Вверх Вниз
Это, чёрт возьми, так неправильно. Почему она такая, продолжает жить, будто нет границ, придумали тут глупые люди какие-то правила...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » made from broken parts


made from broken parts

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

конец октября 2012, Бостон
http://funkyimg.com/i/2cegB.jpg
[NIC]Aaron O'Reilly[/NIC]
[STA]terrible youths[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2bJQE.png[/AVA]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2c3W6.gif http://funkyimg.com/i/2c3W8.gif[/SGN]
[LZ1]ААРОН О'РЕЙЛИ, 17 y.o.
profession: школьник, барыжит травкой;
fucking sister: Sinead.
[/LZ1]

+1

2

Самое херовое – когда сигаретная бумага липнет к пластырю. Пластырем, грязным, наполовину отклеившимся и перемазанным в темной крови, обклеены пальцы, так, чтобы стянуть края неаккуратно рассеченной кожи. Может быть, следовало смотаться в госпиталь и зашить порезы ловкими руками какой-нибудь молодой медсестрички. А может быть нет, потому что таскаться по больницам каждый раз, когда откуда-нибудь идет кровь – это ебанизм чистой воды. Поэтому, может быть, пошло оно все нахуй? Зажигалка знакомо, натужно скрипит, изрыгая остроконечную полоску пламени; пламя с треском вгрызается в сигаретную бумагу и содержимое, выдающее себя за табак; сигарета липнет к пальцам, к пластырю, пластырь липнет к рассеченной стеклом коже, ты вжимаешься спиной в оконный откос и делаешь затяжку. Табак пахнет кровью и горчит на языке колючим комком; собираешь слюну, перегибаешься наружу и сплевываешь куда-то в темноту заднего дворика.
Лучше.

Еще затяжка; пальцы неприятно, но дежурно ноют, раздражаясь от каждой попытки согнуть их, но хули тебе еще остается делать, не сидеть же, сложа руки на коленках, как выпускница ебаной католической школы на первых в жизни танцах. Холодный воздух стягивает пространство, как вязкая сетка, с улицы несет жженой листвой, бензином и чем-то до омерзения жирным, но табак неплохо перебивает всю эту херню, оставляя после себя только горечь и иллюзию успокоения. Никотин вызывает привыкание, алкоголь вызывает привыкание, наркота вызывает привыкание, секс вызывает привыкание, татуировки вызывают привыкание – нет ничего в этом гребаном мире, что было бы хорошим, но не переходило в разряд зависимости. Глубоко и жадно затягиваешься, наполняя легкие сизым дымом, задерживаешь дыхание, запрокинув голову, и прикрываешь глаза. Три, четыре, пять секунд – дым соскальзывает с губ куцым облаком и улетает куда-то в осенние сумерки.

Вытягиваешь руку, чтобы стряхнуть пепел, но мягкая сигаретная бумага липнет к пальцам, обмотанным пластырем, и сигарета повисает под неестественным углом прямо над двухэтажной бездной. Блядство. Раздраженно встряхиваешь рукой, но ничего не происходит: пальцы ноют, сигарета болтается туда-сюда, туда-сюда, пока, в конце концов, вдруг не отделяется и не летит вниз, на прощание мигнув тебе незатушенным угольком.

- Да еб твою мать! – выдыхаешь сквозь зубы и смотришь на пальцы, но в полумраке тяжело что-то различить, поэтому предпочитаешь решить, что все в порядке. Только вот сигарета улетела в ебеня, значит, тебе нужна новая – шаришь по карманам и взглядом по комнате, но почти сразу замечаешь смятую, пустую красно-белую пачку, валяющуюся возле комода. Ну заебись, значит, это была последняя.

Неохотно сползаешь с подоконника и тащишься вниз по скрипучей лестнице, починить которую не смог бы даже сам бы господь бог, если бы он существовал. Внизу, на кухне, горит свет, шумит вода и мелкий гремит посудой – приободряешься, потому что сигарету можно стрельнуть у него, или отправить в магазин, чтобы притащил пару пачек, потому что нахуя еще младший брат, если его нельзя выпнуть из дома за куревом? Примерно так ты и говоришь всем, кто еще рискует задавать вопросы, и хорошо, что теперь этот долбоеб окончательно вытянулся, и тебя перестали принимать за его мать. Какая блять ты ему мать.

- Малой, есть курить? – окликаешь его, остановившись в проходе и щурясь от яркого света. Только теперь замечаешь, что, видимо, кровь из пальцев и рассеченных костяшек пошла снова, потому что пластырь совсем покраснел и истрепался, но эта информация, в общем, остается не особенно важной. Гораздо важнее, что у Аарона в кармане есть пачка, и раз он по локоть в пене и по уши в посуде, как хороший мальчик, ты возьмешь сигареты сама. Велика сложность.

Подходишь ближе, почти подлезая под локоть, потому что вымахал, блять, и отпихиваешь в сторону руку.
- Да я сама, не отвлекайся блять, - прижимаешься сзади, чтобы не на тебя не лилась вода из раковины, и залезаешь левой, наиболее целой рукой, к нему в передний карман спортивных штанов. Заебись. Дальше – дело техники, пачка оказывается на столе, ты сама прислоняешься к углу столешницы задницей и с наслаждением подкуриваешь, искоса глядя на Аарона.

- Хули ты смотришь? – интересуешься на выдохе, отгораживаясь от мелкого облаком дыма, и неожиданно для себя вдруг замечаешь, что он, твой младший братец, однако уже совсем вырос. И дело даже не в том, что ты ему чуть выше плеча, с этим уже как-то давно пришлось смириться, но не перестать доебываться, а в целом… Ты смотришь: он стал шире в плечах, уверенней в движениях и как-то… да просто старше, сколько ему там лет, уже семнадцать почти, да? Или восемнадцать? Ты смотришь почему-то на шею сзади, и ловишь себя на неожиданном, ебанутом желании коснуться пальцами коротких волос, но тут же кашляющее хмыкаешь и переводишь взгляд на эти самые пальцы и пластыри, которые было бы неплохо заменить. И перестать бить окна руками тоже было бы охуеть как кстати, но с этим у тебя как-то сразу не заладилось.

- А? Не, ниче. Мой давай, не выебывайся, - с привычной лаской огрызаешься, делаешь еще затяжку и отталкиваешься от стола, делая полтора шага к Аарону, чтобы осмотреть его снизу вверх еще раз и выматериться сквозь зубы. Совсем вырос, даже на ребенка почти не тянет, маленький ублюдок; встряхиваешь головой, отвешиваешь ему крепкий нежный подзатыльник, шипишь, трясешь рукой, толкаешь братца в бок, потому что охуел что ли ржать над тобой, и двигаешь к выходу.

- Сгоняй за сигаретами потом, как закончишь, лады? – не слушаешь, что он там пытается возразить, ухмыляешься и демонстрируешь средний палец, перемотанный пластырем. Мелкий и так слишком охуел – при взгляде на него у тебя почти исчезло ощущение, что ты смотришь на маленького, озлобленного щенка. И это бесит.
Вымахал блять, на твою голову.[NIC]Sinead O'Reilly[/NIC][STA]small death[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/2gh6s.jpg[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/2gh6u.jpg
да, это фэм-версия джека
кому-то не похуй?
[/SGN][LZ1]ШИН О'РЕЙЛИ, 32 y.o.
profession: наемный убийца;
brother: Aaron.
[/LZ1]

+2

3

Когда она забрала тебя из приюта ты был совсем щенком, не волчонком даже, нет, просто обычным диким и безмерно борзым ублюдком какой-то чарльзтаунской суки, которую ты никогда не знал и никогда уже не узнаешь. Может быть попади ты в какую-нибудь образцовую семью с глянцевых картинок из проспектов о фостерной системе, ты бы вырос изнеженным, избалованным, но при этом дико любимым псом, которому прощают все его мелкие, незначительные прегрешения вроде изодранного дивана или перевёрнутого навзничь горшка с цветком. Может быть всё сложилось бы совсем иначе - но ты вернулся туда, где когда-то появился на свет, но ты вернулся в Город. В тебе маловато романтики, которую находят в бывшем самом криминальном районе Бостона ёбаные хипстеры из Кембриджа, насмотревшиеся идиотских сопливых фильмов, но ты, в отличие от них, знаешь, что на самом деле представляет из себя этот ирландский мудак с выпавшими от старости зубами.

