Вверх Вниз
Это, чёрт возьми, так неправильно. Почему она такая, продолжает жить, будто нет границ, придумали тут глупые люди какие-то правила...
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP
Поддержать форум на Forum-top.ru

Сейчас в игре 2016 год, декабрь.
Средняя температура: днём +13;
ночью +9. Месяц в игре равен
месяцу в реальном времени.

Lola
[399-264-515]
Jack
[fuckingirishbastard]
Aaron
[лс]
Alexa
[592-643-649]
Damian
[mishawinchester]
Kenneth
[eddy_man_utd]
Mary
[690-126-650]
vkontakte | instagram | links | faces | vacancies | faq | rules

SACRAMENTO

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Well? Blame Canada!


Well? Blame Canada!

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

http://media.tumblr.com/tumblr_m6hflbrrVW1r11t4a.gif
lola & oliver
15.9.16
[NIC]Oliver Morgan[/NIC][AVA]http://funkyimg.com/i/2e1qh.gif[/AVA]
[STA]things we lost in a fire[/STA]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2e1tY.gif[/SGN]
[LZ1]ОЛИВЕР МОРГАН, 22 y.o.
profession: студент в вечных подработках, идиот с зажигалкой
[/LZ1]

+1

2

Наверное, в глубине души ты чёртов романтик. Которому хочется шептать разные нежности, выбирая самые нелепые высокопарные слова, и признаваться в любви по любому поводу. Только это глупо. И ты заменяешь слова поцелуями, уже не жадными и торопливыми, а спокойными глубокими. Всё время ваше, некуда спешить, незачем торопиться. Руки – по тонкому телу, изгибам, груди и рёбрам. Она вся маленькая, совсем беззащитная на вид, и от этого ещё больше хороша. И укус в шею, лёгкий – не оставлять следов, но для себя отметить «сейчас, вот в эту минуту, она моя». Пальцы, в конце концов, сжимаются на запястье, том самом – просто в напоминание, необдуманным жестом. Ты уже ничего не просишь, тебе нужна пауза, но не можешь отпустить её так сразу. Ещё, запомнить, отпечатать в памяти, прежде чем всё исчезнет. Она так красива, алые от поцелуев губы и эти голубые глаза, к которым у тебя явно слабость. Только она умеет смотреть так.
Это и так подарок, невероятность. Ты, Лола, и уже по-осеннему холодный Ванкувер вокруг. Три вещи, которые не должны были встретиться в одно время, разговор об этом был просто шуткой, мантрой для спокойствия – ты всё ещё сможешь съездить, мы можем. Но никто не собирался. И всё же вы здесь, за окном уже почти ночь. Пятая ночь в Канаде. И именно то, что нужно – без нелепых обещаний и надежд, без разбитых ожиданий, она просто рядом, пока она нужна, ты просто рядом, пока нужен ей. Зная, что где-то там, в солнечной Калифорнии, её кто-то ждёт и волнуется. Ты улыбаешься. Очевидно, такой расклад устраивает твою совесть.
Наконец, отпускаешь её, чуть сдвигаешься, давая место. Вы можете лежать так вечность, никуда не торопясь. Вопреки твоим страхам, в Канаде не плохо. Ты с восторгом рассказываешь про места, которые помнишь, шутливо, и в то же время серьёзно рвешься согреть Лоле руки, продрогшие на сентябрьском ветру, и почти не вспоминаешь о той сотне причин не ехать сюда, домой, в Канаду, которые были у тебя. Лола, она всё поменяла, поставила с ног на голову и продолжает это делать каждый день. Не смотрит на тебя, как на психа. Улыбается, протягивая зажигалку и почти уже не боится огня. И терпеливо слушает твои школьные истории, не принимая скучающий вид.
- Начинаю понимать тех, кто курит после секса, - смешно, но курить и правда хочется невероятно, но ты не встаёшь, просто бесцельно валяешься какое-то время, и это прекрасно.
Во всей этой идиллии только одна чёрная мысль, которая достаёт тебя даже сейчас, вообще не перестаёт преследовать – ты всё ещё обманывающийся идиот, ничего не поменялось. Тебе хорошо, просто прекрасно, но времени здесь, в Канаде у вас осталось совсем немного. И что, так и будешь откладывать и придумывать отмазки? Находить сотню причин, почему всё ещё не съездил к маме? Ты ведь хотел сходить к ней на могилу, на самом деле это единственное, что ты по-настоящему хотел сделать дома. Может, побыть сентиментальным дураком и сказать ей что-нибудь, ну, как бывает в сериалах, когда главный сирота обязательно плачет над могилой и говорит «ты был прав» или «я скучаю по тебе» - а чем ты хуже? Просто семья всегда была твоим личным, ты даже Лоле не рассказал. Вернее, она не лезла спрашивать, а ты не слишком настаивал. Обещал себе, что придумаешь хороший предлог, чтобы от неё сбежать ненадолго, и вот тогда, конечно… Вместо того чтобы сказать честно. Или взять её с собой, зная, что она просто не может ничего испортить.
Почему-то сейчас ощущение предательства особенно остро. Может потому, что оно идёт рядом со счастьем и спокойствием, к которым ты почти успел привыкнуть. Может, просто слишком давно гоняется за тобой эта мысль. Поднимаешься, оглядываясь на Лолу.
- Поехали, прокатимся. Есть мысль.
Не говоришь ей, что мысль это – завалиться вдвоём ночью на кладбище, потому что тебе приспичило говорить с мамой именно сейчас. Тогда придётся снова называть себя идиотом, только вслух – а она вроде как запретила это делать. Пусть назовёт идиотом сама, когда поймёт, приведёт тебя в чувство – может, скандал это хорошее средство против чувства вины? Пощёчина? Необходимость успокаивать перепуганную девушку, или ловить восторженную? Ладно, ты совсем не знаешь, чего ждать, но всё равно с ней должно быть легче, чем без неё, правда ведь?
Вместо куртки – огромный красный свитер с оленями, ёлками и огромным кленовым листом. Разве что надписи КАНАДА на задней части не хватает для того, чтобы выглядеть клиническим идиотом, но ты ничего не можешь поделать, потому что здесь твой дом, твоё детство, люди, которые тебя понимают. Не то чтобы в Калифорнии жил какой-то совсем другой вид людей, но это просто необъяснимо. А этот свитер как надпись «я – глупый канадский парень из провинции, недавно перебравшийся в большой город», и тебе нравится эта надпись.
Ты старательно гонишь из головы все мысли о маме. Не сейчас. Ты уже решил, ты уже собираешься, ты не будешь сейчас устраивать драму, ещё не добравшись до места. И вообще не о чем драму, забудь, успокойся, просто могила. Папа будет рад, что ты там побывал.
- А я уже хвастался тебе своим знанием французского? Вернее тем, как прекрасно я его забыл? Je suis presque honteux! отвлекая себя и её.
[NIC]Oliver Morgan[/NIC][AVA]http://funkyimg.com/i/2e1qh.gif[/AVA]
[STA]things we lost in a fire[/STA]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2e1tY.gif[/SGN]
[LZ1]ОЛИВЕР МОРГАН, 22 y.o.
profession: студент в вечных подработках, идиот с зажигалкой
[/LZ1]

