Вверх Вниз
Это, чёрт возьми, так неправильно. Почему она такая, продолжает жить, будто нет границ, придумали тут глупые люди какие-то правила...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » 'степень риска


'степень риска

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

'степень риска
http://funkyimg.com/i/2gMmr.gif
Pete ● ● ● Sophie  ● ● ● Nath
15'сентября'16
ведь явно все слышали истории
которые начинаются неправильно
и заканчиваются тоже не очень

Отредактировано Nath Shelby (2016-09-20 19:03:49)

+4

2

Пахнет грибами.
В сыром осеннем лесу практически всегда пахнет грибами, и чем дальше от людей, тем этот запах становится сильнее, обретает большую терпкость, непередаваемую крепость, которую хочется вдохнуть полной грудью, прочувствовать всеми легкими каждую спору - мне кажется, что этот запах должен быть в каждом лесу, хотя за свою жизнь бывал я всего в паре таких мест, чтобы по-настоящему лес, чтобы с прилеском, поваленными старыми стволами, пнями, поросшими пышным мхом, следами диких животных и без набросанных повсюду бутылок, сигаретных окурков и следов от кострищ там да тут, в таких местах, где человек бывает разве что мельком, надолго не задерживаясь: может быть, просто проходя мимо, как я, или чтобы встать с палаткой где-нибудь подальше от искусственных громких звуков, суматошных криков городских улиц, надрывного рычания автомобильных двигателей, как случайно встреченный мною владелец одного огромного пикапа.
Запах грибов ни с чем не перепутать.
А особенно сильно он ощущается, когда ты прижимаешься щекой в влажной земле.
Зарываешься пальцами во влажные сизые листья и жухлую траву прошлого года.
Запах грибов, земли и сырости.
Ты не просто обоняешь, ты чувствуешь его.
Пропитываешься им.
Насквозь.
Палые листья сморщенные, с зеленым, синим отсветом, и среди них совсем мало других оттенков; под ладонь тычется красный бок подгнившего яблока, от которого пахнет горьковато и кисло так, что сводит под скулами, лезут за ворот растянутой дешевой толстовки сухие, сморщенные ягоды, мелкие ломанные ветки, похожие на обглоданные крохотные кости, потемневшие от времени, земли и рыжей глины, красящей рукав линялой, потерявшей цвет ткани, когда-то бывшей темно-синей, еще в прошлой жизни и в хозяйстве у более заботливого владельца.
Любой хозяин лучше меня.
Не знаю, одиноко ли мне в этот момент. У меня в крови достаточно героина для того, чтобы просто лежать, чувствуя, как на каждом вдохе в грудь вдавливаются острые камни, и тычется в плечо неудачно подломившаяся гнилая ветка. Мне не хорошо, но практически не плохо. Далекая, тупая боль, оставшаяся где-то за границей оглушительного шелеста листьев высоко над головой, закрывает усталые глаза, спокойствием погружая от пульсирующую прозрачную пленку из растянутого, мягкого стекла, зарывается тонкими лапами под кожу на загривке, обращая расслабляющиеся мышцы в песчаную колкую россыпь. Наверное, затекло.
Нет, мне не одиноко.
Со мной была мелкая дрожь перебирающих листья пальцев и удушливый запах грибов, медленные бессвязные движения, просачивающиеся сквозь связки ненужные мысли, и легкое нытье в суставах, заставляющее прижимать колени ближе к телу.
Странный запах, витающий в воздухе, чуть горьковатый, но тонкий, призрачный, неуловимый. Разложение. Гниение.
Пограничное состояние дремы с открытыми глазами.
Огромный черный паук неторопливо перебирает кажущимися голыми, суставными тонкими лапами, забираясь на мою расслабленную кисть, и медленно переступает с одного пальца на другой, утаскивая на крохотных ворсинках капли слегка подсохшей крови, оставшейся на содранной с костяшек кожи; медленно, забывчиво моргая, я провожаю взглядом его движение, и думаю о том, что вспышки и рывки, в которых предстает передо мной уроненный на бок мир, это совершенно нормально после нескольких ударов по голове и половинной дозы старого надежного друга в вене, уже несколько часов как онемевшей вместе с изрядной частью придавленной телом руки. Паук перебирает лапами и я вижу, как расступаются под его прикосновениями кровеносные сосуды.
Оно разговаривает со мной изнутри, циркулируя по большому кругу крови сквозь слабо бьющееся сердце в погруженный в молчание мозг, напаивая разжиженную прослойку подчерепной подложки новым, успокаивающим ферментом. Не панацея, да. Простое благо. Способ уснуть, который прежде меня никогда не подводил, но в этот раз оставил самостоятельно разбираться со своими проблемами.
У огромного черного паука пышный серый ворот, в котором прячется крохотная голова, издали напоминающая нелепо вырезанный из куска камня человеческий череп. Или горошину перца. Наверное, все же больше ее.
Я пытаюсь пошевелить пальцами, но чувствую, как начинаю проваливаться в эту сырую землю со всеми ее листьями, костями и расколовшимися от падения яблоками, и поэтому замираю: вместе со мной снова замирает тянущая боль в ребрах, оставшаяся после множества ударов, и застывает бродящая кровь у подбитого, почти не открывающегося теперь глаза - им, под закрытым веком, я прижимаюсь к рваным щепкам, к глинистой почве, и не знаю, могу ли теперь его открыть. Несколько минут назад не мог.
Или прошло уже несколько часов?
Когда паук уходит, я продолжаю смотреть в ту же точку.
В остановившуюся точку ровно перед собой.
Бесцветный кровоток в хрусталике глаза, мыльные пятна, пылевые нити перед взглядом плывут, как при долгом смотрении на свет, хотя вокруг меня сгущаются сумерки, а на небо набегают тяжелые, набухшие дождем тучи.
Где-то там, выше и дальше, мирная сельская дорога, которая ведет от большого города по бесконечным фермерским полям и посадкам, которые еще не успело перейти в руки страстно желающих обратить все в бетон предпринимателей. Деревья вдоль этой дороги почти что сплошной стеной, нетронутые, надежные, совсем как стены, в которые им прочат превратиться. Качаются только кроны. Высоко. Не видно.