Тебя воспитывала не Шин, больно ей это надо, тебя воспитывали эти покорёженные временем улицы и извечные драки, и делёжка районов внутри района, и алкоголь, и травка, и лёгкая наркота. После строгости приюта ты наконец почувствовал вкус настоящей свободы; тогда, в самом начале, ты запросто мог бы сторчаться или заполучить лишнюю железную деталь в виде ножа себе под рёбра, но тебя хранила твоя удача и какие-то остатки благоразумия, призывающие тебя не нарываться так сильно, так явно и так часто. Чарльзтаун по образу и подобию своему старался вылепить из тебя наглого и уверенного в себе волчару, сейчас ты застыл где-то на тщательно охраняемой границе, ещё не волк, но уже не щенок. Уже совсем нет.

Странно, что она не заметила. Тебе семнадцать лет, и ты до звона в ушах хочешь свою сестру, она - это всё, что осталось тебе от твоей проёбаной семьи, она - это всё, что у тебя есть, как бы ты ни пытался это отрицать. Ты никогда не был ни к кому привязан настолько как к этой стерве с жёсткой ухмылкой и вечно пьяными тёмными глазами, ты никого так сильно не хотел. Ты бы не рискнул, не поставил бы всё на одну единственную цифру, ты не особо азартный игрок и не веришь в мифическое «всё или ничего», «ничего» тебя совсем не устраивает. Ты бы не рискнул, но ты чувствовал её взгляд вчера - как и лёгкий, заинтересованный запах, разливающийся по кухне вместе с дымом твоих сигарет.

Когда ты спускаешься в гостиную, за окном уже разливаются густые сумерки.

Мерцание телевизора отбрасывает синие, голубые, белые блики на расслабленное лицо твоей сестры, можно было бы подумать, что она смотрит какое-нибудь «В мире животных» или что-нибудь ещё дико познавательное, но ты бросаешь быстрый взгляд на экран и фыркаешь - новости по первому каналу, ну надо же. На диване довольно много места, ты падаешь рядом с Шин, пихаешь её локтем в бок, она раздражённо матерится, но пододвигается. Ты лениво потягиваешься, устраиваясь удобнее, ещё раз косишься на экран, но там как всегда ничего интересного - кого-то убили, кого-то взорвали, что-то украли, кого-то оклеветали, газетчики высасывают подробности и хорошо если из пальца, фотографы охотно демонстрируют кровавые снимки, размазывая по жидкокристаллическому дисплею несчастную девчушку с удавкой на шее и с вываленными прямо на землю внутренностями. «Это уже третье зверское убийство, произошедшее на территории Бостона», говорит диктор хорошо поставленным голосом, «на расследование брошены лучшие силы полиции штата», говорит молоденькая журналистка с места преступления, пытаясь не блевануть от запаха и липкого страха. В городе завёлся маньяк, это так мило, может быть даже объявят какой-нибудь комендантский час, матери будут бояться выпускать из дома своих дочерей - дочери будут сбегать из-под надзора, дочерей будут находить выпотрошенными и совсем-совсем мёртвыми. Какая досада, ты коротко хмыкаешь себе под нос, тянешься за пультом, Шин недовольно бьёт тебя по ладони и шипит от боли - пластыри на её пальцах всё ещё стягивают порезы, ты смеёшься, щуришься в почти полной темноте и видишь выступившую кровь.

Тебе кажется, что ты чувствуешь и металлический запах, и слышишь едва заметно учащённое сердцебиение - своё и Шин, и ваше вместе.

Ты вытягиваешь пачку сигарет из кармана, невольно вспоминая, как это делала она, немного нервно щёлкаешь зажигалкой, подкуривая, огонь жадно вспыхивает на мгновение и остаётся яркой точкой, ты запрокидываешь голову и выдыхаешь густой дым, он поднимается к потолку и тут же рассеивается по комнате. От очередного тычка под рёбра ты уже даже не вздрагиваешь, понятно, что она тоже хочет курить - и купленная специально для неё пачка красного мальборо валяется тут же, на журнальном столике, но какая к чёрту разница. Ты коротко улыбаешься, делаешь ещё одну быструю затяжку и подносишь свою сигарету к её губам - ты чувствуешь её дыхание на кончиках пальцев и чувствуешь её непонимание, готовое вот-вот вылиться в новый подзатыльник.

- Да ладно, тебе же больно, ну, пальцы, - ты пожимаешь плечами, и голос почти не кажется охрипшим, просто чуть ниже положенного, но кто знает, что там положено, тебе ведь семнадцать. Ты не знаешь, чего добиваешься сейчас, может быть просто прощупываешь почву, может быть хочешь убедиться, что тот царапающий шею взгляд тебе не почудился; может быть ты просто хочешь помочь и не хочешь чтобы ей было больно - последняя версия выглядит самой смешной и нелепой.

[NIC]Aaron O'Reilly[/NIC]
[STA]terrible youths[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2bJQE.png[/AVA]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2c3W6.gif http://funkyimg.com/i/2c3W8.gif[/SGN]
[LZ1]ААРОН О'РЕЙЛИ, 17 y.o.
profession: школьник, барыжит травкой;
fucking sister: Sinead.
[/LZ1]

+2

4

Слегка помятая банка из-под пива еще хранит осколки тепла твоих рук, едва заметные вмятины от пальцев и смазанный след крови: блядские порезы никак не желают затягиваться, и это, в общем, ни разу не удивительно – их нужно зашивать или хотя бы не беспокоить, но тебя не прет ни то, ни другое. Ты привыкла жить полноценной жизнью, и какие-то хреновы ограничения мелкой моторики вызывают раздражение, а раздражаться понапрасну все-таки лучше не стоит. Нервы не железные и погибают вот на таких мелочах, вроде покореженных пальцев и не вымытой вовремя тарелки. Хотя с последним мелкий начал справляться – или хотя бы старается не появляться в радиусе видимости, если косячит с домашними делами. Потому что нехуй. У вас тут все по-честному, каждый тянет лямку одинаково, разве что ты приносишь в дом куда больше бабла, но это еще можно списать на жизненный опыт. Ты типа старше Аарона… на сколько? Пятнадцать лет?

Дохуя и больше, если задуматься, но ты не думаешь и даже, кажется, не помнишь, как забываешь, сколько ему лет и сколько тебе самой. Социальные службы, отдавшие брата на твое попечение (с полноценным оформлением опекунства и всей этой ерундой), пришли бы в ужас от того, какое воспитание ты ему давала и даешь. Но не похуй ли – зато мелкий растет самостоятельным человеком, а то, что не метит в стипендиаты Гарварда… Да кому нужны эти блядские дипломы о высшем образовании? Тебе вот точно нет, но если братец захочет, то, конечно, сможет куда-нибудь пробиться. Просто потому что башковитый и упертый, как баран. Гребаный ирландский баран, вас тут целых двое на один дом – такое себе маленькое стадо.

Новая плазма мягко мигает тебе в лицо холодным светом – предыдущую ты прострелила полтора месяца назад, но эта пока остается в целости. Что поделать, работа у тебя нервная, и жизнь, но эти отмазы гораздо лучше заходят, когда их озвучивают какие-нибудь сердобольные знакомые. А у тебя просто тяжелый, взрывной характер; ты сама как чистые сорок пять кило тротила – лучше не трогать без надобности, чтобы не шарахнуло с приличным радиусом. Иногда страдают только оконные стекла и твои руки, а иногда под горячую руку попадают предметы. Или люди, например твой брат, который тогда еще легко отделался переломом носа; к тому же, ты почти сразу его вправила. Нет, социальные службы точно были бы в ужасе.

Но они отъебались от вас давным-давно; последний раз дамочка с маникюром за сотку и в туфлях за косарь появлялась в вашем доме на Жемчужной больше полугода назад для какой-то блядской плановой проверки, но свалила, не раскопав ничего существенного. Ты помнишь, как первое время сучки докапывались до «у ребенка нет игрушек!», и вам пришлось купить какую-то хуйню, а потом убирать ее на чердак до следующего визита. Что сейчас, что тогда, у мелкого совсем иные развлечения, и ты, в общем, довольна тем, во что он вырос. Без пластиковых фигурок спайдермена и прочей херни – но ничего, не выглядит несчастным, наоборот, даже слишком довольным. И это выражение на его смазливой физиономии раздражает тебя исключительно на уровне шутливых инстинктов и желания подъебать, чтобы не расслаблялся.