+1

3

Ты выгибаешься навстречу его рукам, закусываешь губу, потому что тело всё еще подобно оголенному нерву, реагирует на каждое прикосновение. Глубокий вдох, ты прикрываешь глаза и занимаешься прямо сейчас тем же самым, чем занимается он. Нет, не в смысле секса, хотя в его смысле, конечно, тоже... в смысле запоминания. И ты запоминаешь, точно так же как он, запах - делаешь глубокий вдох, ощущения - руки бродят по голому телу, гладкая кожа под пальцами, и тепло засело где-то глубоко под ребрами, не достать, не выдрать, а ты и не пытаешься, даже мысли подобной не мелькнуло за всё время, и в коем-то веке позволяешь себе наслаждаться этим теплом, не пугаться, не отгонять от себя. Оно не всегда ужасно, да? Иногда бывает... так. И отголоски мурашек по коже, то ли от зубов на шее, то ли, и оно намного вероятнее - от ладони на запястье, поверх еще не заживших ожогов. И как и в первый раз, как всякий ваш раз, ты отводишь локоть ближе к себе, поворачиваешь руку так, чтобы ему было удобнее касаться. Потому что это его след на тебе, созданный им, и было нечто особенное в том, как он к нему прикасался. Пусть, ты не против, даже если немного больно, даже если очень больно, если горячо. Пусть. Тебе даже нравится.
Вы были разные, и мысли у вас тоже были разные. Ваш разговор тогда, на его кухне, для него был шуткой, для тебя - обещанием. Не знаешь как, не знаешь откуда, но еще тогда поняла, что вам это необходимо. Ему - в большей степени, это читалось во взгляде, сквозило в движениях, раскрывалось, оголялось с каждым днем всё сильнее. С каждым вашим днем. Тебе - потому что хотелось быть рядом. Взглянуть, насколько он еще может измениться, как будет выглядеть среди того, что принадлежит ему, не куплено, конечно не оставлено в дар или в наследство, но заложено где-то внутри, течет по жилам вместе с кровью. Является неотъемлемой частью. Как тебя угораздило, Оливер? Как тебя угораздило оказаться в блядской Калифорнии, когда ты так хорошо смотришься здесь, на улицах Ванкувера? Вопрос, который вертится на языке, но который ты не озвучишь, потому что наверное... очень личное? Не хочешь ворошить или делать неприятно, ностальгия бывает очень разной, как плохой, так и хорошей. Давайте пока разберемся с хорошей, а?

И пять дней пролетают незаметно, как один. Вы много гуляете, он много говорит, а ты много слушаешь, и надо же, тебе действительно интересно. Как маленький ребенок с новой игрушкой, ты не сводишь с него взгляда, не отпускаешь слишком далеко, ловишь его руку, когда идете рядом, плечо к плечу, и почти смущенно опускаешь взгляд, ловя улыбки прохожих: вы выглядите влюбленно и очень мило. Не удивительно, что они улыбаются. Даже ты улыбаешься, постоянно, почти круглосуточно, ловя его взгляд на себе, или смотря в глаза, или просто наблюдая за ним, таким счастливым. Это стоило того, правда? Ты молодец, всё сделала правильно. И очень рада, что решила остаться.
— Это типа такой комплимент, да? — ты лениво щуришься и переворачиваешься на бок, не желая выпускать из виду даже сейчас. Тебе хорошо и спокойно, счастливо, и совсем ни к чему вспоминать, что поездка - очередной побег от себя, и от реальных проблем. И что бегать так ты не можешь вечно, просто не получится. Нужно прекращать, Лола, но нет, пожалуйста, только не сегодня...
Не улыбаешься ты только по ночам, ну, или совсем немножко, и совсем по-другому. Вы остаетесь одни, и вот теперь вряд ли вызвали бы у кого-то улыбку умиления, но даже в такие моменты чувствуешь себя странно счастливой. Страшно больно, страшно хорошо. Пока не получалось привыкнуть к этому, но это, наверное, даже хорошо, что не получалось. И мешать прикосновения огня с прикосновениями рук и губ, боль с поцелуями, уже не бояться этого чересчур, радостно и нетерпеливо ступать в его объятия, и ловить смешную ассоциацию с бабочкой, которая летит на огонь. Даже это тебе нравилось. Может ты уже перестанешь быть такой влюбленной идиоткой?