Зато я вижу отсюда дорогу и клонящуюся от мелкого скверного дождя траву. Струйкой от дороги бежит вода с песком и глиной. Охра, ржавчина и душная серость словно пытаются перебороть запах грибов, окружающий меня со всех сторон, но я под надежной защитой, в иллюзорном плену спокойствия, что приносит по первой просьбе тонкая игла под резиновый жгут.
Мелкие муторные капли разбиваются об глинозем осенней гнуси, оставляя после себя небольшие кратеры. Я хочу заснуть и не видеть их у себя перед глазами, но у меня нет сил даже на то, чтобы повернуться в сторону, лечь спиной к дороге, которую рано или поздно, но затянет темнотой пришедшей на смену сумеркам ночи, ледяной, безысходной. Всей моей силы хватило только на то, чтобы открыть глаза в этот вечер и теперь я больше не мог их закрыть.
От машины, из которой меня вышвырнули, остались следы. Неровный, смазанный протектор шин.
К тому времени, как их расчертили на листовые прожилки потоки тонкой воды, мне стало вроде бы легче дышать и каждый глоток воздуха перестал срываться в раздирающий горло хрип. Но, по крайней мере, не было жалости к себе. Сбитые костяшки пальцев говорили о том, что я оставил после себя хоть какой-то след, пускай сам я не помнил ничего из случившегося: белый шум в голове подкармливался циклом крови, не сбавляя, не ослабевая, и я был благодарен ему за это беспамятство.
Приоткрыв рот, я ловил разбитыми губами остывающий воздух.
Почему я здесь оказался?
Под мокрыми волосами, обросшими за месяц без ножниц, не видно косой ссадины и спекшейся крови, постепенно размокающей на набирающем силу дожде, желающем встать этим вечером в полное право, но, наверное, в ней-то и кроется причина того, что я лежу на обочине дороги, откатившись к кустам, и все без движения, словно скованный в собственном теле.
Мне тепло.
Запах тлеющих листьев и мокрой сточенной коры напоминает о том, что бывают куда более неприятные запахи, склонные въедаться в одежду и кожу. Мерещится коньячная отдушка от старой бутылки или рыночная вишня в руках. Далекие болота.
На самом деле мои пальцы уже успели окоченеть. Паук проходил по побледневшей коже, переступал посиневшие от холода ногти, и только в моих глазах мир окрашивался в странные теплые оттенки, словно не было в нем мечущихся по небу облаков и рядящего, как шальной, дождя. На самом деле выбитое плечо должно было саднить и ныть так, что я бы закусывал от боли зубы, но героин смазывал всякое ощущение. Хотя бы в этом он не подводил меня сегодня. Хотя бы с этим не оставлял наедине.
У меня онемело лицо.
Не знаю, как буду добираться...
...до куда?
Мне даже не кажется это забавным: героин забирает меня из этого мира, заполняя пустоты спокойной апатией, замедляет мое сердце, замедляет мое дыхание, как колыбель от матери, которой у меня никогда не было. Я настолько привык к его компании, что уже не осталось тошноты.
Мутило меня по другой причине, но с этим я ничего не могу поделать.
Не было сил напрячь рот, чтобы сплюнуть кислую слюну. Только открывать глаза и закрывать их совсем ненадолго, потому что изнутри что-то будто выталкивает наружу при малейшей попытке отключиться. Только ловить в себе то там, то здесь просыпающиеся болезненные уколы.
Может быть, они сломали мне пару ребер? Хоть бы это было так, но время показало, что я достаточно крепок для того, чтобы отделаться обычными гематомами, только на вид представляющими опасность, многоцветными, болезненными, словно рваными ошметками старой материи под кожей, как пленкой. А, может быть, они разбили мне голову и теперь это не просто дождь заливает за воротник толстовки, а из проломленного черепа вытекает то, что делает меня человеком? Да что там.
Наверное, я выглядел жалко со стороны.
Мне хотелось бы на это посмотреть.
На парня, который лежит, сжавшись в комок, и не может разогнуться.
На какого-то оборванца, которому явно велика его одежда, рядом с которым валяется распотрошенный рюкзак.
Сегодня в моем кармане побывало почти пятьдесят баксов и это - достаток всего одного дня.
И потеря его же.
Глубокий вдох на деле оказывается совершенно поверхностным: оказывается, именно так я дышу последнее время, потому что у меня нет сил расправить грудную клетку, чтобы легким вновь стало достаточно места раскрыться; от этого сильно кружится голова, но я не могу придать этому должного значения, потому что...
...почему?
Не хочу помочь самому себе?
Если посмотреть на меня сверху, можно увидеть олицетворение слова «жалкий».
Я исступленно смотрю на свою руку, за которой виднеется дорога, и в голове некрепко зарождается мысль о том, что за все то время, что мы находимся здесь, по этому асфальту не прокатилось ни единого колеса, а я - не сдвинулся с места. Наверное, это к лучшему. Моя голова ведь могла оказаться на дороге. А затем - под колесами. Раскололась бы, как дыня. И все с тем.
Меня устраивало то место, где я лежал, потому что я хотя бы оставался целым. Насколько мне позволили таким остаться.
Теперь уже без единого цента в кармане, без фляжки и зажигалки, что носил в рюкзаке, даже без пряжки для ремня, которую подобрал не так давно возле мусорных баков, чтобы можно было носить, а при нужде - прикладывать к синякам. Пряжка была большая, прямоугольная. На ней крупными буквами было написано «BAMF». Это я помнил. Мой приятель оставил это воспоминание, потому что оно было не таким уж плохим и вполне годилось для того, чтобы всплыть посреди шума дождя по листве и земле. Но к памяти о салоне старой убитой тачки он меня не подпускал. И я, механически повторяя - закрыть глаза, сделать вдох, открыть глаза - снова исполнялся благодарности к нему.
Дождь перебивал запах грибов.
Осталась только сырость и прелость. И - совсем немного - железа от разжиженной крови.

