертовски верных вещей, с которыми я не могу спорить. Умом все понимаю, но от этого почему-то не легче. Чувство утраты ушло, как и ушла моя бесконечная любовь. Ты помнишь, как много мы говорили о пустоте? Она вернулась, как только ушли чувства к тебе. И, гребанное пекло, я бы предпочла вечно любить тебя, заполнять себя горем, рыдать от чувства несправедливости, но я не могу это контролировать. Порой думаю, что ничего не могу контролировать. Но довольно о грустном, не все так плохо. С прошлого месяца есть сподвижки, я уже вторую неделю снимаю офис в одном из зданий недалеко от центральных улиц, открываю практику. Я пытаюсь жить новой, обычной, гражданской жизнью, но это с таким трудом выходит, что рука машинально подписала бы новый контракт, будь он у меня на столе. Врач говорит, что следует повременить с этим хотя бы до годовщины твоей смерти. Четыре дня назад я перестала пить таблетки, так что опять сон некудышный. Слышишь? Я слежу за своей речью, как ты всегда и просила. Говорю как чертов зануда. Ты только послушай эти абсолютно лишенные души обороты! – Со смешком вздыхаю.
Надгробная плита была такой же светлой, как в день похорон, на которых мне не удалось побывать. После демобилизации я прихожу сюда каждый месяц, каждое пятнадцатое число. Для меня патологически важны ритуалы, в ранг которых я часто возвожу обычные действия. Чистка зубов, стакан томатного сока, простой трюк с зажигалкой перед использованием, три глубоких вздоха перед первой затяжкой. Все это упорядочивает мою нынешнюю жизнь, дает над ней контроль. Не выполняя ритуал я чувствую себя бессильной. Выполняя, я чувствую контроль. Ботинки, похожие на армейские, темное строгое пальто, брюки и футболка - все это поддавалось контролю, давало уверенность.
Ритуал пятнадцатого числа дает мне контроль над слабеющими чувствами, которые не удается удержать. Фотографии, заметки, воспоминания. Все меркнет, шрамы заживают. Я уже не помню ее запах и какого это – касаться ее. Я хочу больше чувствовать, пусть это будет тяжелое страдание. Но нет, защитный механизм точен как часы. Я начала забывать спустя всего три недели.
- Увидимся через месяц. Надеюсь, тебе нравится в Вальхалле.
Так легче – вести диалог легче, чем сидеть на корточках рядом с плитой и мычать нечто невразумительное, непохожее на человеческую речь. Так лучше – говорить с мертвым, как с живым, а потом просто уходить, будто вы расстались и ничего не должны. Отношения без будущего. Не уверена, что и при ее жизни они имели будущее. Тогда время измерялось никак не годами и даже не месяцами. Условно живые, мы ценили каждый гребанный час.
Ее могила здесь, потому что так было завещано. Чтобы родители могли приходить и оплакивать. Когда мать теряет ребенка, на самом деле умирают двое. Один вынужден терпеть сердцебиение.
Есть какая-то система, план управлением временем. Но я знаю, что оно не точно. Не точно абсолютно. Нельзя контролировать что-то неточное, имеющее отклонения. Как в физическом мире, так и в мире психотерапии – отклонения неконтролируемы. Можно лишь пытаться.
В том столетии обнаружили, что движения небесных тел не столь регулярны, как до этого считалось. Что орбита движения Земли вокруг Солнца меняется из года в год. Ни цезивые часы, ни атомные не могут быть абсолютно точными.
Я совсем не хочу казаться мелочной. Самые точные атомные измерители времени, которые когда-либо конструировались, давали дневную погрешность настолько мелкую, что за триста тысяч лет их ошибка составит не более одной секунды. Никто не спорит с тем, что это очень высокая точность, - было сделано все возможное. Но все же, абсолютная точность не была достигнута.
Мое время сейчас исчислялось неделями с точным планом, который постоянно нарушался, менялся, смещался. Поминутное время, что было на фронте, вдруг исчезло. Времени стало настолько много, что оно потеряло какое-либо значение. Оно было дано для жизни, которую приходилось поддерживать, потому что я попросту на могу умереть. Не имею ни морального, ни физического права.
Закончив свои молчаливые размышления, я поднялась. Ноги ныли от почти полуторачасового сидения на корточках. О прошествии этого времени говорили только затекшие мышцы, но никак не ощущения. Будто только пришла. И совсем не хотелось уходить.
В продолжении череды ритуалов следовало пойти сесть на лавочку, скрутить папиросу, выкурить ее, долго смотреть на мирное небо, после чего пешком идти домой, считая желтые автомобили, которые удастся встретить по пути.
Лавочка оказалась немного занята хрупким белоснежным существом, комком траурного одеяния. Потери – моя специализация. Я четко вижу ее на лице. Даже если бы не видела, не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться. Совсем молодая девушка выглядела овдовевшей.
Я села на другой конец лавочки для исполнения своего ритуала. Пришлось подождать немного, чтобы уловить минуту, когда не будет ветра. Сегодняшний табак - принц Альберт. Самокрутка была готова, я молча скрутила вторую, потом третью. Одна отправилась в портсигар, вторая была подожжена и отправлена в капкан между зубов, третья протянута траурному комку.
- Это лучшее, на что ближайшее время можно рассчитывать.