Хмуришься недоуменно, но выглядишь заинтересованной. Есть мысль, куда поехать среди ночи, вот так, с бухты барахты, хотя вы вроде как планировали оставшуюся ночь спать? Даже не думаешь возражать, хоть на край света, честное слово. Одеваешься торопливо, цепляешься взглядом за его дурацкий свитер, и вот вроде бы ночь, а ты улыбаешься широко, и разве что светиться не начала. Ну а как иначе? Как можно не улыбаться, глядя на этот лист, и оленей, и елку. Ты хочешь себе точно такой же, но пока выглядишь просто самым обычным, серым и скучным человеком в своей бледно-голубой джинсовой куртке. Даже не думаешь его стесняться.
Выходите на улицу, и ты оживляешься. Крутишь головой, даже сейчас пытаешься увидеть и запомнить как можно больше, пропитаться этим духом, этим настроением. Тебе так нравится Канада, и как ты раньше этого не замечала? Уже третий раз за год, каждый раз по-особенному, каждый раз удивительно, но поняла - только сейчас.

И прижимаешься к нему, пока вы едете в автобусе, смотришь снизу вверх, слушаешь. Тебе кажется, или волнуется?
— Ничего не поняла, но звучит красиво. Скажи еще? И что это значит? — целуешь в подбородок, потихоньку удивляясь тому, что автобусы еще ходят. Или вы сели на последний? Страшно интересно, куда вы едете, немного волнительно. В голову приходит туповатая мысль про знакомство с родителями, но как бы... не та ситуация, не те отношения, не то время суток, в конце концов! Ты так ничего и не поняла про родителей, не особо интересовалась, боясь всё испортить своим любопытством, или зайти слишком далеко.
Только вы как будто всё дальше уезжаете от центра, больше деревьев, меньше домов. В автобусе остаетесь только вы вдвоем, а на встречной полосе не встречаются машины. Конечно, кому еще придет в голову притащиться сюда среди ночи?

Выходите, и ты уже... скажем так, довольно напряжена. Вопросов не задаешь, вроде как доверяешь ему, но всё еще не понимаешь, где вы, зачем вы, и куда... Ой. Редкие деревья, а за оградой маленькие домики, очень странные, ты щуришься, потому что не понимаешь, что это такое, хотя Лола... не смеши, всё ты понимаешь. Просто решила, что не понимаешь. И уже почти около входа, за оградой, между решеток, отчетливо видишь надгробную плиту, и аж останавливаешься, пытаясь переварить недоумение.
Смотришь на Оливера, даже пытаешься шутить, хотя получается, наверное, так себе:
— Окей... Я же не была настолько плоха, правда..?