+2

3

Нуки – Бойся
вв

Машина неслась вперед по дороге, сквозь дождь. Я старалась не смотреть по сторонам, не ожидая увидеть ничего интересного. Вообще странно, что сегодня я согласилась куда-то поехать. Ненавижу пятнадцатое число, и лучше бы остаться в особняке, но недавнее возникновение Джо подстегивало меня бежать как можно дальше из города. Бежать и не возвращаться. Ни-ког-да... если бы я только могла. Но дела обстояли так, что я могла лишь ненадолго покинуть Сакраменто, чтобы восстановить свои душевные силы и вернуться, успокоив бурю воспоминаний, что пробудилась под натиском его слов, прикосновений и поцелуя.
Думаю, я боялась, что Джо не успокоится и приедет ко мне в особняк и сломает последнюю преграду. И тогда мы уж точно сорвемся вниз, не сумев нажать на тормоза, а одним утром нас найдут в кровати мертвыми. Такая перспектива меня безумно пугала и возбуждала одновременно. Не разрешая своим демонам разгуляться, заставила себя отказаться от желания попробовать повторить то безумное рандеву. Заставила не оглядываться назад. Потому вернувшись домой, я какое-то время думала что делать, а потом позвонила старому знакомому - Питу - и предложила поехать за город, снять домик и пожить там несколько дней без телефонов, интернета и любых новостей. Только вдвоем, как мы иногда делали это раньше. Пит хотел меня. Вряд ли любит, но хотел настолько сильно, что приезжал по первому же зову. Вот и сейчас: стоило мне только позвонить, как он пообещал отложить все свои дела и договориться на счет домика. Заехать он пообещал в тот же вечер и, конечно же, сделал это.

Загружая в темно-синюю машину элитной марки, то ли мерседес, то ли ферари, мои чемоданы, он о чем-то рассказывал, был таким воодушевленным. А я курила и куталась в легкое пальтишко. Все небо затянули тучи и вот-вот должен был пойти дождь. - Надеюсь, ты выбрал самый отдаленный домик? - Я не знала, нужно ли нам заезжать за ключами, за едой или еще чем-то, но очень надеялась, что мужчина обо всем позаботился. Мне сегодня хотелось быть человеком, о котором заботятся и не прогоняют. К тому же, настроение было совсем ни к черту, а с ходом времени только портилось.
Лиза просила остаться дома или взять с собой телохранителя, я же была категорически против. Она не понимала, что со мной творится. Нет, я ей рассказала о том, кто и почему возник в моей жизни и, конечно же, объяснила последствия этой встречи. Но ей, видимо, казалось, что я преувеличиваю. Пит обещал, что все будет хорошо и защитит меня от любой опасности, а по факту попросту не хотел, чтобы всякие телохранители маячили на горизонте. Я же думала о том, чтобы он смог защитить меня от себя же само. Я - главный враг своему благополучию...