+2

4

В моей жизни ты была чем-то вроде бури. Ты брала все натиском, силой, грубостью. Всегда получала именно то, что хотела и лишь изредка, словно делая исключение, отдавала что-то взамен. Всегда была такой, какой тебе хотелось быть и никогда такой, какой тебя хотели видеть другие. Не была хорошим человеком, но при этом всегда оставалась чертовски запоминающейся и талантливой. Если у кого-то когда-то и возникали сомнения в том, каким ты являешься человеком, то сомнений на счет своего таланта ты не оставляла никому. Конечно недоброжелатели были. Они находятся всегда и у всякого популярного человека, который хоть изредка мелькает в новостях и чего-то добился. Ты никогда не пыталась засветиться, почувствовать больше популярности или чего-то подобного, у тебя это получалось само собой - без усилий, без напора, абсолютно естественно. Ты не дышала ни кем, но заставляла дышать собой, вбивала себя в чужие легкие, оставляла свой запах на чужих подушках, чужом нижнем белье и запутывала его в чужих волосах. Не принадлежала никому, но любила чтобы принадлежали тебе.
И я принадлежала.
Принадлежала полностью, без остатка, отдаваясь в твои руки, в твою власть. Я дышала тобой. Жила тобой. Думала о тебе. О нас. А теперь мой мир разрушен, вывернут наизнанку и я сижу на его руинах, не зная как быть дальше. Самое паршивое в этом то, что ты сама. Сама разрушила все то, к чему мы так долго шли, чего так долго добивались. Мы шли против системы, против мира. Мы другим и самим себе пытались доказать, что отношения, которые начались с секса, могут быть счастливыми. Мы доказывали каждый день и каждый час, что ворох проблем не причина, чтобы отказаться друг от друга. Мы пытались доказать, что психические отклонения не повод останавливаться, прекращать жить, прятаться в темной норе. Мы искали утешение и находили его в друг друге. Правда там же мы находили боль, страдания, отчаяние. Но ты спасала меня, а я спасала тебя. За девять месяцев (только подумать, всего девять!) мы стали почти единым целым и прошли через столько, сколько иные пары не проходят и за десятилетия. Мы ненавидели, любили, презирали, доверяли. Я не знаю, существуют ли эмоции, к которым мы не успели прикоснуться, которые бы не касались наших отношений.
Теперь, когда тебя не стало, мне не чем дышать.
Мне нечем дышать даже тут, где абсолютно нет конкурентов на тот воздух, который я втягиваю глубоко в свои легкие рваными порциями. Мне душно. Мне сдавливает грудную клетку, давит сердце. Я хочу свернуться клубком прямо на этой лавочке и выть от боли, которая разрывает меня на неравные, рваные части. Выть от боли, которая вскрывает меня без анестезии. Выть от боли, которая, как мне кажется, никогда не кончится.
Я смотрю прямо перед собой, но вместо кладбища вижу перед собой Джей. Вижу ее худой силуэт, серые взъерошенные волосы, рваную челку, кривую ухмылку на одну сторону. Я вижу, как она тянет ко мне руку. И видение мое такое настоящее, такое естественное, что кажется будто протяни я руку и смогу вложить ее в руку Джей. Это так похоже на правду, но это лишь плод моего больного, изнасилованного бессонницей и истериками мозга.
Иллюзия.
Но я готова уверять, убеждать, клясться, что эта иллюзия зовет меня за собой. И я бы пошла. Я бы пошла, если бы знала куда. Я бы пошла, если бы не была такой трусихой, которая не сможет поступить так, как поступила Джей. Я бы пошла, если бы подсознательно не боялась того, что после смерти больше ничего не будет. В том, чтобы не верить ни в бога, ни в черта, есть один минус - конец означает конец и ничего больше. Никакого ощущения защищенности и мыслей о том, что после смерти нас ждет что-то еще. Я уверена, что ничего нас не ждет. Я уверена, что мы просто закрываем глаза и перестаем существовать. Никакой поэзии и романтики. Для меня смерть есть смерть - полное небытие и отсутствие хоть каких-то ощущений. Поэтому, не смотря на то, что я готова выть от боли, умолять убить меня, лишить чувств, я понимаю, что боюсь смерти. Я боюсь того, что больше никогда не открою глаза, ничего не увижу, не смогу произнести ни слова. Я боюсь, что меня не станет. Мне просто не хватит смелости прикончить себя.
За своими размышлениями я не замечаю не только того, что звенящую тишину рядом со мной разрывают чьи-то шаги, но и то, что кто-то садится рядом со мной на скамейку. В полной прострации я продолжаю смотреть перед собой, потому что там вижу ту, что так сильно люблю. Вижу ту, что оставила меня абсолютно одну в этом полном грязи и желчи мире. Я смотрю одновременно и на нее и сквозь нее.
Виденье исчезает только тогда, когда я слышу голос. Голос слишком реальный, чтобы принадлежать параллельной вселенной или моей разыгравшейся фантазии. Голос вполне живой и женский, хоть и немного грубый, хрипловатый. В другой ситуации я бы отметила, что мне нравятся такие голоса, но сейчас я просто вздрагиваю от неожиданности и инстинктивно сильнее сжимаюсь, стараясь стать более незаметной, хоть и понимаю - меня уже заметили.
Запах дыма, который меня вдруг окружил, становится слишком притягательным, слишком манящим, чтобы я смогла отказаться от протянутой мне самокрутки на женской тонкой ладони. Протягиваю свою дрожащую руку и беру самокрутку тонкими, болезненно бледными пальцами. Мои холодные кончики пальцев невольно касаются чужой раскрытой и теплой ладони, что посылает по телу лишнюю волну дрожи, играя на контрасте. Я стараюсь не смотреть в глаза, когда, зажав самокрутку между искусанными, а оттого покрасневшими губами, тянусь к зажигалке в руках незнакомки. Знакомое чирканье, тлеющая бумага и такое умиротворяющее облачко дыма.
- Спасибо, - это все, на что меня хватает. Это все, что я в состоянии сейчас произнести, чтобы не выглядеть напыщенной, своенравной хамкой. Хотя в самом деле мне без разницы сейчас, как я выгляжу в чужих глазах. Те глаза, в которых я хотела выглядеть лучше, красивее, талантливее и умнее, мертвы.
Затягиваюсь и выпускаю аккуратное мутно-белое облачко дыма. Я люблю дым. Люблю как он кружится, ложится по воздуху, а затем тает, растворяясь, не оставляя после себя ни единого следа, ни единого намека. Мне нравится дым. А еще я как-то абсолютно нелепо думаю, что дым не страдает. Ему все равно.
- Легче не станет? - мой голос дрожит, я едва сдерживаю слезы, сглатывая комок, который так неожиданно, но уже вполне привычно, подступил к горлу, встал поперек, мешая мне и дышать и соображать. Я сама не знаю, почему задаю этот вопрос молодой женщине, которая все еще сидит рядом со мной, неторопливо покуривая. Я лишь мельком бросаю на нее взгляд, безразлично отмечая, что в той жизни, которая была "до", она могла мне понравится. В той жизни, которая убита руками моей жены, я бы постаралась ей понравится, беззастенчиво улыбаясь и мило кокетничая, позволяя понять, что заинтересована. Только не сейчас.
Теперь все по другому.
И даже дрожащая рука, между пальцами которой я придерживаю раскуренную самокрутку, как мне кажется, выглядит иначе. Я не узнаю мир вокруг себя. Я не узнаю саму себя. Да и хочу ли я узнавать? Если бы у меня была возможность, если бы был хоть один шанс, я бы попыталась все изменить.
Но шанса нет.
Нет.