0

4

Ванкувер по ночам совсем как любой другой большой город: светится огнями фонарей, вывесок и тонны рекламы, куда-то всё ещё бегут люди и едут машины, пусть и меньше, чем днём. Вот и вас везёт поздний автобус, чудом не упущенный, чуть ли не последний. Теперь ты думаешь, как вы будете вообще добираться назад? Такси, чьих номеров ты уже не помнишь? Или даже не будете добираться, останетесь гулять на всю ночь, встречать рассвет на холмах кладбища… Ну ладно, не кладбища, утащишь её в Стэнли-Парк, кормить ночных холодолюбивых уток и греть её руки в своём свитере, потому что ночные девять градусов никуда не годятся для её тонкой тонкой джинсовки. Может быть, всё это потом.
Но Ванкувер – большой город. Ты бы хотел, чтобы как в детстве – маленький город, тишина, тьма по ночам, постоянные знакомые на улицах и ощущение дома. Вопреки всей логике двадцать первого века и любви к мегаполисам, ты просто не можешь не скучать. По ощущению дома, по ощущению семьи. Вот сейчас вы едете на кладбище, а ты с трудом заставляешь себя объединить этот шумящий, большой город, и воспоминания о детстве. Ванкувер ты тоже любишь, в конце концов, это Канада, не испорченная даже близкой границей с Америкой – с той стороны приличный тихий Вашингтон. Но…
Тянешься поцеловать Лолу в ответ – в кончик носа, как маленькую. – Говорю, что мне почти стыдно. В смысле, не помнить французский, я же столько лет тут прожил, второй государственный язык, а я с таким непочтением. Vous êtes magnifique. – Ещё один поцелуй. – А теперь хвалю тебя. Вот хоть ради этого стоит его не забывать – восхищать девушку, - улыбаешься ей, чуть грустно. То есть тебе кажется, что грустно, впервые тяжестью ощущается понимание, что это всё ненадолго, пройдёт, и ты отпустишь. Останешься один с ощущением, что ведь может быть иначе, ведь может быть хорошо, просто, понятно – с кем-то вдвоём, а не одному. Но эти мысли почему-то всегда приходят только мимолётным ощущением, кратким мигом сожалению неизбежного. Обратной стороной всего прекрасного, что есть уже и сейчас – а ты привык наслаждаться только сиюминутным.
За городом темно, и невероятно красиво. Пики гор, едва выделяющиеся на чёрном небе, редкие осенние уже деревья, яркими красно-желто-оранжевыми пятнами выползающие под свет фар – в Калифорнии всего этого нет. Горы есть только песочные. Чёртов песок! Последнее время ты уже привык, успокоился, нашёл свои плюсы в тёплом климате, но стоит тебе посмотреть на горы, и ты знаешь, что зимой найдёшь деньги, неизвестно каким чудом, но найдёшь, потому что лыжи, горы и белоснежная бесконечность вокруг это гораздо круче всего, что можно себе представить.
Это отвлекает. И природа,  и Лола рядом, и твои попытки что-то сообразить на французском. Конечно, со стороны кажется, что ты нагло кокетничаешь и всё помнишь, но на самом деле строить фразы невероятно трудно, а ведь когда-то помнил! И это – почти предательство, почти недопустимо, и всё же ты смог. Зачет теперь обещания, данные себе, непременно начать снова, выучить, не дать отпустить эту часть себя, ты ещё не готов от всего отказаться и перечеркнуть!
Ты благодаришь напоследок водителя, умиляешь вопросу, доберётесь ли вы назад, и он оставляет вас. Не то чтобы в полной темноте и одиночестве, тут всё же есть редкие фонари, в одном из домиков должен кто-то быть, но это почти так не важно, если учесть, что вы на кладбище. Ты стискиваешь руку Лолы, идя ко входу, не то чтобы точно помня путь, но надеясь на память мышц – ты ходил сюда когда-то почти каждый день, один и тем же путём, мимо одних и тех же фамилий. Лола останавливается.
- Что? Нет! – Ты почти смеёшься её предположению, но улыбка почти сразу стекает, пропадает с лица. – Я… Не, ты же знаешь, я из Канады. Но не отсюда, не из Ванкувера я имею ввиду. Мишен, городок такой небольшой, 64 километра до Ванкувера. Мы переехали, когда заболела мама. А в Америку уже после… Ну, ты понимаешь… - Замолкаешь, потому что и так всё ясно. Закусываешь дрожащую губу, пытаясь успокоиться, собраться. Просто факт о твоей биографии. Каждый день умирают люди, и почти всегда – чьи-то родители, братья, сестры или дети, вторые половинки. Но может дело в том, когда ты был здесь последний раз. Когда спокойно согласился переехать, а потом несколько часов просидел у её могилы, глотая слёзы и обещая, что всё будет хорошо, что вы всё ещё её любите, что ты будешь умницей – ради неё. – Острый лейкоз. Она просто сгорела у нас на глазах. И может, без лекарств прожила бы даже чуть дольше. А я здесь не был с тех пор… Прости, надо было сказать тебе, прежде чем ехать, ты же знаешь, я идиот, - ты пытаешься улыбнуться краешком губ, и от слёз, вставших в глазах, всё плывёт. Упрямо моргаешь, и медленно шагаешь дальше, вспоминая путь. Вот тут, почти на входе – таинственная Эйприл, «любимая жена, мать, и бабушка». Ты помнишь девушку, которая часто сидела, прямо как ты, помнишь её рассказы. А теперь камень грязный, никем давно не тронутый. Ты злишься. На неведомую девушку, которая не просто смогла отпустить, а позволила себе забыть совсем, не приезжать больше никогда. На себя, потому что мамина могила будет выглядеть не лучше, а значит, и сам хорошо. И ведь у тебя с собой ничего, совершенно ничего, хоть кидайся своим кричащим ярким свитером вытирать, и потом мёрзнуть, мёрзнуть, мёрзнуть!
Тебе сейчас плевать на темноту, плевать, что людям положено быть испуганными ночью на кладбище. Ты просто видишь Лолу и её выражение лица, и вот тогда медленно накрывает пониманием, как это должно быть для неё, когда нет никаких эмоций по поводу умерших, нет затапливающего всё раскаяния и слёз. Когда просто страшно. Ты снова берёшь её за руку. – Не спорь со мной про идиотов. И про тряпку можешь не спорить. Но я боевая тряпка, посыпанная солью и постиранная в святой воде, я не отдам тебя демонам, обещаю, - ты говоришь сквозь ком в горле, просто потому что не можешь теперь её бросить, сказать, «подожди, пока я приду в норму и всё нормально объясню». Сам ведь её притащил. – А если не я, то тут должен быть сторож, у него, небось, даже оружие есть.
[NIC]Oliver Morgan[/NIC][AVA]http://funkyimg.com/i/2e1qh.gif[/AVA]
[STA]things we lost in a fire[/STA]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2e1tY.gif[/SGN]
[LZ1]ОЛИВЕР МОРГАН, 22 y.o.
profession: студент в вечных подработках, идиот с зажигалкой
[/LZ1]

+1

5

Пока вы еще едете в автобусе, пока разговариваете легко и почти непринужденно, вскидываешь бровь несколько удивленно, склоняешь голову на бок: — Я видела канадский фильм, там все разговаривали на французском, и многие даже не знали английского. Их это как-то не заботило... — не совсем отдаешь себе в этом отчет, но на самом деле любуешься им, и французский язык, такой непривычный, необычный, ты не знаешь о нем абсолютно ничего, не разбираешь слов, вся речь - не разбитое по словам предложение, а сплошной поток звуков, непонятный, но красивый. Киваешь согласно и улыбаешься: — Жаль, что забыл. Мне нравится...
О том, что будет завтра не задумываешься. И о том, что будет через неделю, или через несколько дней, когда вы вернетесь домой - тоже не задумываешься. Обладаешь поистине восхитительной чертой характера - умеешь жить моментом. Прямо сейчас, в этот ограниченный отрезок времени, не смотреть назад, не заглядывать в будущее. Вокруг может происходить всё, что угодно, в твоей жизни может быть абсолютный пиздец, но ты не обращаешь на это внимание, потому что пиздец остался там, дома, а прямо сейчас тебе легко, и спокойно, в этот самый момент ты чувствуешь себя очень счастливой, обнимая Оливера, улыбаясь на заботу водителя, задумываясь о том, что действительно не знаешь, как вы будете добираться назад. Но какая разница, да? Как-нибудь доберетесь, это совсем неважно. Вытащила Оливера сюда, в Канаду, уговорила поехать, и, надо отдать тебе должное, ведешь себя почти идеально. Как будто никто не ждет дома, как будто влюблена, как будто больше никого нет, и вот он, Оливер - всё, что тебе нужно. В этот самый момент, сейчас. Что будет потом... вы разберетесь, да? Взрослые люди и всё такое.