Мы уже давно выехали из города, вокруг раскинулся лес. Я курила очередную сигарету, слушала радио и молчала. Мне не о чем было говорить. Вряд ли Питу хотелось действительно знать, почему я позвонила именно ему, и позвала куда-то. Вряд ли ему хотелось слушать, как десять лет назад я чуть не испоганила себе жизнь и вот совсем недавно чуть не сделала это опять. Пит должен был стать моим лекарством. Анестезией, которая поможет вновь все забыть и жить, как и раньше жила.
Хотелось лечь спать, но в салоне не хотелось спать, в до домика еще было достаточно далеко. Неожиданно машина вильнула и мы остановились. - Что произошло? - Выглядываю в окно, в надежду увидеть черепаху, переползающую дорогу или барсука, или хотя бы оленя. Но нет, там лежит человек или что-то очень похожее на человека: - ты это видишь, как кто-то лежит или мне кажется?- Не дожидаюсь ответа, вылетаю из машины. Сигарета тут же намокает и тухнет. Выкидываю бесполезную мокрую палочку курева и спешу к телу. На каблуках это сделать достаточно трудно, но какая разница. - Эй, вы живы? - Трогаю за плечо мужчину... нет, парня, еще мальчика. - Что с вами произошло? Пит, нам надо ему помочь, вдруг он умирает, скорее, Пит! - Сложно быть безучастной, когда уже остановилась и подошла узнать что произошло. Возможно, когда-нибудь и я вот так буду валяться посреди трассы и никто мне не поможет. Так не должно быть.

+2

4

[NIC]Pete[/NIC]
[STA]приближаясь к смерти[/STA]
[AVA]http://savepic.net/8412897m.gif[/AVA]
[SGN]http://savepic.net/8399585.gif[/SGN]

Софи была очаровательна в своем безумии, с этой чертовой хренью, скопившейся в ее голове. С ее спонтанностью, отсутствием жестких рамок приличия и минимум требований ко мне. Она просто была рядом. Сейчас. И ничего больше. В ответ я никогда не пытался пробраться ни в ее голову, ни в душу, не претендовал на хоть сколько-нибудь значимое место в ее жизни. Я владел Софи только одним моментом. Предпочитал довольствовался ее телом, потому что оно в отличие от всего остального было доступно, к тому же лишено присущих его хозяйке заморочек. Лишь соблазнительная, теплая плоть, холодные, пропитанные никотином пальцы, нежность, страсть, полнейшая отдача, попытки забыться, отсутствие преград и присущей прочим любовницам жажды озолотиться. Все естественно, никакой фальши. Во всяком случае, мне хотелось думать именно так.
За долгие годы нашего знакомства я не узнал о ней толком ничего, кроме предпочтений в спиртном, любимой музыки в дороге, наиболее эрогенных зон на ее неприлично тонком теле, излюбленной фирмы сигар… в остальном она была для меня незнакомкой. По правде сказать, это очень удобно. Полнейшее раздолье для фантазии для безумцев вроде меня. Она мой нагой холст, податливый кусочек глины, которому можно придать любые краски, форуму и размер. Кажется, это устраивало нас обоих. У нас была своя история, не имеющая логического начала или конца, нечто вроде разрозненных, совершенно бессвязных кадров дороги, ебли, распития спиртного и сжигания табака, порой вперемешку с травкой. Дорога, дым, ее плоская грудь в моих ладонях и незыблемое правило «Мы ебемся, насилуя все кроме мозга». Воистину прелестно! Шанс окунуться в мир безмятежности, только она и я. Моя Софи. Любовь, четко ограниченная несколькими сутками безумия. Небольшой череды дней, в которые я готов превозносить ее до небес и в тоже время похотливо прижимать к стенке, оря во всю глотку, что она конченная блядь... все просто, надо лишь помнить, что она появляется в моей жизни лишь тогда, когда считает это необходимым.
–  Ни души рядом, – убедительно произнес я, впуская ее в машину.
Туфли на высоких каблуках и препоясанный тонкий плащ – она выглядела изумительно.
–  Там есть речка, огромный дом, напичканный всем необходимым, и ни единого шанса встретить хоть одну живую морду. А ты знаешь, свое слово я держу, – она не знала. Я никогда ей толком ничего не обещал, но это сейчас не имело никакого значения.
–  Все необходимое в багажнике, – на всякий случай объяснил я, трогаясь с места. Я избегал магазинной суеты, длительный сборов и попыток определить все ли мы взяли с собой лишь для того, чтобы не опошлять эти кадры бытом. Да здравствует отдых, полнейшее уединение! …