+1

5

Что бы не произошло, человек может полагаться только на свои ощущения и свой опыт. По миру разбросаны грабли, на которые последовательно наступают люди разных времен, слоев, характеров. И даже если тебя предупреждают о боли в переносице, нога, с которой ты встал этим утром, так или иначе окажется на железных зубах. По правилу рычага в следующую секунду деревянная часть ебанет тебя прямо меж глаз. Ты уже слышал об этом, возможно, даже думал как-то обойти. Но ничего не получилось. Ты не уникален. Ты идиот.
Мои грабли не были неожиданностью. Можно сказать, я шла, защищаясь выставив руки вперед. Отчасти это помогло. Не знаю, что бы я делала, ожидая долгой и счастливой жизни. Как ожидают они, как ожидает она.
Я не смотрю на девушку. На то, как она затягивается, вместе с дымом словно втягивая себя и уменьшаясь в размерах. Даже не киваю на вежливое «спасибо», потому что сейчас человеческое общение и теплота ни к чему. Я заметила, как дрогнула ее ледяная рука при секундном прикосновении к моей теплой ладони. Потеря в каждом слове, жесте, вздохе.
Насколько глубоко закопаны мои переживания? Явно глубже, чем ее тело. Поэтому я никак не могу их достать, от чего неделя за неделей становится отвратительнее смотреть на себя каждое чертово утро. От любви до ненависти один шаг только в отношениях с самим собой.
Я скорее представляю, чем чувствую, как при глубоком затягивании дым вместе с воздухом проникает в легкие, выстилает их. Левое скапливает его посередине, потому что не хватает внутренней площади, правому же хватает места, чтобы позволить дыму ковром лечь на полости. У всех в среднем правое легкое больше левого на десять процентов, это определяется анатомически верным решением освободить немного места для сердца. У меня оно больше на двенадцать процентов.
Я только освободила легкие, когда девушка задала свой вопрос.
Эмпатия, непроизвольное вторжение в эмоциональный мир человека, слишком сильное ощущение сочувствия и такого же уровня понимание. Я не удивилась, снова услышав ее голос. Вдыхаю, выдыхаю, все еще смотрю перед собой.
Зачем люди задают вопросы? Чтобы получить ответы, чтобы удостовериться в своей правоте. Большего им не нужно. Эти две группы распадаются на множество видов. Сейчас ответ должен помочь и успокоить. Теперь мой вопрос: есть ли у меня на это силы?
- Станет, обязательно станет, - я все еще смотрю вдаль, на которой, словно кочки на болоте, рассыпаны могильные плиты. Тысячи людей, которым уже все равно. – Сразу, как уйдет чувство вины, как придет понимание, что нельзя ничего контролировать. Легче станет, другой вопрос – когда. Через три недели, три, тридцать лет. Случается порой, становится легче только в таком же положении. Горизонтальном, - кивком указываю на могилы. Оказалось, что сил действительно недостаточно для того, чтобы кому-то помочь. Помочь хотя бы себе.
- Нет ничего более естественного смерти, даже если это преждевременная и не естественная смерть. Сейчас скорбь это культ. Фотографии, видео, твиттер – от человека остается слишком много. Правильно иметь только одну возможность о нем вспоминать – здесь. За воротами кладбища заканчивается его жизнь и начинается твоя, - я резко замолкаю, продолжая курить и не намереваясь сказать что-то еще. Речь звучит незаконченной, недосказанность какое-то время скорбно висит в воздухе.
Моя объективность в этом вопросе может вернуться только в кабинете. Здесь, на территории ее жизни, я рассуждаю только по согласованию со своими личными переживаниями. Здесь нет места профессионализму. Мне не нужны фотографии и письма, потому что я сразу вспоминаю все, находясь здесь. С каждым визитом воспоминания не блекнут, они становятся незначительнее, больше не хочется разорвать себе глотку и вынуть эту любовь. В какой-то из вздохов она вышла вместе с дымом, но подобно ему же малая часть осела где-то внутри ядом, который будет медленно меня убивать. Медленно, как время.
Смотрю на наручные часы, отмечая, что пора идти, иначе ритуал затянется.
- Если не станет легче, приходите, - уже встав, протягиваю девушке визитку, которую она берет на чистом автоматизме. Стандартный размер, строгий шрифт и матовый серый цвет. Номер приемной, адрес, имя и должность.
Скорее медленное опускание головы, нежели кивок. Выбрасываю очень короткий окурок в урну и удаляюсь считать свои желтые автомобили по пути домой.
Траурный комок остается за спиной, кованые ворота остаются за спиной, а вместе с ними и целая жизнь, которая никогда не повторится. Перерождение – финальная черта на пути скорби.