И ты подъебываешь, раз за разом, мимоходом отмечая, что пацан, в общем, уже очень вырос. Впрочем, ты уже думала об этом.

И думаешь снова, когда слышишь шаги, и долговязая… ладно, уже просто высокая фигура появляется в поле твоего бокового зрения. Не отвлекаешься от экрана, вполуха слушая о том, что там говорят про нового маньяка, и только уголок губ слегка дергается в намеке на усмешку. Такая херня – не твой профиль, тебе так не нравится, но маньяков не любит мафия, а значит, они тоже объявят охоту. И возможно ты примешь в ней участие, возможно успеешь даже повеселиться, медленно выпотрошив выродка, и не потому что хочешь отомстить за убитых девушек – тебе насрать на них точно так же, как и на любого человека на этой гребаной планете. За исключением, может, Аарона, но это уже не относящиеся к делу детали. Ты надеешься, что сможешь поучаствовать в поисках просто потому, что это интересно. Просто потому что чужая жизнь, ускользающая сквозь пальцы – ни с чем несравнимое ощущение, а в данном случае это будет еще и добрым делом. Для Бостона, так что хули нет, ты обязательно подумаешь об этом и переговоришь с парой знающих людей. Может быть даже возьмешь с собой на работу мелкого, должен же он учиться.

Чему-то кроме беспардонности, с которой заваливается рядом и сдвигает тебя в сторону, получая в ответ дежурную пригоршню матов. Но ты освобождаешь больше места, потому что не имеешь ничего против, чтобы он сидел рядом, и краем глаза наблюдаешь за его движениями, чтобы вовремя шлепнуть по руке. Блядство. Вот теперь пластыри точно надо менять, а лучше даже на бинт, чтобы продержать порезы закрытыми хотя бы до утра. И ты, наверное, встанешь минут через несколько, достанешь из аптечки на кухне всю эту херню, обработаешь, перевяжешь, и справишься не хуже какой-нибудь сестрички в госпитале. Кто-то говорил тебе на заре твоей юности, что Город лишает вас возможности выучиться, но учит самым полезным в жизни вещам. Потому что выживать действительно намного полезнее, чем блядская тригонометрия, и пусть только кто-то попробует с этим поспорить.

Запах сигарет свербит в носу, втягиваешь дым полной грудью, кривишь губы и толкаешь братца локтем под ребра. До твоей пачки пиздец как далеко тянуться, а вставать лень, тем более ты так удобно устроилась, что нихуя не собираешься двигаться с места. Но вместо того, чтобы по-человечески передать пачку, Аарон вдруг делает… нечто. Ты не до конца успеваешь понять, почему и какого хуя его подкуренная сигарета оказывается у твоих губ, так близко, что в полумраке можно различить следы слюны на фильтре, и молча переводишь взгляд с жатого табачного уголька на братца. Что за хуйню он творит?

Ты смотришь на него – без яркого освещения черты лица кажутся совсем взрослыми, а пронзительно-голубые, блядские глаза, смотрят прямо на тебя, как будто братец старается не пропустить момент, когда твое недоумение перейдет в раздражение. Его пальцы пахнут табаком и средством для мытья посуды, твои – кровью, запахи перемешиваются в воздухе; ты смотришь на Аарона, опускаешь взгляд на губы, на руки, снова на пальцы, сжимающие сигарету, и через секунду уже готова поклясться на скидочном каталоге ближайшего супермаркета, что прямо сейчас мелкий нихуя не видит в тебе сестру.

Приехали блять. Знаешь этот взгляд, эту неуверенность, спрятанную за небрежностью, и почему-то даже не особо удивляешься: в его возрасте нормально творить херню, а в вашей ебаной семье нормально творить ее всегда. Да и ты не особо старалась ставить какие-то рамки, потому что слишком их ненавидишь; не стеснялась вообще ничего и никогда, так что нет ничего странного в том…

В том, что ты снова смотришь на него так, будто пытаешься беспристрастно оценить, насколько братец вырос. Достаточно ли? Черты лица почти совсем изменились, особенно изгиб губ и линия подбородка, взгляд стал тяжелее и темнее, а вместе с ними время переделало и все остальное, и это остальное тебе… нравится? Да ладно, отрицать очевидное два дня подряд - перебор; внизу живота знакомо, томительно тянет, и ты ухмыляешься в ответ.
Твой ебаный младший брат, Шин.
Твой брат.
Ну пиздец.

Обхватываешь сигарету губами, почти задевая кончики его пальцев, медленно затягиваешься, отстраняешься на пару дюймов и выпускаешь дым вверх, округлив губы. Вообще-то ты могла бы и сама, но тебе хочется проверить, тебе хочется понять и подвести окончательный итог резким росчерком внизу страницы.

«Дорогой дневник, все пошло по пизде. Да и похуй».

- А ты хули такой заботливый? Опять хуйни в школе натворил что ли? – насмешливо интересуешься, бросая быстрый взгляд из-под ресниц; дежурные вопросы идут вразрез с ситуацией, вы слишком близко, чтобы устраивать разбор полетов, но все мыслимые правила такта писались явно не для вашей ебанутой семейки, - Если мне завтра опять позвонит та сука и скажет, что ты барыжил травой на перемене или после уроков отпиздил кого-то ебаной дверцей шкафчика, я тебе таких пиздюлей отвешу…

Угроза вполне реальна, но не потому, что барыжить травой плохо, как и пиздить мелкоту, ровесников и до кого там дотянется твой братец. Плохо попадаться, вы обсуждали этот вопрос не раз и не два, и ничто так не мотивирует работать чисто, как физическое подкрепление. Но вопреки обрисованной перспективе, снова подаешься вперед, обхватываешь фильтр немного влажными губами и делаешь глубокую, медленную затяжку.[NIC]Sinead O'Reilly[/NIC][STA]small death[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/2gh6s.jpg[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/2gh6u.jpg
да, это фэм-версия джека
кому-то не похуй?
[/SGN][LZ1]ШИН О'РЕЙЛИ, 32 y.o.
profession: наемный убийца;
brother: Aaron.
[/LZ1]

+2

5

Бормотание телевизора всё ещё разносится по комнате, сплетаясь с дымом твоих сигарет в причудливые узоры из крови и заглянувшей в Бостон на чай смерти. Тебя каждый раз смешит такой переполох, как будто до этого по улицам не ходили убийцы, воры и насильники, как будто общество способно всколыхнуть только убийство, совершённое с фантазией и искренней преданностью своему делу. Люди боятся маньяков, считая себя безгрешными, считая, что их некому ненавидеть и некому желать их смерти, люди боятся маньяков, считая, что это единственная угроза, нависающая над ними. Ха. Тебе искренне не жаль ни одну из жертв, их фотографии всё ещё небрежно рассыпаны по экрану, ты рассматриваешь искромсанные трупы с расслабленным любопытством, лениво пытаясь осознать, что совсем недавно они были живы. Ты мог даже знать их, мог ходить с ними в один класс по истории или трахать их в грязных туалетах клубов, они могли быть отличницами и серыми мышками, они могли быть совершеннейшими стервами и не вылезать из полицейского участка. Могли мечтать о поступлении в университет или о том, чтобы отсосать кому-нибудь на парковке возле школы, какая в общем-то разница, если теперь этого никогда не случится - интересно, доволен ли убивший их хуев ублюдок? Ты готов поспорить, что да, что именно этого он и хотел, чувствовал себя почти богом, когда перерезал им глотку, одним росчерком ножа уничтожая всё их так и не сбывшееся будущее. Его поймают, конечно, рано или поздно, как ловят каждый раз, но до этого момента город будет охвачен паникой. Полиция сосредоточится на игре в Шерлока Холмса, забывая обо всех тех сотнях, тысячах преступлений, совершающихся ежечасно и уже превратившихся в рутину, хорошее будет время, в том числе и для тебя, и для каждого в Чарльзтауне.

Ты относишься к смерти легко, возможно даже слишком легко чтобы это считалось нормальным, ты думаешь, что любая жизнь, в том числе и твоя, и Шин, может оборваться в любую секунду, так стоит ли из-за этого переживать? И стоит ли переживать из-за убийств, кем бы они ни совершались? Ты знаешь, сколько крови на руках твоей сестры, это наверное должно казаться тебе отвратительным и побуждать немедленно позвонить копам - вместо этого ты учишься стрелять и знаешь, что однажды, когда ты будешь готов, она разрешит тебе помочь ей с очередным заказом. Твоя рука не дрогнет, ты не веришь в священность человеческой жизни, как не веришь и в господа бога, и в дьявола, и в адские муки, это просто работа и кто-то должен её выполнять, так почему бы не ты, раз уж за это хорошо платят?

