Вверх Вниз
Это, чёрт возьми, так неправильно. Почему она такая, продолжает жить, будто нет границ, придумали тут глупые люди какие-то правила...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » шанс есть, выжить – нет


шанс есть, выжить – нет

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

шанс есть, выжить – нет
http://funkyimg.com/i/2gPHs.gif
Denivel Simon ● ● ● Nath Shelby
16'августа'16
только не звони врачам
мы оба им не верим

+3

2

Апноэ.
Остановка дыхания во сне.
Остановка дыхания.
Остановка пульса, сердцебиения, работы мозга.
Ты закрываешь глаза и кажется, что так и нужно.
Ты засыпаешь.
Где-то, где еще не был, но куда всегда приходил.
Ты замираешь.
Где-то в алмазном искрящемся сердце зимней прокаженной стужи, оглушительно тихо распахнувшей свои трепещущие на ветру крылья посреди сизой осени с первыми паводками, камнями по дорогам, кострами за городом и кривыми, сморщенными листьями по дну гнилостных ручьев в оранжевой глине с белой плесенной опушкой по отворотам скатывающейся под чьи-то ноги земли.
Ты не чувствуешь ничего, кроме колкого, мелкого, звенящего как битое по обочине далеких дорог бутылочное цветное стекло, странного нестерпимого тепла, расходящегося изнутри, распирающего до судорожной истеричной боли тонко воющие от натуги вены, заполненные мерцающим крошевом с вязкой солонцой безуспешно ищущей выхода лимфы, порождающей ритмичное немое сплетение автоматических телесных процессов.
Нарколепсия.
Из глубины груди, из камнем сжавшегося сердца. в вязкой багровой крови с трудом делающего удар за ударом, и западая все дальше в белые с прожелтью трескающиеся кости, в истончающиеся мышцы, в сетку звенящих от натяжения серебристых нервов, тянущихся до невидимого, до бесследного расщепления.
Жарко.
Горячий плавящийся мут тянется за побелевшей рукой, скользят в дрожащем склизком полумраке пальцы с посиневшими ногтями, судорожно сжимаясь, когда раскрываются обескровленные, в серой неприятной корке губы, и изо рта на мелкую плитку мерзкого коричневого цвета стекает, не касаясь алеющего свежей ссадиной заострившегося подбородка, белая пузыристая пена, поглощающая собой ледяную слюну, капает, собирается, как ртутью, с пылью и нанесенным обувью песком, а затем застывает неподвижно, не колеблясь от поверхностного, сухого дыхания. Погруженные в вязкую толщу, в черные волнующиеся смолы, наполнившие иссохшее тело изнутри до краев, легкие погибают, чернея, трескаясь выброшенным на солнце рыбьим пузырем. Затопленные, скованные, они не расправляют напряженную грудную клетку, не могут ни одним усилием преодолеть сетку противящихся всем своим существованием воздуху кровеносных сосудов. По влажному яблоку открывшегося глаза медленно проплывает зрачок, но ничего не ловит в фокус. Это - только черный провал, в который нестерпимо хочется ткнуть острой длинной иглой, чтобы достигнуть дна, пошарить по нему в поисках ценного, кишащего, ледяного, как снег, или раскаленного, как лава, и загрести оттуда полным глотком на судорожном мелком вдохе.
Недостаток кислорода вызывает в мозгу серию коротких замыканий и перед глазами, вместо пола, вместо уходящей далеко в черную неизвестность бетонной лестницы с вьющимися, как голодные змеи, перекрестиями перил, вместо виниловых обивок дверей и деревянных вставок в косяки, только темнота с яркими кислыми вспышками, оставляющими после себя горчащее ощущение на корне языка и онемевшие десны, из которых скоро начнут сыпаться истлевшие зубы, перетираясь друг об друга.
Холод предельного существования, внезапно подкатывающий к горлу посреди обычного скудного дня, наступающий страшно, как чудовищным обвалом, бурей бесконтрольной стихии, это как смерть, не выбирающая времени и не ждущая нужного часа, но готовая грянуть натиском разрушения в любое мгновение, что сочтет подходящим, и которое никогда не станет ожидаемым. Никогда не будет принято.
Рот медленно и тяжко раскрывается, едва удерживаемый на месте ниточными остатками разрывающихся мышц, ломающейся в пепельную пыль кожи, связывающих между собой осколки разделенных костей.
Сломалось.
Оборвалось.
Рассыпалось.
Я чувствую каждой клеткой своего тела, как в стремительности лесного пожара разлагается что-то, гораздо глубже внутренних органов, внутри костей, внутри кровеносных сосудов.
Щемящая бездна.
   