+1

6

Лед в моей душе. Лед на кончиках моих пальцев. Иней на кончиках моих ресниц. Все это конечно только иллюзия. На самом деле ничего этого нет, но ощущение такое, что есть. В Сакраменто не бывает настолько холодно, чтобы можно было покрыться инеем. Зато бывает холодно настолько, что сердце покрывается коркой льда, а в нем идет снег. Не тот пушистых снег, который каждый мечтает увидеть на рождество. А тот снег, который бывает колким, жестким. Снег, который неприятно касается замерзших щек, когда ты торопливо идешь по улице, чтобы скорее попасть домой. Я помню снег по тем временам, когда жила в Париже.И именно поэтому у меня нет сомнения в том, что ощущения в моей душе это колючий, ранящий снег, от которого все замерзает, если, не умирая, то впадая в состояние сна.И я кусаю губу почти до крови, когда голос с другой стороны скамейки говорит мне о том, что легче обязательно станет. Я сжимаю самокрутку между пальцами так, что мне становится больно, а пальцы краснеют. Описать мои чувства в этот момент просто невозможно, но я могу сравнить это с тем, что мое заснеженное сердце полили холодной водой, а потом выставили на улицу.
Холодно.
Невыносимо.
Больно.
Я хочу зарыдать, завыть в голос, но у меня больше нет слез. По крайней мере, сейчас. Я хочу плакать, но не плачу. Я хочу сорваться, закричать, но молчу. Я хочу попросить тебя заткнуться, не говорить мне всего этого. Я хочу попросить тебя пойти на хер вместе со своими нравоучениями, но не могу раскрыть даже рта. Ты режешь меня без ножа. Даже не режешь, а рвешь на части. Без анестезии. Да что там без анестезии, даже без местного обезболивающего. Самокрутка не в счет.
И у меня создается такое впечатление, что из предложенных девушкой вариантов мне подходит именно тот, что легче станет только в горизонтальном положении. Мне подходит именно тот вариант, когда я закрою глаза и никогда больше их не открою. Мне подходит именно тот вариант, когда кровь перестанет течь в моих венах, циркулировать, а сердце остановится. Вопрос только в том, как скоро это произойдет.
После очередной затяжки я стискиваю зубы. Стискиваю их так, что болит челюсть. Стискиваю их, чтобы стало легче, но легче не становится. И твои слова вонзаются в мое холодное сердце острыми иглами, пропитанными ядом.О чем ты говоришь, черт возьми?Что ты несешь!Как может волновать твиттер, фейсбук и инстаграмм, когда человека рядом с тобой не стало. И как можно пытаться убедить кого-то только после похорон, что за воротами кладбища начинается его жизнь, а жизнь любимого (или смерть?) остается здесь, между ровными холмиками могил. Мне невыносимо даже думать, что о Джей будут вспоминать только в рамках кладбища, только в какой-то определенный день в году. Мне невыносимо думать, что возвращаться мыслями к нашим счастливым (и не очень) моментам я должна только тут. А там – жить.Если бы у меня были силы. Если бы я была чуть менее заторможенной. Если бы я смогла скультивировать в себе желание пошевелиться, я бы ударила тебя. Но я молчу. Я молчу, давя в себе злобу от услышанных слов.
Неужели ты правда думала, что этим можно утешить?Неужели, когда ты раскрывала рот, то не подозревала, что сказанные тобой слова упадут между нами как камни? Сложно представить, насколько ты черствый человек. Сложно представить, насколько ты высокомерна по отношению к другим.Самокрутка тлеет в пальцах, я делаю еще одну затяжку. И это то единственно, за что я могу быть благодарна. Я и была благодарна, пока ты не начала со мной говорить. Неужели нельзя было сказать что-то другое? Неужели нельзя было не ранить и без того искалеченное сердце?От нахлынувшего гнева я даже чувствую, что все-таки готова врезать тебе промеж глаз, когда ты встаешь и протягиваешь мне визитку. Но вместо этого я почему-то проявляю стойкость и по прежнему дрожащими пальцами забираю кусок картона, на котором напечатана необходимая информация.
Кьяра Линдквист.
Я киваю головой, думая о том, что не хожу к психологам и психотерапевтам. Больше не хожу. Не доверяю. Сложно остаться собой и продолжать доверять, когда происходит то, что было со мной. Сложно. Но гораздо больше воспоминаний об изнасиловании в пятнадцатилетнем возрасте меня калечат воспоминания о моей жене.
Я остаюсь сидеть на лавочке, когда ты уходишь. Более того, я даже испытываю облегчение оттого, что снова осталась одна.
Мне так и надо.
Быть одной.
Но быть одной не получается – еще через пятнадцать минут на мое плечо ложится рука и выводит меня из состояния транса, глубокой задумчивости. Я медленно оборачиваюсь. Слишком медленно для нормального человека. И вижу перед собой Франческу.
Так и знала.