Шин каждое устранение цели доставляет неприкрытое удовольствие - и вот это уж точно не может быть нормальным, но нахуй эту нормальность, ты с самого первого дня знал, что вы с ней здесь ебанутые на всю голову. И это нормально. Нормально для тебя, нормально для неё, а остальные пусть идут лесом вместе со своими рамками и правилами, ты считаешь себя свободным человеком, а значит можешь делать всё, что тебе захочется - и ты высоко ценишь эту возможность.

Наверное, этот ублюдский маньяк тоже просто использует своё право на свободу и делает то, что хочется ему, причём делает это с таким же искренним удовольствием, с которым ты в эту секунду затягиваешься густым сигаретным дымом, всей кожей чувствуя тепло тела своей сестры совсем близко. Тебе хорошо сейчас, от никотина легко и приятно кружится голова, ты жмуришься и улыбаешься ей в полумраке под слова диктора о том, что у каждой из жертв не хватает одного или двух внутренних органов. Её дыхание обжигающе касается пальцев, ты упрямо ждёшь пока она оценивающе скользит взглядом по твоему лицу, смотрит тебе в глаза - что она хочет там увидеть? Какие вопросы хочет задать и какие ответы хочет услышать? Нет, ты не отступишься, раз затеял этот небольшой эксперимент, да, ты осознаёшь, что происходит и что ты делаешь, как осознаёшь и то, что в лучшем случае она может тебя просто послать. Бормотание телевизора о маньяке отходит даже не на второй, на пятый, на десятый план, ты стараешься казаться спокойным и уверенным, но тебя выдаёт учащённое дыхание и то, как ты нервно облизываешь пересохшие губы. Ну давай, давай, давай, сколько можно, решай, мысли частят и путаются, ты встряхиваешь головой и...

Она чуть подаётся вперёд, обхватывает фильтр губами, почти задевая твои пальцы, ты на мгновение прикрываешь глаза, запоминая это её плавное движение во всех подробностях, дым поднимается к потолку, ты медленно убираешь сигарету, затягиваясь сам; тебе кажется, что ты чувствуешь вкус её губ, но это конечно полный бред, ну что за хуйня у тебя в голове. И что теперь делать дальше? Ты доволен? Где твоё умение импровизировать, Аарон? Свободные спортивные штаны скрывают твоё нарастающее возбуждение, в темноте вообще сложно рассмотреть хоть что-то, только если коснуться, ты зря думаешь сейчас о её ладонях и её пальцах на своём члене, но как можно не думать, как можно не хотеть.

Её голос возвращает тебя в реальность, ты быстро собираешься с мыслями и ухмыляешься, принимая правила, хорошо, она знает, что ты хочешь её, ты знаешь, что она знает - и не возражает, во всяком случае пока. Если бы она была просто очередной девчонкой-недотрогой, которых ты иногда обхаживаешь из спортивного интереса, ты бы уже переходил к активным действиям, понимая, что всё, бастионы девственности сдались, но она твоя сестра и девственностью тут и не пахнет. Пахнет сексом и насмешкой, и сигаретами - и тебе кажется, что это просто идеальное сочетание и не может быть лучше.

- Я не могу просто позаботиться о своей старшей сестре? - ты тихо смеёшься и вскидываешь брови, привычно изображая оскорблённую невинность, - И сколько можно мне эту дверцу припоминать, один раз было считай, а, лучше бы ты так запоминала, чья очередь посуду мыть, - фыркаешь, снова протягивая ей сигарету и жмурясь от прошивающего позвоночник жара, - Пойдём, помогу перебинтовать, забота так забота, - ты киваешь на пропитавшийся кровью пластырь на её пальцах, медленно поднимаясь на ноги и потягиваясь всем телом, на время отгоняя возбуждение.

Почти догоревшая сигарета без каких-либо сожалений летит в чашку из-под кофе, ты не сопливая девчонка чтобы хранить о-боже-мой прикосновение её губ к тонкому бумажному фильтру - особенно учитывая, что похоже ты можешь рассчитывать на что-то большее. Возможно, если бы ты поступил адекватно ситуации и потянулся бы за поцелуем, вы бы уже перешли к этому самому большему, но тебе тоже хочется развлечься и ты думаешь, что ей наверное понравится - потому что она такая же как ты.

[NIC]Aaron O'Reilly[/NIC]
[STA]terrible youths[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2bJQE.png[/AVA]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2c3W6.gif http://funkyimg.com/i/2c3W8.gif[/SGN]
[LZ1]ААРОН О'РЕЙЛИ, 17 y.o.
profession: школьник, барыжит травкой;
fucking sister: Sinead.
[/LZ1]

+2

6

Вы долго привыкали друг к другу, долго притирались и учились доверять, и в этом не было и нет нихуя странного – пятнадцать лет разницы, у каждого своя жизнь, свои взгляды и даже, может, свои блядские ценности. Или их полное отсутствие, к нему тоже нужно было бы привыкать, со всем приходилось считаться даже забивая хуй, чтобы наладить контакт, хотя, если говорить честно, никто из вас не старался. Так, чтобы целенаправленно строить мосты, предлагать что-то, робко контактировать – вы наблюдали друг за другом издалека, как смотрят дикие звери, постепенно приближаясь; ходили кругами, но в конечном итоге получилось то, что получилось. Херовая пастораль, для рекламных буклетов с пропагандой семейных ценностей не пойдет, но на воплощенную американскую мечту тут никто и не рассчитывал. Ты и твой младший брат, который выше тебя на голову в самом блять прямом из смыслах этого слова, живете под одной крышей вот уже почти десять лет, и мысль о том, что тогда не надо было забирать мелкого из приюта, ни разу – нет, без шуток, ни разу не посещала твою отбитую голову. А ведь по статистике, той самой, о которой трещали тетки из службы соцхуйни, каждый приемный родитель, сталкиваясь с проблемами…

Блаблабла блять.
На твое и мелкого счастье, ты ему не родитель. У тебя нет материнского инстинкта, и никогда его не было, даже в раннем детстве, когда девчонки обычно возятся с куклами и баюкают несчастных блохастых кошек. Возможно, именно это помогает тебе хорошо делать свою работу и лишний раз посылать любого, кто вякнет про «женщина дарует жизнь, она не должна ее отнимать», в пешее путешествие до ближайшего хуя. Ну не заладилось с первым блять, зато неплохо получается со вторым, и вряд ли кто-то сможет упрекнуть тебя в женской сентиментальности или излишней мягкости. Вообще очень сложно упрекать человека, когда он целится тебе в голову.

На твое и мелкого счастье, он никогда не пытался видеть в тебе исполняющую обязанности матери, а ты и не пыталась их исполнять. Целовать в лоб перед сном, спрашивать про уроки и девчонок, которые ему нравится, волноваться, печь плюшки, устраивать вечеринки на дни рождения и хер знает, что там еще обычно делают матери – не с чем сравнивать, опыта у тебя в этом примерно столько же, сколько у Аарона, то есть чуть больше, чем нет совсем. И весь этот опыт сводится к тому, чего делать лучше не надо, типа как не надо швыряться сковородками, пиздить ребенка за волосы об стенку и истерично орать, что он украл деньги.

Он никогда не пытался видеть в тебе мать – а может и сестру, потому что это вы тоже вряд ли себе представляете. Может быть, поэтому братец смотрит на тебя так, нервно облизывая губы, а ты втягиваешь его запах короткими вдохами, ощущая солоноватую горечь на языке, и то, как все сильнее хочется свести колени. Блядство.

Может быть, надо было вести себя иначе, может надо было очерчивать границы и стыдливо прикрываться, может надо было не водить в дом мужиков и девонек, ну или хотя бы не трахаться с ними, когда мелкий в соседней комнате. Может, надо было пресекать панибратство и не относиться к Аарону, как к равному – он же все-таки ребенок, и прятать от него свои вредные привычки и матом блять еще не ругаться.

Кто знает, где и что пошло не так.
Кто вообще говорит, что что-то пошло не так?