У меня всегда был вариант, как избавиться от одиночества.
Но я не знал, что мне делать, чтобы избавиться от страха.
Куда бежать. К кому обращаться.
Мне хотелось добраться до дома Хелла, упасть на продавленный и сбитый комьями набивки лежак, зарываясь с головой в пледы и покрывала, часть из которых всегда там была от основания времен и этой маленькой квартирки, а часть из которых за время нашего знакомства притащил волоком я, раздобыв в таких местах, куда не заходят приличные люди, и так остаться, схорнившись от всего мира, от мутного взгляда голубых глаз и поджатых тонких губ, от тяжелого вздоха и прикосновения к плечу, от которого словно рассыпаешься на части, спрятавшись от самого себя, чтобы не слышать надсадных голосов, вырождающихся где-то в затылке, грызущих напряженную шею до самых хрящей, да так, что хочется дотянуться, разодрать ногтями, чтобы дать выход куда угодно, кроме собственной головы. Может быть, он бы понял, может быть сказал что-то в помощь, поддержал - не знаю, я так и не вышел на нужной станции, а после прошел несколько улиц стороной, чтобы в конце-концов остаться на другом конце города и не иметь даже призрачной возможности прибиться к его плечу - и втянуть его в свои проблемы.
Мне и без того хватало страха за себя.
Мне бы попросту не хватило нервов на то, чтобы беспокоиться еще и о нем.
Меня было слишком для этого мало.
Я чувствовал себя не больше, чем загнанным, заклеванным птицами паники зверем, Миссис Норрис, подвешенной за хвост, обескровленной настолько, словно выжатой, без костей, без мяса, с одной только кожей и клочками полинявшим мехом, и ничего не мог сделать с этим ощущением, кроме как поддаться ему, позволить захлебнуться.
Я не спал больше двух суток и не знал, куда приткнуться в этом огромном городе.
Не было спокойствия в парке, где всегда наигрывал на старой гармошке поросший густой рыжей бородой Билл, чьих глаз за этими волосами практически не удавалось разглядеть, и игра его скорее раздражала, чем дарила настроение, как это бывало всегда прежде.
Не было его и возле Молли с ее тележкой, от которой всегда пахнет кофе и у которой легонько поскрипывает переднее колесо.
Я столько же не ел и практически не пил.
Оказывается, уйти от одиночества гораздо проще, чем уйти от страха.
Страх не дает шансов.
Перерастает в отчаяние.
Я принимаю решение до конца оставаться независимым, в какую бы стоимость мне это не стало, и потому ищу в чужом районе самый дешевый магазин, сверяя цены, переставляя упаковки, пытаясь выторговать что-нибудь поштучно или хотя бы как-то купить из-под полы, пока в конечном счете не нахожу то, что искал. Мне не нужна ничья помощь. Не нужно плечо Хелла, не нужно спасение в его квартире, я смогу справиться с этим страхом сам до того, как он окончательно перегрызет мне горло.
И действительно - после второй банки пива стало немного легче.
Но это оказалось обманом, стоило к концу подойти третьей - это было самое дешевое и самое крепкое пиво из всего, что я смог раздобыть практически за бесценок, потому что срок годности уже пару недель как перевалил за красную отметку и грозил серьезным отравлением, которого я, большими глотками роняя в пустой желудок кислое пойло, не боялся, о котором не думал ни единой секунды, потому что каждый миг, каждый дюйм во мне был занят запахом крови и сырости из-под желтого моста, с которым не сравнится по ночной красоте ни один другой мост Сакраменто. Сейчас этот мост находился от меня на другой стороне города, около реки, кажущейся мне чудовищным мазутным пятном, к которому только подступись - затянет на раз. Наверное, стоило взять что-то более крепкое, чем пиво, но у меня не было документов, чтобы подтвердить свой возраст, и не было еще одного года сверх уже имеющихся, чтобы было, что подтверждать.
Перед лицом неминуемой смерти, нормальная реакция - не лезть.
Либо бей, либо слей, как говорят умные люди.
Либо попытайся напиться, но это мне не помогало нисколько, а значит этот вариант не зря не был включен в ту фразу, что я услышал где-то случайно, скорее всего даже мельком и никогда бы не вспомнил, не случись в моей жизни чего-то такого.
Я был бы рад, не случись все это.
Прошло три дня.
Захлебываясь пеной из четвертой банки просроченного пива, я не чувствовал, что прошло все это время: мне казалось, что все произошло только сегодня, только несколько часов назад и если зажмуриться покрепче, вжать голову в плечи и сгорбить спину, то еще можно что-то исправить, каким-то неведомым способом вернувшись назад.
С другой стороны, мне казалось, что прошла уже вечность и все демоны, все призраки, все дьяволы сбежались по мою душу и готовы разодрать на части, стоит мне отлепить губы от холодной алюминиевой банки.
   