24 сентября 2016 года.
Пустота в моей душе сменяется бурей. Буря сменяется пустотой. Раз за разом. Изо дня в день. Постоянные перепады настроения. Истеричный смех. Рыдания взахлеб под натиском чувств до тех пор, пока я, обессилев, не засыпаю. А потом снова апатия.
Я не хочу ничего делать.
Не хочу шевелиться.
Не хочу никуда ходить.
Я даже дышать не хочу, но перестать не могу. Честно. Я пробовала. Не получилось.
Покончить с собой тоже не получилось, и об этом говорят перебинтованные руки. Покончить с собой не получилось по той простой причине, что если я уйду, то некому будет любить Джей так, как люблю ее я. Если я уйду, то некому будет пересматривать фотографии, сделанные ее руками. Некому будет думать о том, как организовать из них выставку. Мысль о выставке ее фотографий пришла именно тогда, когда по моим рукам текла кровь. Мысль о выставке ее фотографий возникла в голове внезапно, превратилась в идею-фикс и запретила мне умирать. Но только сил делать что-либо у меня нет.
И я не знаю, когда это закончится и закончится ли вообще. Я не знаю насколько реально однажды проснуться и вдруг понять, что ты страдаешь меньше, чем вчера или чем пару недель назад. Возможно, прошло еще просто слишком мало времени. Возможно.
А может быть просто легче не станет никогда.
Я часто кручу в руках визитку той девушки с кладбища, которая возникла так же неожиданно, как и растворилась. Не знаю, почему я ее не выкинула. Но не выкинула. Чуть помятая картонка все еще покоится на моей прикроватной тумбочке рядом с перевернутой фотографией Джей и часами, на которых время замерло в 6:38.
И именно сегодня утром, после очередной бессонной ночи, когда сил лежать в кровати, пытаясь уснуть хотя бы на пару часов, больше нет, я беру в руки мобильный телефон и набираю незнакомый номер.
Узнаю ли я голос?
Узнаю ли я голос человека, который так разозлил меня в день похорон моей любимой женщины?
Узнаю. Я  теперь всегда его узнаю. Я узнаю все, что хоть как-то связано с Джей, даже если эта связь такая вот косвенная, невесомая, почти нереальная, полная иллюзий и самообмана.
После третьего гудка трубку снимают и я, шумно втянув в себя воздух, произношу:
- Тогда на кладбище. Вы дали мне визитку, – секундная заминка. Говорить сложно. Я чувствую, как сдавливает горло, - мы можем увидеться?
Зачем я делаю это? Зачем хочу увидеть человека, который не понравился мне с первого раза? Зачем глупо надеюсь, что эта девушка сможет помочь хоть чем-то.
Да и хочу ли я, чтобы мне помогали?

Отредактировано Denivel Simon (2016-09-14 19:30:43)

+1

7

офис, если понадобится

4-й этаж.
приемная, справа два трехместных дивана.
http://dalance.ru/UserFiles/portfolio/004/628/3048b36422.jpg

кабинет. позади дивана в полутора метрах стена с книжными стеллажами и узким столом, установленным вплотную к стене, стула нет.
http://www.billkooistra.com/images/image-bill_kooistra4.jpg
http://www.billkooistra.com/images/image-kooistra_psychology.jpg

Мой день начался рано. Ряд причин и событий привел меня в офис ранее шести часов. Вместе со мной прибыла и референт. Такова ее работа.
После всего очень сложно дестабилизировать мое эмоциональное состояние, но последнюю неделю оно именно такое – дестабилизированное. У меня не было никогда особенного отношения к детям, сильного желания их завести, воспитывать, растить. Временами, наблюдая за ними, конечно, хотелось какого-то семейного тепла, хотелось испытывать любовь настолько сильную, даже жертвенную. И это оказалось невозможным для меня по нескольким причинам, главным образом из-за бесплодия. Во мне абсолютно нет жизни. Я не так часто вспоминаю об этом. Раньше думать не было времени, а сейчас не хотелось. Но последнюю неделю приходится думать о детях, не с точки зрения воспитания, семьи. Дети-солдаты из Сомали, два не оформившихся ребенка. Беря клиентов, всегда нужно учитывать степень тяжести проблемы и свою эмоциональную готовность. Снова сталкиваться с темой войны оказалось, мягко говоря, неприятно. И я не могу избавиться от противного ощущения, что теперь за каждым моим шагом следит Дядя Сэм. Он только и ждет.
Солнце толком не проснулось, а я уже валюсь с ног от усталости. Потягивая томатный сок, стою у стойки приемной и разговариваю с секретаршей. Рабочий телефон звонит. Она берет трубку, а я удивляюсь, насколько хорошо все слышно. Вспоминаю, понимаю, кто на том конце провода. Жестом указываю на кабинет, в котором на столе без стула установлен телефон.
- Здравствуйте, приемная доктора Линдквист. Я соединю вас, - телефон переключается на другую линию, я беру трубку в кабинете. Доктор Линдквист, звучит очень неправдоподобно. Как не крутись, по душе всегда останется «капитан».
- Можем. Тридцатое число, четыре часа, адрес есть на визитке. Или вас интересует неформальная обстановка? – Зачем я это спрашиваю, зачем подхожу ближе, зачем вообще взяла трубку? Ответ кроется глубже, чем я сама могу вскопать. Наконец что-то из нормального мира, проблемы белого человека, которого не вербовали бойцом в семь лет, не заставляли убивать и не держали под прицелом, чтобы побега не было в мыслях. Невесомая связь, потому что мы встретились на кладбище в условно важный для обеих день. Все может быть, но правдоподобно и наиболее вероятно – чувство вины.
Умей разделять, умей не сравнивать. Сотни самоубийств, тысячи причин. Солдат, не выдержавший груза памяти о том, что делал; мать, которая не смирилась с потерей ребенка, больного раком; любовница, которая угрожала расправой над собой, если он не бросит жену, но не рассчитала дозировку таблеток; непризнанный гений, у которого обнаружилась склонность к этому еще в юношестве. Каждый случай уникален, каждый имеет историю, подоплеку. И их нельзя сравнивать. Тысячи потерь, миллионы причин. Нельзя мыслить в масштабе планеты, страны, штата. Каждая жизнь важна, каждая смерть важна. Все зависит от того, как близко ты успел подойти. Я подошла слишком близко, та девушка тоже была вплотную.
Неделю назад я возвращалась мыслями к этой девушке, но с трудом могла вспомнить то, что наговорила. Плюя со своей колокольни, терзаемая старой скорбью, едва ли могла утешить хоть на йоту. Это чувство пришло ко мне спустя два дня, когда память в глубоком сне вернула меня на кладбище посреди дня. Каким же надо быть кретином, чтобы так выражаться. Я бы порвала глотку, не раздумывая, если бы в тот самый день похорон, который я пропустила, кто-то сказал мне «смерть это естественно, продолжай жить своей жизнью». После этого я начала на себя злиться, потому что помочь – самое малое, что я могу. Но я не помогла. А потом появились эти дети, не осталось места для проблем потерь.
И сейчас оно резко появилось, я чувствую это расширение, свободный угол, красный угол, который создан для утешения и помощи.
В одну секунду этот звонок стал для меня очень важным.
- Вы еще здесь?