Кто блять сказал, что так не может быть – раз это происходит, значит может, вы ж блять не в фэнтези и ни одного ебаного радужного единорога в радиусе твоего зрения. Только Аарон и его не очень крепкие для тебя сигареты, Аарон и дежурные, насмешливые оправдания, Аарон и его прерывистое дыхание, чуть приоткрытые губы, которыми он зажимает фильтр. Ты кривишься в усмешке, наблюдая, и демонстративно шевелишь поврежденными пальцами, которыми нихуя не можешь мыть эту чертову посуду, поэтому весь объем достается мелкому. И конечно, он недоволен. И конечно, возмущается и треплется о пользе посудомойки.

- Ниче не имею против дверцы, малой, только чтобы не палили, - конечно он пиздится с кем-то на районе и в школе, ты не раз видела следы драк, расцветающие синяками на его лице и алыми каплями на асфальте, но это все не твоего ума дела, ты ему не мать, опять же, чтобы прятался за твою юбку, да и юбок у тебя нет, - Нихуя себе ты щедрый, прям копам что ли попался?

Подъебы выглядят привычной игрой, знакомой вам обоим и заменяющей доверительное общение с ребенком, но фон почти неуловимо меняется, повисает густой тяжестью дыма в воздухе и скользит размытыми бликами экрана по лицам. Ты чувствуешь взгляд почти физически и готова поклясться, что если протянуть руку и коснуться, то нащупаешь стояк. Но нехуй делать братцу такие подарки, у вас тут какое-то в край ебанутое подобие флирта, взаимное прощупывание почвы – а значит гораздо интереснее продолжать играть.

Даже чувствуя, как мышцы лениво сводит от желания, и хочется облизать губы, вздохнуть лишний раз, но вместо этого ты ухмыляешься и с привычной плавной легкостью поднимаешься на ноги, проходя мимо Аарона в сторону кухни. Совсем рядом, как проходила раньше тысячи, миллионы раз, но теперь даже это движение расценивается иначе; ты чувствуешь его запах, его жар, слышишь дыхание, и мысленно обкладываешь братца трехэтажным матом. Вырос блять на твою голову, и как только такое могло получиться. Как из генов вашей общей мамаши и неизвестного тупого хуя, польстившегося на нее, мог получиться вот этот маленький голубоглазый ублюдок, научившийся у тебя каждой из опасно-обаятельных ухмылок? Ебаная молодая копия ростом в шесть футов и сколько-там-дюймов и с парой дополнительных внешних деталей.

Задеваешь выключатель худым бедром, свет вспыхивает одной неяркой лампой под потолком, но все равно это слишком резкий переход от недавней темноты, и приходится морщиться, щуриться, превращая глаза в две черные щели. Бинты, пластыри и прочая херня – в ящике кухонного гарнитура, купленного три года назад и потому еще почти нового; подходишь к нему, шаркая по полу подошвами черных кед и по пути разматывая грязные липкие полоски.

Пять порезов: три на правой руке, два на левой; один уже совсем затянулся, два покрылись первой, хрупкой корочкой, но остальные продолжают кровоточить, упрямо действуя тебе на нервы. Объективно – не лучшая твоя форма для того, чтобы трахаться со своим младшим братом. Объективно – похуй, и вообще, никто не говорит, что ты будешь с ним трахаться.
Ты вообще не особенно любишь говорить, когда можно делать.

Но пока у вас тут игра в родственные отношения; Аарон заходит на кухню, когда ты успеваешь быстро стереть кровь с пальцев какой-то антибактериальной салфеткой и вытащить первую полоску пластыря, залепляя ей порез. Ты слышишь шаги за спиной, хмыкаешь и дергаешь плечом, не поворачивая головы; ты можешь справиться со всей этой херней и сама, но раз Аарон хочет…

Раз вы оба хотите.[NIC]Sinead O'Reilly[/NIC][STA]small death[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/2gh6s.jpg[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/2gh6u.jpg
да, это фэм-версия джека
кому-то не похуй?
[/SGN][LZ1]ШИН О'РЕЙЛИ, 32 y.o.
profession: наемный убийца;
brother: Aaron.
[/LZ1]

+2

7

Сигарета ещё только догорает, тихо шипит раскалённым углём в надколотой чашке с остатками кофе, а тебе уже снова хочется курить, ты насквозь пропитался дымом за последние пару лет, когда окончательно перестал сдерживать мимолётно возникающие желания - тебе хочется курить и ты куришь, хочется пить и ты пьёшь, хочется трахаться и ты трахаешься, какие проблемы? Жизнь блять прекрасна и удивительна пока в ней существуют пачки лаки страйка, бутылки джеймисона и стонущие от каждого прикосновения девушки, это твоя жизненная философия, если можно так сказать о чём-то, о чём ты никогда не задумывался - ты просто живёшь и у тебя это охуенно получается.

На улицах родного района ты учишься тому, что для вас нет ничего невозможного и не существует никаких рамок, которые придумали тупые пуританские янки - понаписали тысячи законов, сделали миллионы приписок мелким шрифтом и лишили себя самой возможности по-настоящему жить и дышать полной грудью. Воздух в Чарльзтауне до сих пор пахнет смертью, его нужно вдыхать осторожно, любое неверное движение - и ты обзаведёшься новым росчерком шрама, если вообще выживешь; тонкая грань отделяет своих от чужих и если чужих видно сразу и издалека, то чтобы стать своим нужно очень постараться. Ты не жил здесь с рождения и тебе пришлось нелегко - двенадцатилетний пацан, доказывающий своё право на существование в грязных трущобах Города, разве не смешно? У тебя бы не получилось, если бы не везение, концентратом растворённое в твоей крови - ты бы не прижился больше нигде в Бостоне и наверное нигде в целом мире; тебе пиздец как повезло, что Шин дала тебе возможность оказаться на своём месте.

Ты до сих пор не понимаешь, зачем она забрала тебя из приюта, но это всё было так давно, что даже воспоминания о прошлом больше не заставляют тебя просыпаться по ночам в холодном поту - ты врос в этот дом настолько прочно, что ей уже не избавиться от тебя даже если бы она захотела.

Если бы она захотела - она бы пустила пулю тебе в переносицу, но от этого осознания всё становится только интереснее и веселее. Ты уже и сам неплохо стреляешь, пытаясь избавиться от привычки чуть прищуривать левый глаз - рядом с ним, если хорошо приглядеться, можно различить малозаметный след пореза. Ничего серьёзного, обычная драка, но если бы тот уёбок попал осколком бутылки хотя бы на сантиметр правее, ты бы лишился половины своего блядского очарования - так говорила Шин, когда аккуратно зашивала тонкую рану на вашей кухне. Уёбку ты в итоге хорошо так въебал, до сломанной руки и вбитого куда-то в бедро того самого осколка, и поэтому пиздец как разозлился, через пару недель увидев подъезжающий к его дому катафалк. Просто блять какого хуя, какой нахуй несчастный случай, ты блять не сопливый малолетка чтобы повестись на эту хуйню и тебе не нужна её забота или что это нахуй было - ты наорал тогда на неё, разбил ей скулу и следующие пару недель ходил злой и растрёпанный пока не зажил сломанный нос.

Вы, в общем, отлично уживаетесь вместе, похожие намного больше, чем наверное кажется на первый взгляд. Когда вы идёте по пыльным бостонским улицам и ты случайно ловишь ваше отражение в витринах или в окнах проезжающих мимо машин, ты и сам не сразу осознаёшь тот факт, что вот это - твоя сестра. У вас одинаково тонкие кости и светлая кожа, и чёрные волосы, но разве этого достаточно для осознания родства? Но отражения двигаются и в динамике всё становится даже слишком понятно - наглый прищур глаз, полуухмылка, расслабленные, немного ленивые движения полностью уверенных в себе людей, жест, с которым она легко толкает тебя в плечо, а ты демонстративно и очень показательно страдаешь как от жуткой боли. Вас разделяет пятнадцать лет жизни и вы пересекаетесь реже, чем могли бы, у тебя своя компания таких же долбоёбов, готовых угнать тачку или обчистить чей-то дом, но пока неспособных на что-то большее, у неё... Её круг общения намного серьёзнее, если говорить о делах - ты не торопишься знакомиться с её работодателями, тебе пока рано, ты пока не готов, но ты станешь совершеннолетним совсем скоро и вот тогда тебе придётся снова доказывать, чего ты стоишь.