Пространство и время разбивались на куски, схлестываясь друг с другом.
Расслаивались.
Расходились.
Они тасовались между собой, как карты в ловких руках уличного мошенника, и складывались по-новому в прошедшие и настоящие дни наедине с шипением внутри батарей отопления, густо выкрашенных потекшей краской в коробке подъезда многоквартирного дома, и с медленным угасанием серого света над головой, специально притушенного для удобства возвращающихся поздно вечером жильцов. Сквозь трескающий на каждую третью секунду шум в ушах и закручивающийся винтом гул в голове просачивались, поплавком всплывали то вспухающие надутым мыльным пузырем, то чудовищно искривленные помехами устаревших радиостанций, зажеванные на магнитофонной пленке звуки: чьи-то шаги, движение лифта, скрежет тяжелых механизмов в шахте, до которой, кажется, осталось всего несколько этажей.
Я слабо представлял, где находился.
Не понимал, сидел ли я, лежал, и только собственная рука перед глазами покачивалась, оставаясь неподвижной, и зрение дробило уводящий в молочный туман коридор.
Как я выглядел со стороны?
На кого был похож бездомный вчерашний подросток, практически лежащий под дверями чьей-то, возможно давно пустующей, квартиры, и смотрящий в исступлении на посиневшее запястье, качающееся биением пульса на подставленном согнутом колене? Насколько отвратительно смотрелась эта рука, перетянутая повыше локтя пластиковым жгутом, срезанным когда-то с капельницы, которую можно сейчас купить в каждом втором аптечном киоске? Я был похож на мертвого или только на того, кто лишь близок к этому состоянию?

Движение, будто сомнамбула: вложить деньги в ладонь при ложном рукопожатии, забрать дозу. Сегодня дилер обнаружился под маской мальчишки, распространяющего листовки около метро, и лучшего я не мог пожелать. Вышел из поезда, спустился по ступеням. Взял листовку. Прошел дальше.
Не уверен, что решение было правильным.
Но если героин помогал мне от одиночества, то почему бы не попросить его помочь мне и в бегстве?
Спастись от ужаса ночной стычки? Избавиться от ощущения тяжелого камня в ладони.
В пустом желудке горький дешевый алкоголь с трудом устраивается, неприятно отдает привкусом и дурным дыханием, но по пути - хотя я и не ставлю конечной цели шаркающим медленным шагам - не встречается ни одного человека, чтобы можно было «стрельнуть сигарету» или перехватить жевательную резинку.
Столько вариантов, столько возможностей я успеваю рассмотреть и отмести, прежде чем одна из надежных подъездных дверей вдруг поддается на резкий рывок и открывает мне притихший к вечеру подъезд. Кажется, я первый раз в этом районе. Может быть я и впрямь никогда так далеко не забирался за те несколько лет, что обитаю в этом городе.
Этаж я выбираю случайно. Просто поднимаюсь по лестнице один пролет за другим и останавливаюсь, когда заканчивается пиво; хочу сесть на подоконник и разболтать там содержимое шприца, но вместо этого в какой-то момент просто падаю на пол и задыхаюсь от подступающих к горлу слез: черт побери, черт побери, почему эта хрень происходит именно со мной! Это не серьезно. Этого не могло произойти. Воровство, мошенничество, сон в чужих квартирах, пока в них нет хозяев, и попрошайничество неподалеку от парка Дискавери - да, это все моя дерьмовая мелочная жизнь. В ней не было место смерти чьей-то, кроме моей.
Один раз я уже умирал. Это была передозировка и случайное спасение.
Тогда я тоже не заметил, как превысил порог выносливости своего тела. Также, как и сейчас.
Надеюсь, что спящий подъезд не слышит того, как я по-детски реву, уткнувшись в рукав старой потрепанной куртки.
 