+1

8

Упс.
Какой же надо быть дурой, чтобы не сообразить, что у девушки (или скорее женщины?), которая оставила мне свою визитку в самый черный день в моей жизни, будет секретарь. В первую секунду мне становится дико неловко, а потом я вспоминаю, что такие мелочи жизни как неловкость не имеют для меня значения. Уже не имеют.
Слишком много всего произошло за последнее время, чтобы я могла полноценно, как раньше, переживать из-за такой глупости и чувствовать себя по этому поводу полной дурой. Слишком много всего произошло, и именно по этой причине я прижимаю трубку мобильного телефона к уху, чтобы набраться сил и продолжить этот разговор. Надо сказать, что после смерти Джей я очень мало говорила в принципе, а с незнакомыми людьми и того меньше. Поэтому сейчас мне приходилось прикладывать усилия и проявлять стойкость, чтобы не положить трубку. Чтобы не сорваться.
– Да, здесь, – горло пересыхает и голос звучит глухо, как-то нелепо, абсолютно не так, как должен звучать. Но видимо ситуация располагает только к такому звучанию. Ощущение, что с 13 сентября мой голос просто выцвел, потерял все краски и привлекательность, стал серым и скучным. Если честно, я понятия не имею, могу ли придти в кабинет к Кьяре, или мне и в самом деле нужна неформальная обстановка. Я минуту судорожно размышляю на эту тему, а затем делаю вывод, что если встреча будет в каком-нибудь кафе, я могу счесть ее не обязательной, чтобы оправдать себя и не придти. Встреча же в кабинете положит на мои плечи больше ответственности и стремительно срежет возможности от нее уюлить. А так как ответственность это черта характера, которая во мне, кажется, неискоренима, я решаю поставить на нее.
– Приду по адресу, – кротко бросаю я, чтобы не распыляться на лишние слова и не вдаваться в объяснения. К тому же я думаю, что никому мои объяснения и не нужны. Могу оставить их в своей голове слежавшимся комком безумных мыслей.
Тем не менее, мне отчего-то казалось, что тридцатое число далеко. Возможно, слишком далеко, чтобы я снова захотела пойти на прием в поисках помощи. Все же знают, как это бывает. Сначала ты думаешь, что у тебя есть силы. Ты думаешь, что можешь это сделать. И можешь, черт возьми, но только если возможность сделать прямо сейчас! Со временем же закрадываются сомнения в правильности происходящего. Надеюсь, к тридцатому числу я смогу выстоять и убедить себя в необходимости посещения психолога.