У тебя не получается улыбаться долго. Он начинает говорить, и улыбка тухнет, ты смотришь на него серьезно, медленно погружаясь в холод и дискомфорт: приятная часть на данный момент кончилась, теперь начнется что-то, к чему ты не была готова... И ты смотришь на Оливера еще и растерянно, киваешь ему, потому что понимаешь, о чем он говорит, но не понимаешь, почему именно сейчас, сегодня, ночью. И то, как он говорит, тебе становится не по себе, как обычно бывает в такие моменты - хочется сбежать. Привыкла сталкиваться исключительно с приятной частью отношений, походы ночью на кладбище, и потери, и скорбь, одна на двоих, потому что вы слишком близки прямо сейчас - вот к этому ты готова не была. И не знаешь, как себя вести, когда в голосе столько скорби, столько сожаления. Ты знаешь, ты чувствуешь. Настроена на него, уже какое-то время настроена исключительно на него, реагируешь на движения, слова, эмоции, как какой-то чрезвычайно чуткий радар. И сейчас, если бы захотела, не смогла бы перестать это всё чувствовать. Вот черт...

Киваешь Оливеру снова, да, хорошо, ты понимаешь. Не ругаешься на идиота, как делала это прежде, и только наступаешь на горло своей трусости, идешь следом, влажная трава под ногами, чем дальше от входа, тем реже фонари. Стискиваешь кулаки, думаешь о том, что это должно что-то значить, что он не привел бы кого попало, что мог бы, в конце концов, придти сюда один, если ему это было нужно, и всё же взял тебя с собой...
Нет, на самом деле, это ничерта не работает. До боли закусываешь губу, потому что злишься на него, а еще тебе страшно. Или, может быть, злишься не на него, а на себя, за этот страх? Прекрасно понимаешь, что ничего особенного ночью на кладбище быть не может. Это всего лишь надгробные плиты, всего лишь темнота, всего лишь человеческие кости под ногами, никаких призраков, никаких духов. Место, почти такое, как самое обычное, и нет причин бояться и... Ты почти останавливаешься, смотришь в спину Оливера жалостливо, потому что тебе нельзя в такие места. Страшно, да, точно так же как многим другим девушкам страшно, но тебе, лично тебе нельзя быть в таких местах. В голове всё слишком хрупкое, ты боишься темноты, действительно боишься, и как тебе понравилось то, что он включает у себя дома весь свет - даже в этом ты видела какой-то знак, какое-то странное родство. Когда нет темноты, то и бояться нечего, но сейчас она повсюду, густая, липкая, ты знаешь, что там никого нет, но всё внутри сводит от страха. Пока ты здесь, пока ты дышишь темнотой, пока пропитываешься ей...
Тебе хочется остановиться окончательно. Извиниться перед Оливером, сказать, что ты не можешь, прости меня пожалуйста, но я не могу, давай не будем, может не стоит? Оливер..? И в этот момент он берет тебя за руку, когда тебе почти хочется скулить от страха, потому что, даже если он пойдет дальше один, ты не знаешь, как идти обратно, а еще не хочешь оставаться одна. Господи, Лола...
— Почему сейчас? — ты уговариваешь себя не быть совсем уж идиоткой. Сжимаешь его ладонь очень крепко, почти цепляешься за неё, и тебе стыдно за себя, но просто ничего не можешь с собой поделать. И пытаешься отвлечь себя, отвлечь его. Этот расстроенный тон не помогает, он говорит, а ты заставляешь себя всматриваться в его силуэт, нащупывать взглядом профиль, и сердце обливается кровью, потому что ты знаешь, что он делает, и зачем говорит это, и так. Как это, блять, работает? А главное: зачем?
— Моя мама тоже умерла, — тебе должно быть стыдно, на кладбище ты не побывала ни разу с её смерти, но прямо сейчас в тебе слишком много страха, стыду просто некуда протиснуться. Но ты цепляешь за ощущение стыда, даешь ему разгореться, уж лучше так, чем трястись от страха, и закончить какой-нибудь ненормальной истерикой. Если ты сейчас начнешь рыдать и рассказывать ему, что в темноте кто-то есть, будет очень некстати. И некстати, потому что тебе правда кажется, что кто-то есть. И если бы можно было сжать ладонь Оливера еще крепче, ты бы сжала, но...
— Два с половиной года назад, авария, выехала на встречку, на полном ходу въехала в грузовик. Врачи сказали, что она была очень пьяной, а она никогда не пила, только если переживала из-за чего-то... — осекаешься, потому что переходишь к самой интересной части. — Меня не было в городе тогда. Сбежала, как обычно, как всегда, блин, делала. Её шестнадцатилетняя дочь сбежала из дома, не брала трубку, и не известно, жива ли... — закусываешь губу почти до боли, и задаешься вопросом: сможешь ты когда-нибудь не ходить вокруг да около? Сможешь когда-нибудь сказать, что это твоя вина, что ты поступила как скотина, а она переживала, и выпила слишком много, и если бы ты не сбежала, всё было бы хорошо. Пальцами по тыльной стороне его ладони, снова и снова, туда и обратно. Как будто успокаивает, ну или хотя бы не так страшно. Уже. — Извини, что я... не стоило рассказывать, тебе сейчас и так... — замолкаешь, потому что говорить попросту не получается. Слишком. Опять.