… правда, Софи молчит. Это ни черта не задумчивая, сонная безмятежность. Не алкогольный дурман. Это чертова реальность, въевшаяся ей подкорку. Я не чувствую ее присутствия, не чувствую присущей ей легкости. Против всех правил она не со мной.
Флешку с музыкой я забыл дома, так что салон наполнен непрерывным звучанием радио и безумным стуком дождя о металлический корпус тачки. Мы практически не говорим. Лишь изредка я рассказываю какие-то безумные истории, которые получаются совершенно не смешными. Будто вместе с настроением Софи погас огонь и во мне. Я становился раздражительным и уставшим, но виду не подавал.
Дорога – губящая прелюдия этого дня…
–  Едрена вошь! – замечаю какую-то темную хрень в кустах, я непроизвольно кручу руль влево, будто объезжая воображаемую преграду. Какого-то черта торможу. Сразу же жалею об этом, особенно когда Софи воображает что эта самая темная точка в зеркале заднего вида – человек.
–  Чертовы глюки, куда ты? – уже поздно. Она выбегает на улицу и мне ничего не остается, как последовать за ней. Дождь, слякоть, грязевые брызги на брюках. Вот ж черт!
Она бежит туда, вниз, к кустам. Туда где лежит скорченное, ничтожное тело какого-то пьянчуги.
–  Софи, не строй из себя супермена и Поттера недоделку! Давай еще соберем всех бомжей в моей тачке? А также бродячих псов и вшивых кошек? Это бессмысленно, их не станет от этого меньше! – я не отвожу Софи в сторону, не пытаюсь сделать голос тише, скрывая от бродяги мои мысли. Мне наплевать на него.
–  Ох, детка, что ты к нему лезешь? – я пытаюсь смягчить тон. Наконец, подхожу к ним. Смотрю на это бедное лицо, багровые следы спекшейся крови и изрядно потертую одежду. Становится не по себе.
–  Ты хотела, чтобы я был твоим защитником от бед и неприятностей, так вот одна из них перед тобой. Твой антивирус кричит об опасности, – хватаю ее за плечо.

Отредактировано Richard Riley (2016-09-20 21:52:25)