Заставить себя оказалось почти непосильной задачей.
Мне не хочется выходить на улицу, не хочется шевелиться, не хочется никого видеть. И по какой-то непонятной даже мне самой причине, я все равно сама напросилась на встречу с психологом, который при первой нашей встрече показался мне… весьма раздражающим. Где в моем поступке логика, я не знаю, но, очевидно, искать ее слишком поздно.Паника внутри меня разрастается, и ощущение такое, словно это лесной пожар, в котором огонь с дерева на дерево перекидывается так быстро и стремительно, поглощая все на своем пути. Языки пламени ласкают мою душу, заставляя меня корчиться от невидимой боли. Я с силой отбрасываю от себя мысль о том, чтобы выпить стаканчик чего-нибудь горячительного перед приемом. Это будет низко. Недостойно. Я сама себе не прощу, если поступлю подобным образом. Хотя соблазн поступить именно так – крайне велик.
Собраться, накрасить глаза (хотя сдается мне, что сделала это абсолютно зря, ведь придется плакать) и выйти из дома мне удается только под натиском своих убеждений. Я каждую минуту повторяю себе, что должна это сделать, хотя сама не понимаю, зачем подписалась на такую пытку. У меня нет уверенности, что я смогу говорить о Джей, не впадая в истерику. У меня вообще нет уверенности, что я смогу говорить о ней. Ведь каждый раз, когда я пытаюсь произнести ее имя, внутри меня просыпается буря. Ураган эмоций. Болезненных воспоминаний, которые сильно ранят, вскрывают только заросшие раны и заставляют их кровоточить.
Когда я впервые за несколько дней оказываюсь на улице, то мне даже не приходит в голову мысль перевести взгляд на голубое небо, насладиться его красотой и спокойствием. Я просто подхожу к злосчастной машине, которую мне подарила моя уже мертвая жена, сажусь на пассажирское сидение и буквально без слов объясняю водителю, куда мне надо – просто протягиваю визитку. Девушка рядом старается не смотреть на меня с сочувствием. Она вообще старается на меня не смотреть. И в этом мы солидарны.
Я захожу в приемную без пяти четыре и обвожу взглядом помещение. Передо мной возникает лицо секретаря, и я пытаюсь улыбнуться, но выходит как-то откровенно криво и вымученно, а потому я оставляю правила приличия и улыбка на моих губах тут же потухает, сменяясь безразличием. Девушка предлагает присесть, пока она сообщит доктору, что я пришла. Я пользуюсь предложением и приземляюсь на диван, привычно закидывая ногу на ногу. И это не попытка выглядеть лучше – привычка. Привычка в любой момент своей жизни казаться красивой, подсознательно ожидая, что где-нибудь из-за угла на тебя выглянет дуло фотоаппарата, снимая очередной момент твоей жизни.
Неосознанно складываю руки на груди, пряча свои еще совсем свежие шрамы, хотя логично было бы вспомнить, что я в кофте с длинным рукавом и просто так их увидеть невозможно. Ну, конечно, если не обладаешь рентгеновским зрением или чем-то типа того.

+1

9

Выдыхаю долго после того, как в трубке зазвучали однозначные гудки. Монотонный звук успокаивает, приводит мысли в порядок. Так, до тридцатого еще целая уйма времени, чтобы девушка могла затеряться в своих переживаниях. Но у меня не было выбора. Как бы не хотелось, сдвинуть хоть что-то я не могу. К концу месяца она может пройти стадию отрицания, а может остаться ровно на том месте с кладбища. Топтаться и не желать идти дальше.
Когда умер мой человек, мир изменился. Не на кого было обрушить ярость, не на кого было кричать и злиться, кроме себя. Кричать на себя тяжело, а вот злиться получалось отменно. Спустившись по лестнице самобичевания, можно достигнуть состояния абсолютной, перманентной, стерильной пустоты. В ней я провела две недели, ни о чем не волнуясь. В первую очередь – о себе. После прошел шок, пришло осознание содеянного. Я не считаю это случайностью, чаще думаю, что это моих рук дело. Значит, я что-то сделала не так. И это основная ошибка – чувство вины. А потом оно прошло, уступая место растущему чувству жизни. Я видела сотни смертей, но только одна заставила чувствовать себя живой. Мне хочется убивать, помогать, пить и прожечь оставшиеся несколько лет, не вспоминать ни о чем и ни о чем не заботиться. Каждый раз, думая о жизни одним днем, я соглашаюсь. И каждый раз это согласие растягивается на года. И если у меня когда-нибудь выйдет, то, очевидно, в этот момент буду сидеть на героине.
Возвращаясь мыслями к гражданским лицам, я сразу становлюсь серьезнее. Люди, которые ни в чем не виноваты. Люди, которых ни к чему не принуждают. Вольные, свободные, честолюбивые и не ценящие ничего. Счастливые люди в сладком неведении. Самый сложный выбор в их жизнях сводится к тому, положить в чай одну или две ложки сахара. Счастливые, безмятежные. Люди со своими драмами, порой настолько переоцененными, что впору писать по ним эксцентричные пьесы, бульварные повести и пошлые детективы.
Но встречается и другая реальность. Убийства, насилие, детская порнография, поджоги, ограбления, грязные полицейские, алчные врачи. Для меня по уровню ужаса это никак не дойдет до войны, но достаточно ужасно, чтобы проникнуться и сожалеть на коленях об этом мире. Образно и натурально, когда, облаченный в безумие и страх, сидишь у тела товарища, который сражался за свободу. Но не свою. И нужно всегда помнить и знать, что внутри каждого человека идет борьба, о которой неизвестно ничего. И нужно быть обходительным и вежливым, чтобы никто не вспыхнул. Я такой не была пятнадцатого сентября, поэтому делаю громкий вздох и облегченно выдыхаю. Она придет.