+1

6

- Чёрт.
Тебе очень хочется заказать табличку «я облажался». Или, может, футболку? Толстовку? Что угодно, как символ всей твоей жизни, короткая фраза для описания всего. Ты облажался, снова, в очередной раз. Выбрал из всех возможных решений именно такое, чтобы больно было не только тебе, но и Лоле. Той, которая на самом деле не любит боль, как и ты, включает по ночам все лампы и прячется за тебя, которая сильная, но не бесстрашная – её ты решил за что-то наказать? Человека, который не имеет отношения к твоего идиотизму, человека, который тебя спас, наверное, хотя трудно в этом признаваться, но ты всё равно обязан так, что словами высказать трудно – её, со страхом темноты в качестве сопровождения, ты притащил ночью на кладбище? И да, вместо нормальных извинений, или хотя бы фонарика телефона – просто глупые шутки, которые обычно доказывают людям, что всё хорошо, что тебя нужно оставить в покое. От них нет толку сейчас, никакого, совсем, тебе нельзя быть одному.
Хочется врезать себе со всей дури. А лучше достать из кармана зажигалку. Но ты не можешь отпустить руку, и не хочешь, чтобы Лола запомнила огонь ещё и таким – наказанием, клеймом, настоящей болью. Потому что для вас он был совсем иным, и ты не хочешь это портить. Это же Лола. Лола. Ты думаешь об этом почти отчаянно, просто надеясь, что она не запомнит из всего времени вместе только это чёртово предательство. Слова стоят в горле комом, не можешь говорить, не хочешь признаваться. «Прости, что притащил тебя, я должен был один. Но один бы не смог, успел привыкнуть к тебе, к тому, как все меняется рядом с тобой, представляешь». Да чёрта с два. Ты не можешь привязывать её признаниям и обещаниями, не имеешь права. Это совсем иное, чем поцелуи и секс. Слова вечно превращают всё в якорь.
Ты не говоришь вслух, что болен. Вообще ни с кем это толком не обсуждал. До Лолы.
У вас у обоих нет матери. Знак? Совпадение? Суровая статистика о количестве погибших молодыми? Ты не знаешь, просто снова пытаешься сморгнуть подступившие слёзы. Если было бы можно путешествовать во времени – ты стоял бы сейчас на том же месте, но двумя годами ранее, днём и один, не чувствуя ужасного коктейля из грусти, предательства, обманутых ожиданий и сожалений. Ты так хотел бы всё исправить. Чтобы было хорошо, правильно, всегда с улыбкой, чтобы Лола не рассказывала тебе про ещё одну смерть и не винила себя, чёрт, потому что вся её речь – почти чистосердечное признание. Шаг вперёд – обнять её, спрятать в свои руки, не видеть лица. Ты знаешь верные слова, которые надо говорить, просто не веришь в них, потому что никто не говорил их тебе, когда было нужно: - Ты не можешь винить себя, слышишь? Можно выйти за хлебом и попасть под машину, а родные будут сожалеть «Ах, если бы мы не захотели тост». – Отстраняешься, чтобы посмотреть на неё. Отчего-то злишься. Хочешь защитить? Чтобы хоть она не чувствовала того же, не загоняла себя, пусть кто-то будет счастлив. - Это. Не. Твоя. Вина. Мы не можем ничего сделать и их вернуть, - не вернуть, а поменяться. Забрать тебя отсюда, дать ей ещё одну возможность жить. Тебе до одури хотелось этого тогда, в самом начале, орать и раздирать кожу в кровь – почему она, почему, если есть там кто-то сверху, какого чёрта он выбирает людей, которые хотят жить, которых любит жизнь? Почему вместо неё остался ты, бессмысленный, жалкий, портящий даже то недолгое прекрасное, что у тебя было? Но так – так не было уже давно, как не было и горьких и таких ярких воспоминаний, а теперь это место давит на тебя, заставляет думать не о хорошем, а о тех первых днях, когда ты сидел тут часами. Ведь мог же, мог приехать завтра, когда тут светло и тихая грусть, как на всяком ухоженном кладбище, с розами, которые мама так любила, и про которые ты даже не вспомнил сейчас, нормально приехать. Сделать хоть что-то действительно достойное, полезное, убедить себя, что всё в порядке, а не поддаваться навязчивой ночной идее. И не стало бы хуже чувству вины за одну лишнюю ночь, когда и так месяцы и годы лежат грузом. Так нет же.
Ты прячешь руки от Лолы, впиваясь ногтями в старые ожоги, едва не дергаешься от пронзающей боли. Она приводит в себя, совсем немного, но этой действительно работает. Включить голову, делать хоть что-нибудь, пусть хоть автопилотом, вы же не можете остаться здесь.
- Надо вызывать такси, поехали отсюда. Плохая была идея. А я завтра как-нибудь… - Как-нибудь успеешь успокоиться. Уговорить себя, что переживал же как-то раньше, а теперь, когда всё стало лучше, нельзя дать одному срыву всё испортить. Просто слабость, это всегда проходит. И чёртовы таблетки, которые, конечно, тебе не нужны, но всё же?.. Баночка надёжно спрятана среди вещей, чтобы и сам не наткнулся случайно, но теперь ты упрямо думаешь о них снова, потому что это ненормально. Больше обычного, пугающе. Эта пустота.
Руку в карман – за телефоном. Его фонарь совсем слабый, но это лучше, чем темнота. Видно, что под ногами дорожка, что вокруг – просто почти одинаковые камни и зелёный, слишком прилизанный газон. Чья-то свежая роза на соседней могиле. А мама любила жёлтые, а не эти алые, которые теперь навечно ассоциируются у тебя со смертью и похоронами.
Под искусственным светом потустороннего страха становится немного меньше. Ты надеешься, что так.
[NIC]Oliver Morgan[/NIC][AVA]http://funkyimg.com/i/2e1qh.gif[/AVA]
[STA]things we lost in a fire[/STA]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2e1tY.gif[/SGN]
[LZ1]ОЛИВЕР МОРГАН, 22 y.o.
profession: студент в вечных подработках, идиот с зажигалкой
[/LZ1]