+2

5

Сколько раз уже такое случалось.
Каждый из них должен был стать последним и положить конец постоянному бегу без цели и спасения, с засевшим в груди жалом, ворочающимся от каждого, пусть самого незначительного движения и разводящим в сторону схлестнутые белые грудинные кости, в череде бесконечных вопросительных знаков должна рано или поздно проставиться точка и вот ты - мертвое тело с головой, набитой бумагой и органами, вшитыми в сведенные вместе ребра, но раз за разом нет, раз за разом вхолостую и копится капля за каплей в остывающем сознании бормочущий желтоватый туман, густой и вязкий, как овсянка, живой, сущий, дышащий размеренной пульсацией на всхлип, на раковый хруст отложенного распада, полный кривляющихся лиц, тел, узоров и образов, заставляющий в те дни, когда нить собственной жизни истончается до судорожной дрожи, замереть на мгновение бегущей по рельсам псиной да взглянуть на себя со стороны, будто бы сверху, сипло глотнуть воздуха.
Увидеть, как он открывает глаза и сухо поджимает влажные одним дождем губы, в уголках которых запеклась сукровица.
Почувствовать, как его мир становится невыносимо ярким, словно кто-то увеличил насыщенность всех цветов на гигантском мониторе, словно разум вдруг начал принимать сигнал высокой четкости.
Заметить, как его затрясло, словно под электротоком.
Внять, что от отступающего холода свело челюсти намертво и затрясло беззвучно венозно посиневшие губы.
Услышать чей-то голос.
Когда все это закончится?
Я щурюсь, пытаясь сквозь дождь, муть и яркость, наступившие со всех сторон, разглядеть человека, который вернулся, чтобы меня добить, но вместо этого слепо и тупо выхватываю между капель, бьющих по с трудом поднимающимся векам, черную тушу огромного автомобиля, кажущегося неповоротливым, но прожорливым, диким животным, вот-вот готовым распахнуть кроваво-красную пасть. Натиск болезненного кома, раздувшегося внутри моей черепной коробки, выпускает чудовищных алчущих псов паранойи и порожденной с голого тела паники, подступающей спертым воздухом под горло, давящей под язык с нестерпимым желанием не то заорать в последние силы, не то задержать дыхание до полной остановки сердечного биения, лишь бы избавиться от всего, от самого себя, вдруг вытащенного на обозрение мириад мелких и колких, как вытащенные между костей иглы, глаз, раскрывающихся повсюду.
Ма. Терь. Божь. Я.
Желание убраться подальше, глубже зарываясь из страха быть добитым в жухлую траву, листья, ветки, впивающиеся в тело острыми обломанными сучьями, в камни эти, гравий мелкий, вдруг сменилось интересом, когда сквозь дребезжащее битым стеклом пространство проступил женский голос, приковавший к себе все рассеивающееся внимание. Концентрация, как маленький ртутный шарик. Ощущение прикосновения приходит гораздо позже: сначала я слышу голос и пытаюсь поверить в него.
Говорит женщина, а я думаю о том, что, предположив сильное сотрясение мозга, нисколько не ошибся.
Женщина заглядывает мне в лицо, закрывая расслоившийся на зеленый и голубой цвета свет, а я думаю, что было бы неплохо, если бы это было ответом на мои молитвы.
Только я не молился. И ответов не было. Только вопросы.
Я с трудом разлепляю рот, в котором шатается по меньшей мере один зуб, и пытаюсь смотреть в лицо наклонившейся ко мне незнакомки, волей случая оказавшейся на погруженной в тягучие сумерки дороге далеко за пределы города, но левый глаз уже настолько сильно зашел синяком от удара, что видеть удается с трудом. Молодая. Красивая. Такие часто бросают монетку мне в чехол из-под гитары, потому что сделать это им это диктует наступившая в миру мода на жалость к убогим. Они раскрывают маленький кошелек, достают оттуда несколько центов, грея без толку своими всегда ледяными холеными пальцами, и, остановившись на несколько секунд рядом, аккуратно, щепотью сбрасывают грязь со своей великой кармы в черный кофр, тут же отходя, словно взлетая, словно еще пара секунд возле меня или контакт глаза в глаза - и все, они пропали, их прекрасная жизнь покатилась под откос и вот уже они сами должны продираться сквозь чащу людского безразличия, если повезет, и презрения, если принимать все это с реалистичным взглядом. Они быстро уходят, оставляя после себя шлейф дорогих духов, и несут в своей груди счастливую веру в то, что совершили добрый поступок.
Поступили правильно.
А ты остаешься, как маленький болванчик, как пугало, к которому не подступится ни одна птица посреди огромного поля, и продолжаешь сидеть, перебирая пальцами струны, до первого дождя или чувства онемения, которое всегда подкрадывается внезапно, но до омерзительного неотвратимо, совсем как огонь, взлетающий по маслу - и тогда приходится сниматься с места, разгоняя кровь.
Мне кажется, что еще немного и начнется настоящая буря.
Я жив?
Все-таки, еще да.
Но мне очень, очень холодно, и я хочу об этом сказать, но вместо того сгибаюсь пополам, вжимая ссаженный кулак в подвздошье, и не могу умерить спазмы, скручивающие в громких, болезненных приступах удушливого кашля. Наверное, он звучит так, словно я поперхнулся, - я же чувствую, что начинаю задыхаться. Колкие сухие позывы внизу живота, горячие веки, все, как знакомые призраки тяжелой ломки и даже точно также аритмично стучит в покрывшихся испариной висках, но это всего лишь кровь, стекшая из разбитого носа по горлу и собравшаяся в горле комом, грозящим исполнить мои недавние желания. В голове оглушительно громко, перед глазами - на несколько секунд - темно.
Я отхаркиваю кровь, пытаясь утереть лицо мокрым рукавом своей старой куртки, стираю грязь, под которой открываются свежие ссадины и разбитые губы, не вернувшиеся еще к своему нормальному цвету. Я выгляжу, пожалуй, так же хреново, как Сириус Блэк в последние секунды его жизни. Но его хотя бы оплакивали. А обо мне дай бог вспомнит Хелл. Когда потеряет.
Когда я снова открываю глаза, мне кажется, что становится легче. По крайней мере - дышать.
Только кровь на земле и на обуви женщины.
И жгучее ощущение стыда, тяжело подминаемое под себя черной тушей паники.
Ничего, — я отвечаю, должно быть, неожиданно для этой женщины. И ожидаемо для себя. Никому никогда не было дело до моих неприятностей и я привык быть независимым, до последнего держащимся - и даже сейчас я пытаюсь встать. Подтягиваю под себя ноги, оставляя следы на мокрой земле, но в голове простреливает и, вместо того, чтобы сесть, я остаюсь лежачим, как был. Трогаю неуверенно затылок. На пальцах остается кровь. Я смотрю на нее, на кровь со своего затылка, оставшуюся на пальцах, а после медленно перевожу взгляд на женщину. Так, словно теперь жду от нее ответа, что со мной, потому что сам не могу этого понять.
Меня избили, — показываю ей пальцы. Дождь бьет по ладони, смывая кровь, превращая в разводы.
Мне снова становится тяжело дышать, но я не двигаюсь - почти лежу, упершись одной рукой в землю.
И все.
И все.
Когда над головой раздается знакомый голос, я вздрагиваю, но со стороны это не заметно, ведь меня колотит так, словно я готов отбросить коньки в приступе эпилепсии. Трясутся руки. Плечи. Дыхание, остающееся в остывающем воздухе вечернего прилесья облачком.
Говорит мужчина.
Недовольно, пренебрежительно.
Просто мужчина, вышедший из автомобиля за этой женщиной, перед которой я пытаюсь извиниться за испорченную обувь, но вместо этого снова давлюсь кашлем, отнюдь не похожим на туберкулезное перханье.
Голос просто показался знакомым. Я слышу его впервые, в нем только интонации, родные, как кожа.