Сердцебиение становится тише.
Посиневшая из-за не снятого вовремя жгута рука кажется безжизненной, чужой, словно реквизит из студенческой постановки к приближающемуся празднику Хэллуина. Хорошо, что я не вижу себя со стороны. Хорошо, что я чувствую только тишину и тепло, проникающее между суставами, заполняющее собой полости: никакого счастья, никакого восторга, только тишина, в которую оборачивает единственный друг, которому я могу довериться. «Друг», который лишает меня денег и шансов дожить до тридцати.
Сегодня он забирает шанс дожить до утра.

+2

3

Нет такой судьбы, чтобы не бежать.

Быть идеальной невозможно. Возможно только попытаться приблизиться к идеалу, все время стремясь вперед, совершенствуясь, достигая новых высот. Чтобы пытаться стать лучше, нельзя стоять на месте. Надо все время рвать когти, бежать, преодолевать. Без конца. Не останавливаясь. Постоянно.
Я не стремлюсь быть идеальной, потому что идеал не достижим. Тем не мене, я стараюсь стать лучше. Преимущественно в профессиональном плане. Зайти за горизонт, покорить новые уровни - то, чего я хочу. Но иногда я не понимаю, зачем мне все это. Иногда я так устаю куда-то бежать, что хочется просто лечь и лежать. Прокрастинировать.
Иногда я даже (хотя это в голове не укладывается) устаю от внимания Джей. И тогда мне надо уйти. Просто несколько часов побыть одной, тет-а-тет со своими мыслями и ощущениями. Иногда кажется, что после свадьбы во мне слишком много счастья. И от него я тоже устаю - слишком привыкла быть несчастной и испытывать дискомфорт. Кто бы мог подумать, что от страданий бывает зависимость и порой не так-то просто от нее избавиться, отбросить все назад, вышвырнуть нахрен и больше не вспоминать.
Не вспоминать невозможно.
Хотя иногда чертовски хочется забыть. Особенно хочется забыть о том, как ты пыталась меня убить. Точно так же хочется забыть, что я почти не сопротивлялась. Мне казалось, что я достойна смерти от твоей руки. Нет. Даже не так. Мне казалось, что я достойна смерти исключительно от твоей руки. И это любовь на грани помешательства. Стокгольмский синдром, который, впрочем, не помешал мне выйти замуж. Говорят, что осознание это решение половины проблемы.
Но проблема не решилась.

Сегодня я снова устала от внимания. Мне снова захотелось побыть одной. Именно по этой причине я вышла из дома и остановила первую попавшуюся машину, на которой были шашечки такси. Наверное это не слишком безопасно, но когда я в таком состоянии, то мне уже все равно. Все равно сколько сейчас времени, какой день недели и какие планы на завтра. Все равно даже если завтра предстоит очень забитый рабочий день. Видимо, в этом вся суть молодости - сорваться и бежать. Родители утверждают, что с возрастом больше так не делаешь.
И я им верю.