+1

7

Самое смешное, что в конечном итоге, ты даже не подумаешь его в чем-то обвинять. Ведомая всегда исключительно вот такими порывами, импульсивная донельзя, ты как никто другой можешь понять, почему он решил притащить тебя сюда, почему ночью, почему так спонтанно. Потому что захотелось. И это было так важно, на самом деле, делать то, что хочется, не оглядываясь, не задумываясь, сталкиваясь с последствиями, когда ничего уже не изменить. Безрассудно, необдуманно, плохо для большинства людей, ты всю свою жизнь ссорилась с близкими именно из-за этого, им было просто не понять, как можно делать что-то, что угодно, просто потому что хочется, и плевать, кто что подумает, кто скажет или сделает. Разгребать последствия неприятно и сложно, но иногда оно того стоит. Иногда. Worth a shot.
И тебе лишь жаль, что он столкнулся с последствиями так рано. Столкнулся неприятно и почти болезненно, столкнулся из-за тебя, из-за глупых страхов и так хотелось быть сильнее, бесстрашнее, безрассуднее, но у тебя не получалось. Смешно, но ты почти испытываешь вину за своё поведение. За это "черт" сказанное с такой горечью, что ты закрываешь глаза, даже жмуришься и ругаешь себя, потому что не стоило, не надо было рассказывать, вести себя как идиотка. Ну Лола...
И ты прижимаешься к нему, пальцами цепляешься за складки свитера, с такой готовностью, как будто только и ждала этого. Спрятаться хотя бы на несколько секунд, закрыть глаза, лицом уткнуться к дурацкий красный свитер, сделать глубокий вдох, почувствовать теплые руки на теле. Ты не чувствуешь себя в безопасности, ни на секунду страх не выпустил из своих объятий, но тебе как будто спокойнее. И объятия ночью, посреди кладбище - можно смело записать в десятку самых странных вещей, которые ты делала в своей жизни.

Сглатываешь слюну, хотя на самом деле пытаешься проглотить комок, застрявший в горле. Слезы выступают на глаза как-то сами собой, у тебя не получается с ними справиться, хотя плакать совсем не хочешь: не нужно портить всё окончательно, а? — Но она не вышла за хлебом. Это другое, — поворачиваешь слегка голову, чтобы не бубнить в свитер, чтобы он мог разобрать слова. Затем нехотя отстраняешься, и теперь даже немного рада темноте, в которой вы оба утонули: плохо видишь его лицо, сложно прочитать эмоции, а значит, и ему твои блестящие от слез глаза не видно.
Смотришь на него и чуть хмуришься, и "ты" превращается в "мы", тебе кажется, совсем не случайно. Каковы были шансы, какова вероятность... Чертов мир, чертовы смерти, как бы сложились ваши жизни, будь ваши матери живы? Тянулся бы Оливер к зажигалке, как к чему-то спасительному? Или ты, жила бы в любимой Нью-Йорке, имела настоящий дом и не испытывала нужду сбегать ото всех, с каждым годом всё чаще?
Ты ему не веришь. Ни единому слову не веришь, интересно, а он... Хотя можно спросить: — Ты сам в это веришь? — почему-то кажется, что ответ будет отрицательным, хотя он может и не озвучить его. Ему хочется, чтобы тебе стало легче. Хочется помочь, защитить, ты поняла это, чувствуешь. Но вы друг другу не врете. Или не врали?

Тебе кажется, что ты привыкаешь к нему. Больше не незнакомые люди, связанные одной странной, пронзительной ночью. У него есть привычки, прямо как у всех людей вокруг. Одна из них: подвисать на несколько секунд, думать о чем-то напряженно и критически, затем срываться вдруг с места, как будто переключили передачу. Делать то, что нужно, то что правильно. Совсем не то, что хочется. Прямо как сейчас... И каждый раз внутри тебя что-то болезненно екает, отзываясь на эту недолгую паузу в нем. Оливер зажигает на телефоне фонарик и делает несколько шагов назад, в ту сторону, откуда вы пришли. Света едва ли хватает на то, чтобы осветить дорожку под ногами, а ты пока не шевелишься, смотришь на Оливера, руки сжаты в кулаки, ногти до боли вжимаешь в ладонь. Если бы всё было так просто... Если бы можно было не бояться, просто взять и выгнать из себя страх. Расправить плечи, оглянуться и понять, что это всего лишь камни, всего лишь трава, всего лишь кладбище. Вы - придурочные идиот с идиоткой, но ты не можешь с ним так поступить. Не можешь трусливо поджать хвост и пойти ко входу, не можешь радоваться, что всё закончилось раньше, чем ты думала. Отчаянно хочешь этого, отчаянно хочешь послушаться, смотри, он дает тебе шанс, можете прямо сейчас уйти, и для страха больше не будет причин. Почти ненавидишь себя за то, что собираешься сделать...
Потому что ты знаешь, каково это. Знаешь, потому что со смерти матери прошло два с половиной года, и ты - страшная трусиха, так и не решилась придти на кладбище, прикоснуться к камню, окончательно поверить, осознать. Признаться самой себе. Даже в первый раз не смогла, может ли идти речь о том, чтобы проделывать это снова? И если Оливер не пошел сюда в первый же день, не пошел днем, столько ждал, почти конец вашей поездки, как в уезжающий поезд. Если привел тебя сюда... Выглядишь сильной, да? Достаточно сильной, чтобы это всё было нормально, или хотя бы ничего. А может он об этом и не думал вовсе, слишком был занят раскаянием и чувством вины. Не знаешь, не думаешь, но всё, что знаешь: не можешь с ним так поступить.