Сколько ты стоишь, Аарон?
А сколько стоит она?

Ты пожимаешь плечами, привычно пряча руки в карманы спортивных штанов и немного сутулясь, вы же тут все делаете вид, что всё идёт как обычно, верно? Притворяетесь, что ничего не происходит и ты действительно просто поддался неожиданному порыву позаботиться о своей старшей сестре, и это вообще не у тебя стоит, и не от неё пахнет желанием, не-не, это всё не вы, как можно такое подумать. Ты изо всех сил стараешься не думать о сексе, но вся её фигура заставляет тебя хотеть - а когда ты чего-то хочешь, ты обычно это получаешь. В случае с Шин вся тщательно выстроенная парадигма вседозволенности рушится, натыкаясь на точно такую же, и тебе приходится считаться в том числе с тем, чего хочет она - и как охуенно, что она кажется хочет того же. Чистый кайф, это круче любых сигарет и любого алкоголя, и ты даже не думаешь сравнить её с кем-то из тех, кто так охотно раздвигает перед тобой ноги, ты растягиваешь удовольствие от пока невысказанного вслух "можно", но ты уже чувствуешь что не выдержишь так долго, не захочешь выдерживать - она поднимается на ноги, проходя почти вплотную и тебя обдаёт жаром, и ты видишь, как мелькает татуировка, выглядывая из-под растянутой майки.

Ты медлишь ещё несколько секунд, подходя к плазме и не сразу решая, выключить звук или наоборот сделать громче - маньяк давно покинул экран и сейчас ты смотришь на улыбчивую ведущую прогноза погоды, щебечущую какую-то хуйню из разряда завтра-будет-холодно-мы-же-блять-в-Бостоне, так что выбор в общем-то очевиден. Внезапная тишина в доме перемежается шаркающими звуками со стороны кухни и пьяными криками где-то на улице; после полумрака гостиной кухня кажется тебе слишком яркой и ты недовольно морщишься, привыкая к свету. Шин уже начала делать всё сама, ну конечно - злость вспыхивает и сразу же успокаивается, ты облизываешь пересохшие губы и подходишь ближе.

- Да давай я, предложил же, пользуйся моей добротой, а, хули ты как неродная, - ты ухмыляешься, отбирая пластырь и вынуждая её повернуться к тебе. Ты стоишь слишком близко, смотришь на неё сверху вниз и она ухмыляется тебе в ответ, усаживаясь на высокую столешницу - ваши лица оказываются на одном уровне, ты смотришь ей в глаза, касаешься руки, проводишь пальцами около порезов, пачкаясь в запёкшейся тёмно-бурой крови. - Подуть чтобы не болело? - в голосе уже слишком явно слышно хриплые ноты, которые не спишешь на переходный возраст, она смотрит с усмешкой и ты срываешься - упаковка пластыря падает на пол с тихим шорохом, ты кладёшь ладони ей на бёдра, тянешь ближе к краю стола, устраиваясь между её ног. Всё происходит слишком быстро, ты всё ещё ждёшь удара, всё ещё осознаёшь, что она может передумать, или может ты неправильно её понял, или ещё какая-нибудь хуйня сейчас произойдёт - телефонный звонок или кто-то ебанёт кулаком в дверь, или взорвётся соседний дом, или что блять угодно по закону Мёрфи.

Всё происходит слишком быстро - и ты порывисто целуешь её, жадно и почти голодно, ты так долго этого ждал, так сильно хотел - и всё-таки добился своего.

[NIC]Aaron O'Reilly[/NIC]
[STA]terrible youths[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2bJQE.png[/AVA]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2c3W6.gif http://funkyimg.com/i/2c3W8.gif[/SGN]
[LZ1]ААРОН О'РЕЙЛИ, 17 y.o.
profession: школьник, барыжит травкой;
fucking sister: Sinead.
[/LZ1]

+2

8

Тишина замолкнувшего телевизора накатывает сзади стремительной, звенящей волной. Тишина Чарльзтауна: звон битых бутылок в двух кварталах к северу, чьи-то бухие вопли чуть дальше, шорох шин в паре дворов к югу и собачий лай где-то на востоке – ебаный мирный вечер почти мирного района. Кое-где после захода солнца все еще бывает опасно появляться чужакам, но в основном ваш Город давно растворился в наползающей сытости, комфорте и безлимитном интернете; ты недовольно кривишься и подавляешь желание сплюнуть всякий раз, когда вспоминаешь об этом. Но здесь, за закрытыми дверями вашего семейного блять гнезда, на двух этажах, скрипящих деревянных полах и в прокуренном насквозь воздухе, все осталось по-прежнему – и одновременно иначе. В том Городе прошлого, вырастившего тебя той, какая ты есть, не было никакого младшего брата; ты отказываешься соотносить тот вопящий, вонючий сверток, лежащий в подержанной детской кроватке посреди загаженной гостиной и не затыкающийся ни на одну гребаную минуту - и этого голубоглазого шестифутового долбоеба, при взгляде на которого у тебя отчаянно чешутся руки. Потому что заебал: привычно доебывашьеся по пустякам, замахиваешься на него, отплевываешься ругательствами, угрозами, смехом. Потому что вырос: вымахал блять, стал совсем другим.
Ты не думала о подобном тогда, забирая его из приюта.
Ты вообще никогда толком не думала о будущем.

И не планируешь начинать, сознание замыкается на здесь и сейчас, делая небольшую скидку на чувство разумного самосохранения, но дверь заперта, а роллеты на окнах опущены – мысль мелькает невнятным, быстрым проблеском, и тут же пропадает где-то в полумраке. Даже не замечаешь, что успела подумать о чем-то, что касается уголовного кодекса и законов штата, это происходит само собой, так же естественно, как то, что ты все время чего-то хочешь – и обычно получаешь вне зависимости от последствий и блядских моральных рамок общества. Ты хочешь - своего младшего братца или еще одну сигарету, не все ли равно, желания перепутываются, переплетаются в голове двумя тугими, раскаленными проволоками, сжимают пропитый рассудок и рассыпаются снопом красно-оранжевых искр. Облизываешь губы и усмехаешься. Это все очень, очень, пиздец как интересно. Кто бы мог предположить, да?

Ты узнаешь его шаги и узнала бы их из тысячи, только в этом нет никакого ебаной романтики, ты не испытываешь каких-нибудь таких чувств да и вообще сомневаешься в том, что можешь. Зато запоминаешь других людей, ловишь голоса, считываешь запахи и движения – неужели мелкий стал бы исключением? Вы живете под одной крышей так долго, что едва получается вспомнить, как было раньше. Ты и не вспоминаешь, не любишь ворошить прошлое, и каждый день просто соскальзывает грязным листком отрывного календаря в выгребную яму, какой смысл о нем задумываться? Важно только здесь и сейчас: здесь ты стоишь на ярко освещенной кухне, слегка покачиваясь в однои тебе понятном ритме и прижимаясь острыми косточками таза к бледно-зеленому гарнитуру икеевского производства; сейчас ты слышишь шаги братца прямо за спиной и почти видишь, как он морщится и облизывается, глядя не тебя. Прожигая взглядом спину. Почти слышишь, как частит его сердце, разгоняя по венам густую горячую кровь, почти ощущаешь запах в насквозь прокуренном воздухе кухни.

От него несет жадным, прерывистым желанием; таким, от которого кружится голова и звенит в ушах – ты знаешь, как это бывает, и тебе охуеть как нравится производимый эффект. Но все же ты бы еще немного поиграла с мелким, шаткое равновесие в шаге от секса приятно щекочет нервы и только усиливает возбуждение, а отдающий хрипотцой голос прокатывается горячими мурашками вдоль выступающих позвонков.

И когда братец начал так басить? Почему ты не заметила, как вообще ломается его голос?

Потому что не обращала внимания, конечно, потому что тебе было плевать, и сейчас плевать на подробности – важны только ощущения. Главное только то, чего вы хотите, как вы хотите и как скоро сможете получить желаемое. Главное – насколько хватит вашей трещащей по швам выдержки.
Ты вот пока справляешься. А он?