Передо мной раскрываются дверцы лифта и я делаю шаг навстречу своей старой жизни. Подъезд моей собственной квартиры всегда будит во мне множество воспоминаний. И по большей части негативных, черт возьми! Трясу головой, пытаясь не думать. Запрещаю себе вспоминать - просто таращусь в одну точку, пока лифт подымается наверх.
Стоит только мне выйти на лестничную площадку, завернуть немного за угол, как перед глазами возникает "сюрприз". Сперва я инстинктивно шарахаюсь и давлю в себе крик. Несколько секунд уходит на осознание, что объект передо мной не представляет никакой угрозы. Ни для кого. Кроме самого себя, естественно.
Я понимаю это по его позе. Я понимаю это по застывшим, полузакрытым глазам. А когда вижу жгут, которым перетянута рука чуть выше локтя, то понимать ничего больше не приходится. Только принимать. Теперь я знаю точно. И я знаю, что надо бы развернуться, юркнуть в свою квартиру, скрыться за дверью, вызвать копов и скорую, но...
Ноги несут меня вниз по лестнице на один пролет, чтобы оказаться рядом с почти безжизненным телом. Услышать слабое, тяжелое дыхание. Жив. Жив. Жив!
Не знаю, чем я радуюсь. Не знаю, почему сердце в груди заходится в бешеном ритме раненной пташкой. Не знаю, как удается сдержать себя от истерики и опрометчивых поступков. На секунду прикрываю глаза, погружаясь в воспоминания. Я уже видела наркоманов. Я живу с одним из них. У Джей никогда при мне не было передозировок. Да и возможно вообще никогда их не было, но однажды я видела, как на улице она помогала девушке. Девушке, которая выглядела приблизительно так же, как этот парень - потерянно, обескровлено.
Откровенно хреново.
Тогда я старалась смотреть в сторону, отводила взгляд, нервно кусала губы, переминаясь с ноги на ногу, оборачиваясь по сторонам. Тогда я хотела убраться как можно скорее. Я хотела в душ, чтобы отмыться, оттереться от этой истории. Забыть навсегда.
Но забыть не получалось. Еще долго ночами мне снилась та девушка, лежащая на асфальте в неестественной позе с неестественным цветом лица и запавшими глазницами. Я просыпалась в ужасе, мечтая, чтобы никогда больше этого не видеть. Я просыпалась в ужасе, надеясь, что с Джей такого не случится. А сны были такие яркие, подробные, ведь как бы я не старалась отводить взгляд - не могла.
Я опускаюсь перед парнем на колени. Дергано. Рвано. Быстро. Дрожащие пальцы хватают жгут, перетягивающий руку. Я пытаюсь ослабить его так, но затянуто сильно - не сорвать. Кажется, я матерюсь вслух. Но не громко. Тихо. Матерюсь и судорожным движением пытаюсь найти в сумочке маникюрные ножницы. Делаю глубокий вдох, когда под рукой чувствуется холодный металл, а потом стремительно, одним движением, перерезаю жгут. Рука повисает так, словно уже отмерла. Я вижу, что она посинела, но еще надеюсь, что ее можно спасти, а потому дерганным движением прохожусь по ней, пытаясь размять. Но знаю, что если не спасти человека, то и рука ему едва ли пригодится.
А потому я решаюсь на неожиданную дерзость после того, как парень не откликается, когда я зову его, - заношу руку и пощечиной обжигаю его щеку. Результат почти равен нулю и я проделываю это снова. И злюсь. Злюсь на то, что нет реакции. Я готова расплакаться от чудовищной несправедливости, от осознания собственной гребаной беспомощности. Но как только на глазах выступают слезы, я беру себя в руки, убеждая, что моя слабость может стоить этому парнишке жизни.
А он именно что парнишка. Если убрать весь этот налет грязи, пыли, бродячей жизни, то он едва ли будет намного старше меня. Я, даже если захочу, не смогу назвать его мужчиной. Молодым человеком. Парнем. И сейчас только я могу заставить его очнуться. Только я могу спасти ему жизнь. А если я проиграю, если у меня не получится, придется нести этот крест до конца жизни. Придется просыпаться ночами в холодном поту вместе с криком, истерикой, вспоминая, что не спасла человека. Не вызывала 911. Не справилась сама.
Нет.
Нельзя об этом думать.
Судорожными движениями пальцев растираю мочки ушей, пытаюсь заставить кровь бегать, а сердце стучать. И тут замечаю, как ты моргаешь. Потом еще раз. И еще. Но этого мало. Твои глаза снова закрываются.
- Блядь! Только не засыпай! Тебе нельзя, слышишь?! Тебе нельзя!
Я готова забиться в истерике, но только сильнее стискиваю зубы, касаясь руками твоей шеи. Плевать на запах перегара. Плевать на то, где ты был до этого. Плевать на грязь.
Только заговори со мной.
Пожалуйста!
- Эй, как тебя зовут? - я чувствую, что ты все-таки в сознании. Держишься на его краю, балансируешь на грани, но в сознании. Мои действия, кажется, немного помогают, - Давай, поговори со мной. Когда еще ты поговоришь с такой красивой девушкой? - мой голос дрожит, почти срывается, но я не замолкаю, не останавливаюсь. И руки. Руки по прежнему мечутся от твоих ушей к твоей шее, словно заведенные. Я боюсь, что стоит мне остановится, как ты покинешь этот мир.
Я боюсь...

Отредактировано Denivel Simon (2016-09-20 19:50:15)