Как же чертовски быстро летит время. Я не замечаю двух недель и с удивлением, естественно, образным, вижу на календаре число. В ежедневнике на четыре назначена встреча с той девушкой с кладбища, и я почему-то ее жду. Напряженное утро не дает о себе знать к вечеру. Перерыв в полчаса я трачу на то, чтобы привести мысли в порядок и выбросить из головы все вещи, о которых мне поведали сегодня. Будто побывала в Сьерра-Леоне, слушая очередной сон уже мужчины, у которого не было детства. Без малого прошло пятнадцать лет, а он все также нестабилен. Есть большой прогресс, если можно назвать то, что мы убрали один препарат, прогрессом. В любом случае, мне до такого прогресса еще далеко.
На сеансах я не делаю записей, все упорядочено лежит в голове. Изредка бесшумно работает диктофон, но сейчас он был убран в ящик. Стерильная чистота для стерильных голов. Входя сюда человек должен чувствовать себя в безопасности, потому что кроме него и меня здесь ничего. Ни органики, ни звуков, ни раздражающих вещей интерьера. Зрение должно смотреть внутрь. Из непривычного лишь слабый запах благовония – специальной заранее отгоревшей тонкой, совсем невесомой китайской свечи. Запах еле уловим, к нему быстро привыкаешь и расслабляешься. Можно разложить его на состав, но это не будет иметь значения, самое важное, что он успокаивает, но не опьяняет.
Без десяти я сижу в правом кресле, но это не значит, что и на сеансе будет так. Первое, что нужно сделать человеку – выбрать себе комфортное место. Даже по этому можно многое сказать о его душевном состоянии. Я встаю, прохаживаюсь по кабинету, изредка останавливаюсь у окна и напряженно думаю о смерти. О масштабном понятии этого слова. О куда большем, чем семейные похороны.
Моргана открывает дверь и сообщает, кто пришел. Я с готовностью выхожу из кабинета, чтобы встретить отчего-то особенного пациента. Мне это предстоит узнать для себя.
У нас идентичная цветовая гамма – темная. Девушка в темных джинсах и кофте, я в темных брюках, рубашке и жилете. Единение скорби и ее понимание.
- Здравствуйте, проходите, - отхожу в сторону, чтобы пропустить девушку, имя которой даже не знаю. Ситуация из ряда вон. – Присаживайтесь, где вам удобно, - немного медлю, закрывая дверь, чтобы девушка сама выбрала себе место.
Мы встретились взглядами и у меня внутри все упало. Моментально стало очень больно, голова чуть не пошла кругом и стоило больших усилий взять себя в руки. Исходящие от нее волны мне не нравились. Случай очень тяжелый. Юное сердце разорвано в клочья, я держу в своих руках лоскуты, теплые и липкие. В кармане лежит длинная игла и толстая нить. Все, что мне сейчас нужно – руки, которые не трясутся. В комнате словно стало темнее. Мрачнее. Холоднее.
- Представьтесь, пожалуйста. - Спокойный, в меру тихий, обволакивающий голос.
Теперь моя очередь занять свое место.

Отредактировано Chiara Lindqvist (2016-10-07 17:44:47)

+2

10

Я знаю, что могу уйти в любой момент. Просто встать на ноги, сделать пару шагов, дернуть ручки двери и выйти на улицу. Я знаю, что никто насильно не заставит меня остаться здесь, если я захочу ретироваться. Это успокаивает. Это утешает. Дает иллюзию контроля над ситуацией.
На деле же я ничего не контролирую.
Я поняла, что человек просто не может держать что-то под настоящим контролем в тот день, когда Джей не стало. Если бы человек действительно мог корректировать действия других и менять судьбу - Джей была бы жива. Но ее нет. А все попытки людей делать все так, как хотят они - иллюзия. Самообман. Потому что ничто не бесконечно. Ни у кого нет безграничной власти. И все смертны. Каждый из нас (даже те, кто забыли о том, что в сущности-то они просто люди, а не вершители судеб) обладает ограниченной властью. Судьба вносит свои собственные коррективы в жизни каждого. Не возможно прожить жить, словно идешь от пункта А в пункт Б - без сучка и задоринки. Окружающий мир слишком влияет на эту прямую, меняя ее траекторию.
Но я стараюсь не думать об этом, когда получаю приглашение войти в кабинет Кьяры Линдквист. Хотя неосознанно одергиваю рукава длинной футболки, мысленно никогда не забывая, что на левой руке сияют длинные белые шрамы. Еще совсем свежие. Новые. Чистые. Свидетельства моей жертвенности перед тобой. Свидетельство того, что я готова была уйти следом за тобой. Но передумала. Передумала потому, что не могла позволить тебе умереть во второй раз. Снова.
Ты будешь жить внутри меня, пока бьется мое израненное, покалеченное сердце.
Ты будешь жить даже после своей смерти.
Я взглядом скольжу по черному силуэту Кьяры и вместо приветствия киваю головой. В некоторые мгновения я искренне не понимаю, что вообще тут делаю. И когда мне совсем нестерпимо хочется развернуться и уйти, я все-таки делаю над собой усилие и прохожу дальше. Делаю свой выбор в пользу кресла, которое стоит по правую сторону от меня и присаживаюсь. Раз уж меня просят это сделать. Я вообще отлично умею делать то, что меня просят и быть послушной - сказывается практика существования в роли сабмиссива. И на самом деле в этом еще одна причина, по которой я не могу умереть, но и существовать нормально не могу тоже - команды "умереть" не было. Я не имею права. Просто не имею на это права, потому что вместо этого получила наставление жить дальше. Но как жить дальше, когда в твоей жизни был любимый человек, жена и доминант в одном лице. А теперь всего этого нет.
- Денивел Симон, - представляюсь я ровным спокойным голосом, хотя внутри все стягивается в тугой узел, стоит мне произнести твою фамилию. Нет, не твою. Нашу.
Я не знаю что еще сказать, потому что больше ничего не просили, а потому просто замолкаю и перевожу взгляд на окно. Едва ли на самом деле я вижу, что происходит за ним. Автоматическим жестом поправляю волосы, чем скорее всего выдаю свое беспокойство и растерянное состояние. Гораздо увереннее я бы сейчас чувствовала себя перед десятком направленных на меня объективов, чем перед одним единственным человеком.
Что я вообще здесь делаю?
Хочется встать и уйти.
И именно об этом я спрашиваю:
- Это вообще нормально, что я хочу встать и уйти отсюда? Я не понимаю, что я тут делаю. Не знаю, зачем пришла.

+1

11

- нет игры больше месяца, в архив -

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Сердца четырех