+2

6

Бывало время, когда я сама выглядела не лучше этого парня. На волоске от смерти или очень близко к этому состоянию. В такие моменты всегда находился добрый человек, который помогал мне выкарабкаться или хотя бы позволял позвонить тем людям, которые помогали и спасали. Другое дело, что мир как-то давно негласно разделился на людей и тех, кого за людей не считали давно. Бродячие, бездомные, нищие: грязные оборвыши, которых такие как я, люди с деньгами и положением, стараются не замечать. А если же и заметили, то делают что-то пафосное и шумное. Организовывают благотворительные вечера, жертвую большие деньги, но доходит ли помощь до тех, кто нуждается или и в таких случаях им остаются лишь крошки, и даже не со стола - с пола. Я не вникала во все эти схемы, потому что они мне всегда представлялись паутиной, в которой легче увязнуть, чем разобраться в истине. Но и нельзя назвать меня той, что бежит помогать всем нищим на пути. Я держалась где-то посредине: помогала, когда видела, что без моей помощи никак, а в остальных случаях... кто будет винить меня в этом, когда и сам не без греха?
Когда парень заходится в кашле, я невольно отступаю на два шага назад. Брезгливость просыпается на автомате, а еще инстинкт самосохранения. Вдруг он чем-то болен?
Мои попытки уберечься не помогаю: кровь, которой кашлял незнакомец долетает и до моих туфель от лабутен. На белом лакированном покрытии темно-красные сгустки смотрятся как бусины, и даже такая мерзость - украшает, а не портит обувь. Смотрю на туфли, слегка кривлюсь, думая, что нужно бы вытереть, а потом вновь перевожу взгляд на парня. Не умирает ли? Кажется, нет. Шевелится, даже пытается встать. А я стою, как дура, и не могу понять, что не делать. Впервые в своей жизни я сталкивалась с подобным зрелищем. Мне было интересно и в тоже время необычно. Как будто от меня что-то требовалось, и я даже знала что, но вот сделать этого - никак не могла.
- Пит, но вдруг он здесь умрет? Ты готов взять это на себя? Я вот - нет. - Я ненавижу пятнадцатые числа именно из-за того, что со мной вечно случается какое-то дерьмо. Уверена, если бы мы ехали четырнадцатого или шестнадцатого - не встретили бы никого. Но, нет, мне нужно было именно сегодня уехать из города. Какая же я идиотка! Ничего бы не случилось за сутки... Вот только терзать себя этим было уже поздно. Все, это уже произошло и хочешь - не хочешь, а что-то делать нужно было. - Скора будет ехать отсюда очень долго, мы же уже почти на озере, помнишь, там был лесничий, в прошлый раз. Еще говорил, что если вдруг что - ехать к нему. Он медик по образованию... может, отвезем к нему? - Будь мы в черте города, я предложила бы набрать девушку-интерна, с которой вечно общается Лиза, если нужно вытащить меня из проблем. Кажется, ее зовут Лили... но, признаться, я уже ни в чем не уверена.
Я знала, что Пит начнет о своей тачке. Все мужчины всегда пекутся о своих машина больше, чем о других людях. Потому только закатила глаза, и решила настоять на своем: - где-то среди вещей есть плед, я пожертвую им, если тебе не хочется помочь человеку только из-за того, что он немного грязный! - Плед был хороший и дорогой - из верблюжей шерсти, но меня всегда мало заботили вещи, особенно, когда от них зависела жизнь другого человека. Никакие деньги не стоят жизни. Это как в сказках: если кого-то спасешь, в трудную минуту он может оказаться рядом и помочь. Я, правда, мало походила на царевича, но и парень был не волшебной лягушкой. - Пит, давай решай скорее, если я вымокну на сквозь, то выходные пройдут под пледом и с температурой! - Голос стал высоким и требовательным, как у непослушного избалованного ребенка. Только это все напускное, чтобы он уже решил хоть что-то.
Пока же Пит думал, помогать пареньку или нет, я подошла вновь ближе. - Избили? Так, может, вызвать полицию? И если вам очень плохо, то мы можем позвонить в скорую или отвезти к знакомому врачу. Вы только не умирайте, хорошо? - Я видела мертвых людей раньше, видела, как их убивают. Вообще я много чего видела, но это совсем не значило, что привыкла или, что сейчас мне очень хочется на это смотреть. Иначе, это пятнадцатое число станет даже хуже, чем обычно.