+1

4

Такие моменты никогда не откладываются в памяти.
Мелькающее лицо сквозь серую поволоку, белое, словно высветленное, с выкрученной яркостью, четкостью, резкостью, дрожащее горьким багровым и кислым синим по краям, размытое, дребезжащее на грани слышимости в мелкой пыли чудовищного шума.
Остановка дыхания?
Такие моменты навсегда стираются, оставляя после себя только тяжелое, странное чувство с левой стороны груди, и только в болезненных снах с горячей испариной на висках еще могут повториться, протянув тонкие надорванные нити из самой глубины усталого подсознания, стремящегося только к одному, отбросить все это, избавиться, как от чумной собаки, от черной тени, каждую ночь становящейся чугунными лапами на трескающуюся от гнилостного напора грудь, тени, что прядает острыми ушами и скалит желтые в трещинах зубы, падая душной слюной, от волка ли с поджатым голодным брюхом, от добермана с раскроенной леской шеей, от лисьей чумной морды за плечом не скрыться и не сбежать, придавливает к полу, не дает вдохнуть. Никакой огонь ее не отгонит. Никакой преградой не остановить ее натиск, ничто не отгородит, когда начнется в ледяном стылом крошеве иссушающая буря, и не поглотит под собой.
Такие моменты живут в тебе смертью, поднимая голову всякий раз, когда ты становишься к ней ближе еще на шаг.
Ты - тело в черном мешке.
Липкое ощущение плотного пластика.
Запах сожженного старого матраса.
Твой собственный и отнюдь не сказочный Азкабан, в котором и ты - не фанатичный беглец Бартемиус Крауч, а всего лишь чья-то иссушенная, выжатая без остатка оболочка со стянувшей скелет пожелтевшей кожей, лопающейся от легчайшего прикосновения.
Жар окутывает со всех сторон.
И от него становится безумно холодно. От этого холода сводит зубы, сковывает конечности, парализует.
Стучит.
В затылке.
Чье-то лицо.
Огромные, распахнутые в ужасе и панике глаза.
Растрепанные белые волосы.
Поджатые с напряжением губы.
 
Такие моменты невозможно запомнить.
Они будут повторяться раз за разом и новое ничем не отличится от предыдущего.
И ты ничего не сможешь с этим сделать.
Ты никогда и ничего не можешь сделать.
Ты не можешь даже умереть.
Я...
Глаза открываются с огромным трудом - и мне кажется, что дыхание замирает в воздухе светлым облачком пара, инеем на собственных ресницах, слепленных скопившимися в углах глаз вязкими слезами, дыхание не подчиняется никому и мне не принадлежит, ни оно, ни пульс, ни движение, и даже пальцы меня не слушаются, - но руку вдруг заливает нестерпимым жаром и мне хочется заорать во все горло, но и голоса у меня нет. Не человек, обнаженный нерв. Сломанный зуб. Принимающий все, что поможет отделиться от окружающего мира, все, что изолирует, что дарит чувство защищенности, безопасности. Одиночества. Скорлупы, которая вдруг пошла глубокими трещинами.
Я...
Так сипло, неуверенно.
Мне очень хочется спать и я снова закрываю глаза, чтобы не видеть мельтешения, волнения, дрожания, и под веками наступает тихая чернота. Вязкая, как болотная топь. Душная. Но хотя бы спокойная, в ней хочется остаться, ей хочется доверить всего себя от первой до последней жилы в расслабленном и - вдруг - напряженном до струнного звона теле.
И... Итан, — мне кажется, что я задаю себе вопросы и зачем-то хочу получить на них ответы, но я ведь и так знаю, как меня зовут; это раздражает, но я давно уже потерял возможность испытывать острые эмоции. С первых секунд, как по моим венам пробежала вихрящаяся волна героина, но в том раздражении я дергаю головой, хмурюсь, фыркаю насмешливо, потому что вопрос кажется мне таким бестолковым, что не заслуживает другой реакции.
На самом деле моя голова едва движется, падая щекой на плечо.
Я снова открываю глаза. Зачем все это?
Чьи-то прикосновения замирают под кожей.
Проступают под ней темными отметинами, отпечатками, фрагментами.
Что?..
Мне кажется, что я говорю очень громко. Что я морщусь от такого, насколько оглушительно звучит мой голос в звенящей тишине, подступившей со всех сторон. Что я тоже поджимаю губы, надеясь, будто это поможет собраться с разбросанными внутри головы мыслями, разваливающимися от первой же попытки собрать их, сформулировать в речь.
Я... кажется... — и я делаю характерное движение под горлом, показывая, что хочу пить, что во рту у меня пересохло настолько - не нужно даже ехать в знаменитый каньон, чтобы оказаться среди оранжевой песчаной сухости.
На самом деле моя рука едва поднимается от пола, загребая скрюченными пальцами уличную грязь и пыль.
   