Пальцы Аарона слишком ловко выдергивают упаковку пластырей из твоих рук, хотя ты могла бы ее удержать, но не хотела – и все равно шипишь сквозь зубы что-то дежурное, вроде «да блять» или «э бля, куда», и поворачиваешься к нему лицом. Смотришь в глаза, а не на стояк, который даже под свободными штанами выглядит слишком заметно, и ухмыляешься, одним легким движением садясь на столешницу. Так, чтобы быть с ним на одном уровне, тебя дежурно и слишком демонстративно раздражает ваша разница в росте: на самом деле тебе насрать, но мелкий продолжает подъебывать, ты продолжаешь огрызаться, вы цапаетесь, как две цепные собаки, с такой регулярностью и таким жаром, что любые другие, нормальные родственники давно бы решились разъехаться или сократить контакты до минимума. Но вы не испытываете по этому поводу никакого дискомфорта, вы отлично ладите – разбитые губы, сломанные носы, разъебанные об стены бутылки, простреленная дорогущая техника и вынесенные с мясом входные двери. Чарльзтаунская идиллия забытой эпохи, она нравится тебе на уровне бессознательных инстинктов, и ты бы не променяла ее ни на какой блядский мир. Единственный существующий дискомфорт между вами – это то, как сильно и заметно в воздухе пахнет грубым, плохо сдерживаемым желанием, которое требует разрядки. Но разве ж это проблема?

Ты не произносишь ни слова, ты вообще слишком неразговорчива в большинстве случаев, только сплевываешь невнятное «иди нахуй» и даже не вздрагиваешь, когда пальцы Аарона почти проезжаются по порезам, так и не затянувшимся до конца. Да ладно, кого вообще ебет состояние твоих пальцев, вот конкретно в этот момент? Вскидываешь брови и хмыкаешь – подует он блять. Ну конечно.

Ладони опускаются на твои бедра, рывком тянут ближе к краю стола, и твой братец – твой собственный младший братец, которого ты по документам опекаешь и которому заменяешь вашу суку-мать, целует тебя с такой жадностью, как будто мечтал об этом всю его недолгую, но очень насыщенную жизнь. А может и мечтал, откуда тебе знать? Разве тебе вообще нужно это знать?
Да вообще насрать.

- Э, малой! – резко отстраняешься, почти отталкивая его беззастенчиво-грубым движением куда-то в район солнечного сплетения. – Я блять сестра твоя, не забыл?

Нихуя он не забыл, конечно, но тебе хочется спросить – и ты спрашиваешь, облизывая пересохшие, обветренные и мгновенно раскрасневшиеся губы. Его близость заводит, а запах кажется слишком приятным: когда-то давно ты где-то слышала, что это все природная хуйня и только потенциально успешный партнер может пахнуть приятно блаблабла блять. И где сейчас вся эта сраная биология – твой собственный младший братец нихуя не тянет на лучший образец для продолжения рода.
Не зря тебе всегда казалось, что эти теории – полная хуйня.

- Блять. Да и хуй с тобой, - шипишь на выдохе, быстро поднимаешь руку, почти замахиваясь, ловишь Аарона за торчащие в разные стороны жесткие волосы перепачканными в крови пальцами и наклоняешь, притягиваешь к себе, наконец целуя в ответ. Грубо, жадно, кусая губы и не позволяя отстраниться даже на миллиметр.
Так, как ты привыкла, как ты хочешь.
Как ты собираешься переспать с ним прямо сейчас, здесь, на вашем блядском кухонном гарнитуре, до сих пор целом только потому, что вы оба редко психуете на кухне.

В общем, это тоже вариант нахуй что-нибудь разнести; тянешь футболку с братца быстрыми движениями, не размениваясь на детали прелюдий – перед кем тут выебываться, вы хотите друг друга, зачем ходить кругами? Кофейная кружка с остатками твоего любимого бурбона трехдневной давности вперемешку сигаретным пеплом соскальзывает в раковину с жалобным звоном - ты в ответ тянешь Аарона ближе, выгибаясь и прижимаясь к нему так, чтобы член уперся между твоих разведенных ног.

Это типа называется инцест?
Да кому не похуй.[NIC]Sinead O'Reilly[/NIC][STA]small death[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/2gh6s.jpg[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/2gh6u.jpg
да, это фэм-версия джека
кому-то не похуй?
[/SGN][LZ1]ШИН О'РЕЙЛИ, 32 y.o.
profession: наемный убийца;
brother: Aaron.
[/LZ1]

+1

9

Ты не умеешь останавливаться, не можешь просто сказать себе «хорош, чувак, ты заигрался», не умеешь и не собираешься учиться - зачем? Ты не признаёшь никаких рамок и границ, ты молод и весь город принадлежит тебе, весь мир принадлежит тебе - и она тоже твоя, ты знаешь это, слышишь в её дыхании, видишь по её расширенным зрачкам, заливающим и без того слишком тёмную радужку. Ваше густое, тягучее желание расползается по грязной кухне, вытесняет остатки пропахшего сигаретным дымом воздуха, но она и сама, кажется, вся состоит из дыма - когда ты касаешься её губ, вкус оседает на кончике языка никотиновой горечью.

Тебе сложно думать хоть о чём-то, кроме неё, мысли обрывками жжённой бумаги разлетаются в твоей пустой голове, воспоминания мелькают рваными клочьями - как она готовит завтрак в одном белье и хрипло матерится, когда масло с раскалённой до красноты сковородки брызгами попадает на голую кожу; как она чистит оружие в гостиной, аккуратными движениями разбирает пистолет, проводит длинными пальцами по стволу и ухмыляется, замечая твой взгляд; как она трахается с кем-то наверху и оглушительно стонет, не стесняясь, а ты не можешь заставить себя просто выкрутить музыку на полную громкость чтобы блять больше не слышать этого. Как она разрешает тебе намазать свою новую татуировку на пояснице заживляющим кремом, как она зовёт тебя и насмешливо требует сказать как она выглядит - а что ты можешь, как она может выглядеть в коротком платье и на самоубийственных шпильках? Сейчас тебя удивляет совсем не то, что происходит, нет, ты скорее в полнейшем ахуе от того, как смог продержаться так долго и не выдать себя - и плевать, что она просто никогда не хотела посмотреть на тебя по-настоящему.

Теперь-то она смотрит - скользит цепким взглядом по твоему лицу, жёстко царапает губы, мажет по скуле так, что может остаться пропитанная кровью ссадина просто от её сконцентрированного на тебе интереса, внимательно рассматривает, как будто на самом деле видит первый раз в своей жизни. Ты знаешь, что ей нравится увиденное, как знаешь и то, что у неё никогда не было такого как ты, просто не могло быть - ты её брат и это режет новизной ощущений по напряжённым до предела нервам. Ты уже давно не ребёнок, вытянулся, вырос, научился играть по-взрослому - она осознаёт это прямо в эту секунду, пытается осознать и сопоставить образ в своей голове с тем, какой ты на самом деле. Может быть всё дело в том, что она никогда и не умела воспринимать тебя ребёнком, но и до равного тебе было пиздец как далеко, что-то вроде щенка, путающегося под ногами? Кем она тебя считала? Кем считает сейчас? Ваши отношения намного запутаннее, им далеко до простого брат-сестра, ты не смог бы выразить их словами, но какая нахуй разница.

Ты почти хищно вдыхаешь её запах, ухмыляешься, скаля зубы - кого она пытается наебать? Твои пальцы дрожат от сдерживаемого желания, но ты сжимаешь их на её бёдрах, неторопливо поглаживаешь, не отстраняясь даже от совсем не ласкового толчка под солнечное сплетение - только дыхание сбивается ещё сильнее, ты дышишь тяжело и слишком медленно, почти спокойно переживая вынужденный тайм-аут.
- Что бы сказала наша мать, да? - ты почти издевательски выдыхаешь, всё ещё кривя губы в ухмылке, ты больше не боишься, что тебя оттолкнут по-настоящему, ты знаешь, что если бы она не хотела - ты бы уже как минимум стал счастливым обладателем сломанного носа практически юбилейный, пятый раз. Но она хочет тебя, так что ещё может иметь значение?

Секунды тянутся одна за другой, ты почти терпеливо ждёшь, с вызовом глядя ей в глаза, но твоё терпение совсем не безгранично, совсем нет - оно тает с каждым мгновением передышки и в твоих глазах успевает мелькнуть злость прежде чем она замахивается как для удара. Ты на автомате жмуришься, но она только с силой сжимает пальцы в твоих волосах. Блять, как же хорошо - ты порывисто наклоняешься к ней, ведёшь ладонями по её телу, голодно отвечая на её грубый поцелуй, губы сразу начинает саднить от её укусов, но блять, как же хорошо. Просто охуенно, просто... Блять, кому нужны слова, всё происходит в полной тишине, нарушаемой только вашими хриплыми вдохами и фоновым шумом чарльзтаунских улиц, на который ни ты, ни она не обращаете ровным счётом никакого внимания.