+2

7

[NIC]Pete[/NIC]
[STA]приближаясь к смерти[/STA]
[AVA]http://savepic.net/8412897m.gif[/AVA]
[SGN]http://savepic.net/8399585.gif[/SGN]

Тошнотворное зрелище. Дождь, слякоть под ногами, кровавые ошметки на туфлях Софи. Я невольно пячусь назад, хотя по-хорошему должен строить из себя джентльмена, возводя стену  между Софи и жалким, скрючившимся телом нищего. Вырваться вперед, разрулить всю эту историю – толи помочь бродяге, толи его же прикончить. Но мне лишь хочется залезть обратно в тачку, утащить за собой мою холеную девочку, налить ей виски и врубить музыку по громче. В конце концов выпить и самому. В этой груши есть лишь один плюс – здесь нет никого, тем более полиции. Так что можно безнаказанно обжечь горло спиртным прямо за рулем.
–  Ох, бл*! – выкрикиваю я, улавливая раскаты грудного кашля бродяги.
Вся эта сцена – хреновое начало нашего путешествия, х*евые, неподходящие кадры наших полных свободы отношений. История, которая должна была остаться нерассказанной, а если и случиться, то явно не с нами. Для таких историй есть гринпис и богоугодники, мнящие, что могут спасти весь мир. Я же эгоист. Мне пофиг на все вокруг, я хочу трахать Софи, не думать ни о чем, ни о ком, пить, курить травку... я, черт подери, только попрощался с грудой рабочих дел, двумя бывшими женами, требующими алименты, с новой бабой, которая выела мне мозг…
–  Я тоже не хочу, чтобы он подох! – эмоционально развожу руками.
–  Но в конце концов один вечер не играет роли. Не сдохнет сегодня, пусть даже завтра, но через неделю-две точно коньки отбросит, – я хотел было продолжить… объяснить, что в таком говне люди тонут исключительно из-за собственной тупости, слабости, что нам отброс общества ни к черту, но вовремя сдержался. Заткнул себя, не успев выплеснуть очередную порцию желчи.
–  Ох, лесничий… – проговорил я, сбавляя громкость собственного голоса. Будто затухая.
–  А если его там нет? – вопрос ни к чему. Он не требовал ответа. Было и так понятно, что Софи непоколебима. Она замерла возле этого бродяги, будто вросла обеими ногами в землю: начиная с окровавленных туфель, заканчивая щиколоткой. Но это был не конец, казалось, земля, размываемая в потоках дождевой воды, расступалась, готовясь захватить Софи целиком…
Она была чертовски испугана, это подогревалось ее эмоциональностью или человеколюбием. Во всяком случае, я расценивал ее реакцию именно так. Она боялась ночных кошмаров, грехов, которые лишат беспокойную ее даже зыбкой надежды на недолгое спокойствие.
–  Ладно, завернем его в твой плед, – недовольно произнес я, с силой растирая лоб ладонями. Я все еще не понимал, правильно ли поступаю, поддаваясь Софи. Грязное тело в моей тачке страшило даже не столько полноценной чисткой салона, сколько испоганенными выходными. Это бесило больше всего. Я давно ждал появления Софи. Слишком давно она не появлялась у меня на горизонте…
Я вернулся обратно к машине, достал из багажника то, что первое попалось под руку. Это оказался не плед Софи, а моя плотная скатерть-лежанка для пикника, которую я взял черт знает зачем… но сейчас же она пригодилась. К тому же теперь мой выбор «тряпки на выброс» выглядел благородно, мне на руку – будто я забочусь о барахле Софи, не жалея свое.
Вернулся обратно к этому темному кусту, еще сильнее сжавшемуся телу и все такой же тонкой, будто бы восковой фигурой Софи, нависающей над жалким телом… Действительно становилось холодно. Одежда в конец промокла, хотя мы не так давно вышли из машины. Волосы Софи уже поникли, теряя объем, превращаясь во влажные апрельские сосульки – я видел такие, когда в юности бывал в России.
Этот парень на земле заговорил, вешая чушь про то, что его избили. Хочет вызвать жалость к себе. Я ему не верю, лишь недовольно вскидываю бровями, но больше ничего не говорю. В голове лишь едва согревающие мысли о скором избавлении, встрече с лесником, а там всего пару километров до особняка. Можно будет залезть с Софи в джакузи и, наконец, вспомнить ради чего мы вырвались из города.
–  Держись за меня, – нехотя произнес я, отодвигая Софи в сторону. Брезгливо морщась, накрывая бродягу  скатертью-тряпкой. Примерно так, как это делают собачники, когда их питомцы обосрались на улице… они брезгливо накрывают говно пакетом, чтобы не испачкаться. Вот и сейчас по ощущениям этот бродяга был чем-то вроде дерьма на дороге.
Я помог ему встать и добраться до машины.

Отредактировано Richard Riley (2016-09-27 22:17:35)

+1

8

Нет игры. В архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » 'степень риска