Хочется посмотреть.
На себя, со стороны.
На девушку, которая со мной разговаривает.
Я начинаю различать ее голос, но все еще не понимаю до конца, что происходит - я помню только то, что взял яркий бумажный флаер из рук смутно знакомого парня и, как обычно, пошел с ним в сторону места, заменившего дом в прохладные месяцы года, и этот флаер до сих пор валяется где-то здесь или, смятый, лежит у меня в кармане, и надо бы обшарить их, найти, куда делась глянцевая бумажка.
Я никогда не видел человека с таким голосом.
Мне... холодно...
И мне очень жарко. Кажется, что я горю, плавлюсь изнутри, что стена за моей спиной превращается в раскаленную топь, поглощающую меня сантиметр за сантиметром, переваривающую меня живым отвратительным организмом, и хочется отстраниться от него, оторваться, пока не случилось необратимого, и я стараюсь это сделать, подняться на ноги, отряхнуться.
Всего лишь неуверенное движение. Вскользь, по стене. В чьи-то руки, проступающие из темноты.
Мне так интересно посмотреть на девушку, у которой такой приятный голос, но что-то мешает мне открыть глаза. Такого никогда не было. Что-то новое. Странное. Хочется увидеть, узнать, почувствовать. Постигнуть? Мне всегда было тошно от этой черты. У меня никогда не хватало сил, чтобы с ней бороться.
Я... замерз...
Но мне слишком хочется спать. Закрыть глаза.
Дай мне закрыть глаза.
Я прошу тебя, умоляю, дай мне закрыть глаза, иначе я сойду с ума.
Я делаю шумный вдох и голова кружится от кислорода, в котором мозг нуждался последнее время, - я не знаю о том, что началось голодание, я чувствую только то, что у меня кружится голова, а кровь приливает к щекам, и именно от этого мне жарко изнутри.
С красивой... — перед моими глазами светлое, приятное лицо.
Широко распахнутые глаза смотрят взволнованно, но я не понимаю, почему.
Наверное, что-то произошло. Я помню только яркий флаер в своих руках.
Вздрагиваю.
Мне кажется, что она держала этот флаер.
Несколько ярких вспышек бьют по глазам и я стараюсь отмахнуться от них, с трудом двигая руками.
На самом деле.
Какого...
Я начинаю дышать быстрее, чувствуя испуг. Наверное, свой - наверное, я боюсь.

+1

5

И мы здесь, пока бьются сердца.
Наши сердца.

Код:
<!--HTML--><object width="300" height="30"><param name="movie" value="http://embedpleer.net/small/track?id=B3fsrrBhvb04pBz6x&t=black"></param><embed src="http://embedpleer.net/small/track?id=B3fsrrBhvb04pBz6x&t=black" type="application/x-shockwave-flash" width="300" height="30"></embed></object>