Твоя футболка летит куда-то на пол, ты тянешь её майку вверх, быстро отбрасывая в сторону, не останавливаешься чтобы внимательнее рассмотреть её тело, но запоминаешь каждую деталь - тянешь её за волосы, заставляя запрокинуть голову, влажно целуешь шею, прихватываешь тонкую кожу губами, не задумываясь больше ни о чём и оставляя алеющие в темноте следы. В сосках блестят металлические штанги и ты просто пиздец как хочешь коснуться их языком - и касаешься, когда она выгибается на кухонной стойке, касаешься и легко сжимаешь зубы. Ты прижимаешься к ней ещё ближе, между вами не остаётся ни миллиметра, твой член упирается между её ног и просто блять, блять, нахуй это всё, крышу срывает окончательно и ты рваными движениями расстёгиваешь её джинсы, целуя куда-то за ухом и почему-то тихо смеясь.

[NIC]Aaron O'Reilly[/NIC]
[STA]terrible youths[/STA]
[AVA]http://funkyimg.com/i/2bJQE.png[/AVA]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2c3W6.gif http://funkyimg.com/i/2c3W8.gif[/SGN]
[LZ1]ААРОН О'РЕЙЛИ, 17 y.o.
profession: школьник, барыжит травкой;
fucking sister: Sinead.
[/LZ1]

+1

10

Позднеоктябрьский сквозняк жадно облизывает обнаженную кожу, пробираясь сквозь старые оконные рамы, прокатывается трелью прикосновений вдоль позвонков, касается линий чернил на спине и плечах, вдавливает каждый застарелый шрам, холодит металл и разбивается об волну безумно-горячей жажды, затихая отголосками в затвердевших сосках.

Ты хочешь его.
И это пиздец.
Кажется, повторяешься.

Твой ебаный младший брат, твой подопечный, единственный, последний твой живой родственник. Все, что осталось от вашей семьи, которой никогда не было. И блять, младше тебя на хуеву тучу лет, даже толком не помнишь, на сколько.
Как будто кого-то когда-то это волновало.

От него пахнет легкими сигаретами, бьющим через край желанием и юношеской наглостью, которую хочется втянуть полной грудью сквозь сжатые зубы и рассмеяться – делаешь вдох и хищно, кривовато скалишься, чувствуя на языке вкус его слюны.
Блядство, а.

Конечно, ты хочешь его. Если бы не хотела, если бы не ощущала, как внизу живота скручивается знакомый тугой, горячий узел, и по телу от него разливается вязкое тепло, впивающееся в нервные окончания миллиардами блядских тонких иголок, то не подпустила бы к себе даже на расстояние вытянутой руки. Если бы не хотела – братец бы уже заработал очередной перелом носа просто за ладони на твоих бедрах, а ты бы к чертям похерила все свои попытки зарастить порезы на руках, и это было бы минимальным повреждением. Последний мудила, попытавшийся подкатить к тебе в баре против твоего желания, а потом полезший в штаны, прижав тебя к стене, прожил до смешного мало, потому что блять тяжело жить с осколками пивной бутылки, воткнутыми в глотку. И ведь предупредила, даже почти дважды, но он посчитал это набиванием цены, а ты очень, очень, пиздец как не любишь, когда тебя пытаются расценить как кусок мяса.
Ты бы вспорола ему брюхо этой же бутылкой, если бы тебя не оттащили в четыре руки.

Хорошо, что река, обнимающая Город как блядская сточная канава, по-прежнему надежно хранит ваши тайны. И хорошо, что мелкий не удивляется, когда ты заваливаешься домой вся перемазанная кровью, своей и чужой. Он, должно быть, уже привык – не задумываешься об этом ни на секунду, как и о том, что наверняка знает, как опасно делать с тобой что-то против твоего желания. Догадывается, что было бы, если бы.

Но ты хочешь его и собираешься получить желаемое, как и всегда, как тысячи раз прежде. Никаких преград, твое отношение к сексу можно назвать критически легким, потому что тебе слишком искренне насрать на моральные рамки; твой младший братец торопливо стягивает с тебя майку и ты выгибаешься на столешнице бессознательно-красивым движением, уклоняясь от сквозняка. Запрокидываешь голову, проявляя секундную покорность, но тут же стискиваешь плечи резким, грубым жестом. Кровь размазывается уродливыми полосками, короткие, кривовато обрезанные ногти впиваются в кожу с безжалостной жадностью, и пока Аарон покрывает крепкими поцелуями твою шею, не стесняясь стонешь, выплевывая какие-то маты. Вообще не умеешь стесняться, а если он потом рискнет что-нибудь сказать на эту тему, ты разобьешь его дохуя красивое личико. Но это будет потом, а пока его язык касается металлической штанги, за пару секунд меняя ее температуру, и ты искренне хочешь сказать, что нахуй свернешь ему шею, если вы прямо сейчас не потрахаетесь, но слова застревают в зубах и ты просто недовольно рычишь, стягивая его жесткие волосы беспрадонно-собственнической хваткой.

Заебал. За-е-бал.
Ты его пристрелишь к херам, если он хоть на одну блядскую секунду затормозит.

Отталкиваешь руки злым, сильным движением, стискивая запястья, потому что блять, сколько можно копаться, и издевательски щуришься так, будто хочешь сказать, что мелкий совсем нихуя не умеет и странно, что ему вообще кто-то дает, но на разговоры не хватает дыхания. Приподнимаешься над блядским гарнитуром, расстегиваешь и стягиваешь узкие джинсы удивительно ловким движением, и нахуй, вместе с бельем, стряхиваешь обувь, и садишься обратно, широко разводя колени. Выступившая смазка едва заметно поблескивает в свете лампы.
Ну, блять, ну?
Ну!

От запаха его тела почти сводит зубы.

Ты не любишь долгие прелюдии, ты горишь, вся состоишь из блядского огня, который подбирается по бикфордову шнуру к куче взрывчатки, и еще немного – и все вокруг взлетит на воздух. Первобытное, дикое пламя плещется на дне твоих ненормально черных глаз, и расширенный зрачок полностью затягивает и без того слишком темную радужку. Это не похоже на нетерпение – скорее на привычную, дежурную, но многократно усиленную возбуждением злость и какую-то в край ебанутую глубинную жажду вместе с подсознательным обещанием нескольких огнестрельных ранений в случае отказа.

Тягучая влага пачкает край столешницы, ты разводишь бедра еще шире и тянешь братца к себе, обхватывая член ладонью у основания. Он трется о лобок, задевает клитор и посылает по всему телу секундную электрическую волну - облизываешься, хмыкаешь и проводишь снова и снова, почти приподнимаешься от удовольствия, повинуясь собственным желаниям, вспыхивающим в твоем беспорядочном сознании снопами блядских искр. У тебя никогда не было такого, блять, ты никогда не трахалась с братьями, но эта мысль остается неоформленной и пустой, так и не прозвучав в голове – гораздо важнее то, что все это заводит в несколько раз сильнее, чем бывает обычно, с другими, и это не может не нравиться. Ты скалишься, прикусывая раскрасневшуюся губу игриво-пошлым движением, и тянешься за коротким, влажным поцелуем. Слишком горячо, слишком жадно, слишком охуенно.
Слишком.

Член проскальзывает в тебя с долгожданной легкостью, ты чересчур возбуждена и не собираешься отрицать это. Ты собираешься до конца насладиться моментом: делаешь резкий, свистящий, полный удовлетворения вдох, и обнимаешь Аарона ногами, не давая отстраниться.[NIC]Sinead O'Reilly[/NIC][STA]small death[/STA][AVA]http://funkyimg.com/i/2gh6s.jpg[/AVA][SGN]http://funkyimg.com/i/2gh6u.jpg
да, это фэм-версия джека
кому-то не похуй?
[/SGN][LZ1]ШИН О'РЕЙЛИ, 32 y.o.
profession: наемный убийца;
brother: Aaron.
[/LZ1]

+2


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » made from broken parts