Паника накатывает волнами. Сильными. Болезненными. Настоящими. Если признаться, то я очень давно не чувствовала настолько остро, так по-настоящему. А сейчас я так нелепо, глупо переживаю за этого совсем незнакомого парня, тело и лицо которого скрываются если не за слоем грязи, то за слеоем пристывшей к нему пыли.
И я все еще борюсь с желанием позвонить в 911.
Сильно, неистово, по-настоящему.
Все это происходит просто по той причине, что я переживаю за него. Переживаю за того, кто не является мне ни то что близким человеком, а вообще никем. Абсолютно. Я бы могла пройти мимо и никогда не узнать, как сложится его судьба. Я могла бы скрыться за дверью в свою квартиру и проигнорировать почти бессознательное тело на лестничной клетке. Но мне не позволила совесть. Что-то внутри меня подпрыгнуло, сделало сальто и перевернулось в тот момент, когда я оказалась рядом с этим наркоманом.
А сейчас я уже не в состоянии бросить паренька, чувствую себя ответственной за его жизнь. Это нелепо. Но это факт. Потому когда он с таким трудом, борясь с собой и своим сознанием, наконец-то произносит свое имя скрипящим, едва различимым голосом, я заставляю себя немного улыбнуться ему, словно пытаюсь тем самым подбодрить, оказать поддержку. Типа того, как хвалят маленьких детей, когда они только начинают говорить или делают первые шаги.
Итан.
Это имя эхом звучит в моей голове, отражается внутри черепной коробки, давит на виски, а затем рассыпается на мелкие части. Чувствую себя посвященной в какую-то невероятную тайну просто оттого, что узнала твое имя.
Итан.
Одно дело когда ты просто видишь перед собой наркомана, с которым не имеешь ничего общего, никаких точек соприкосновения. Вы из разных миров. Другое дело, когда узнаешь его имя. Ощущение такое, словно бы ты сразу стал моим знакомым. Ощущение такое, что теперь я обязана тебе гораздо больше, чем это было всего пару минут назад.
И мое сердце болезненно сжимается и покрывается коркой льда, когда ты сообщаешь это краткое и такое душераздирающее - Я замерз. Я сразу начинаю метаться, осознавая, что не представляю как тебя согреть в этих условиях. Мне страшно, что ты снова провалишься в бессознательность, потому что я уже вижу, как твои глаза, не слушаясь, закатываются. Балансируешь на грани, рискуя сорваться в бездну.
- Нет! - выкрикиваю я и быстро снимаю с себя кожанку, накидывая ее на тебя. Понимаю, что этого слишком мало. Это капля в море. От этого тебе не станет теплее, но должна же я попытаться сделать хоть что-то. Жалкая попытка, но я не теряю надежды.
- Пожалуйста, не отключайся, Итан! - я почти психую, глядя, как рвано вздымается твоя грудная клетка. Вижу, что тебе слишком сложно открыть глаза. Черт. - Я умоляю тебя, не уходи! Не смей!
Я тяну свои руки к тебе и внутренне даже не содрогаюсь от идеи обнять испачканного всем, чем угодно, наркомана. Мне почти безразлично, хотя где-то на краю сознания все же плещется мысль о том, что я могу подцепить что-то. Мне не жалко свою одежду, я могу купить новую. Сама удивляюсь тому, что у меня получается обнять ни кого-то там, а мужчину. Парня. Наркомана. И это при том, что я и вполне себе благополучных мужчин боюсь как огня.
Но это другое дело.
Я почему-то не чувствую опасности.
Зато я прекрасно чувствую, когда Итан в моих глазах резко перестает дышать. Глаза округляются от ужаса, я дергаюсь как от удара тока, а затем быстро высвобождаю парня из своих рук, укладывая на твердую и ровную поверхность лестничного пролета. Голову я кладу так, чтобы ты не ударился. А затем снова шарюсь в сумочке в поисках. На этот раз я ищу носовой платок.
Обернув носовой платок вокруг указательного и безымянного пальца правой руки, левой же рукой я нажимаю на щеки так, чтобы заставить тебя открыть рот. Быстрым и четким движением руки, словно она не дрожала всего секунду назад, проверяю ротовую полость на наличие в ней того, что могло бы мешать дыханию. Но нет. Ни рвотных масс. Ни чего либо другого. Пусть свободен, но ты не дышишь. И я чертыхаюсь, кусая свои и без того покрасневшие губы.
Приходит осознание того, что придется делать искусственное дыхание. Да, прямо на лестничной площадке. Да, наркоману. Но у меня есть только два варианта - делать искусственное дыхание или оставить его умирать.
Глубоко вдыхаю воздух, считаю про себя до трех, а потом понимаю, что не могу терять больше не секунды. Расправляю носовое платок на его губах, потому что касаться к ним без платка было бы почти самоубийством. Меня передергивает от осознания того, что я должна сделать. Но я убеждаю себя, что это единственный верный вариант.
Ведь правда, Итан?
Ты хочешь жить?
Я не знаю ответ на этот вопрос и никогда не узнаю, если ты умрешь. Потому я не дам тебе умереть. Просто не могу, черт возьми. Взять и смотаться из этого ада под названием жизнь было бы слишком просто. Давай найдем вариант посложнее.
Приходится закрыть глаза и проявить недюжинную выдержку и стойкость, чтобы прижаться к твоим губам даже через носовой платок. Очень трудно. Брезгливо. Страшно, но...
Пальцами правой руки приподнимаю твой подбородок, слегка запрокидывая голову, зажимаю нос пальцами другой руки и, крепко зажмурившись,  припадаю своим ртом к твоему, делая два сильных выдоха. Из какого-то долбанутого школьного курса я помню, что сейчас должна сделать непрямой массаж сердца длиной в 30 нажатий на грудную клетку. Если не поможет, то надо снова вдохнуть в тебя воздух... Мне даже не приходится себя уговаривать, как мои руки уже лежат на твоей груди, совершая быстрые и четкие движения, хотя руки дрожат так, как никогда до этого еще не дрожали. Я не замечаю, но с моих глаз на твои щеки падают крупные слезы, когда я в очередной раз вдыхаю в тебя воздух.
И когда мне уже начинает казаться, что все зря.
Когда мне уже начинает казаться, что я должна была вызвать скорую и тем самым дать тебе шанс на жизнь, ты закашливаешься и начинаешь дышать. Все еще рвано, сбивчиво. Но дышать.
Улыбка расцветает на моих губах.
Итан
- Итан...

Отредактировано Denivel Simon (2016-09-27 21:48:48)

0

6

Нет игры. В архив.

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » шанс есть, выжить – нет