— Вообще-то я... — ты облизываешь губы, прокашливаешься, чтобы голос звучал увереннее, даже улыбаешься ему, спокойно и как будто даже весело. — Если уж мы пришли, то пойдем, найдем её могилу. Я ничего, я нормально. Это всего лишь кладбище, да? — ты разворачиваешься и делаешь несколько уверенных шагов вперед, туда, куда вы шли изначально. Понятия не имеешь, куда держать направление, но самое главное - идти. Потому что внутренности сводит от страха, и вы доверяли друг другу, не было необходимости врать. До сегодняшней ночи. — Всё нормально, Оливер. Нам нужно это сделать, — оборачиваешься на него, тянешь руку, потому что куда же ты без твоей соляной тряпки? — Долго еще?

+1

8

Да какая разница, вышла ли она за хлебом, или выбежала за дочерью, выпила из-за встречи с давней подругой, или из-за горя. Её больше нет. Больше никаких разговоров, скандалов, извинений, потому что нет больше человека. Только вечное чувство вины - это всё ты, твои поступки её убили. И никакой разницы, как это произошло на самом деле. Ты знаешь это как никто, хотя все эти слова - не про вас с мамой, вообще ни капли не похоже, и всё равно это та же самая вечная история. Ты просто не можешь соврать Лоле “Конечно, верю, всё хорошо, отпусти её, позволь себе жить дальше, вспоминая о маме со светлой грустью”. - Кто вообще в это верит? - И даже не злишься, а ведь было бы логично. Тебя просто больше не хватает, ни на рыдания, ни на злость, ни на что. Перегоревшая бесполезная лампочка, выбросьте, замените новой, долговечной энергосберегающей, которая будет служить верой и правдой и исправно включаться, когда это нужно. - Но мне всегда так говорили. И это не то что не помогало, это бесило. Но ведь кому-то должно помогать? Было бы круто, если бы это облегчило жизнь тебе. Стоило попытаться. - Мне жаль. Жаль, что больше ты ничего не можешь, у тебя нет ответов, правильных слов и решений. Их просто не существует, не в этой вселенной, какие ответы о смерти могут дать люди?
Шагаешь по инерции назад - в сторону пустой и тёмной дороги. Это кладбище ужасно. Как вы могли похоронить маму здесь? Среди запрошенных камней, оберегаемых только сторожем, а он знает лишь пустые имена на могилах. Среди ухоженных новеньких плит, стоящих молчаливым напоминанием собственному предательству. Среди контрастов, среди вечной смерти и вечной боли. Любящей жене и матери. Любимому отцу семейства. Любимой дочери, 2012-2015. Когда ты успела, малышка?
Сволочи не умирают, никогда. Умирают верные друзья, пусть для одного единственного человека, который знал именно эту сторону. Умирают любящие матери, которые на досуге толкали разбавленную усилителем наркоту. Умирают верные отцы, обманывающие подчинённых на последние крохи их маленькой зарплаты. А сволочи и плохие люди никогда не умирают, нет, ни одной таблички «последней паскуде на этой земле».  А тебе – поставили бы тебе хоть что-нибудь? Умерла Флоранас Морган – любящая жена и мать, и самая верная в мире подруга. А у тебя стоял бы единственный в этом чертовом месте пустой камень. Или троеточие – эпиграф к вечной бессмысленности. Что ты успел сделать хорошего, чтобы запомниться миру? Ни-хре-на.
Пнуть бы сейчас этот красный цветок, за его банальность, за напоминание, что людям не всё равно, кто-то продолжает приезжать и помнить.
- Я… - Затыкаешься, потому что у тебя нет слов. Есть знание, что она не должна делать всё это ради тебя, что не должна была даже ехать, как уютно она могла спать дома, в арендованной на airbnb квартире, которую ты упорно продолжаешь именовать домом. Чтобы иметь возможность вернуться домой, не просто домой в Канаду, а домой. Но нет, ты притащил вас обоих сюда, посреди ночи. Ты не имеешь права требовать, чтобы она шла с тобой, не можешь её заставлять, это слишком. Пусть хотя бы она будет в порядке. – Спасибо, - слабак. Не можешь сказать нет, даже зная, что так будет правильно. Но это выше тебя – снова чувствовать боль, комок в горле, не дающий нормально вздохнуть. Пусть будет Лола, её рука, необходимость отвлекать и утешать. И подсвечивать вам двоим дорогу, разгоняя тьму под ногами. – Тут совсем не далеко. – Тебе и самому не нравится, как глухо-спокоен голос. И нестерпимо хочется курить, до дрожи в руках. Буквально, свет от телефона танцует мечтой эпилептика по камням вокруг, пока ты вспоминаешь имена и дорогу. Рука Лолы, крепкая, то ли она боится отпустить тебя, то ли ты её. За всем этим не до сигарет, не до зажигалки, которую нельзя, совершенно нельзя брать сейчас в руки.
Ты идёшь, отдав управление автопилоту. Ты уже не помнишь место, с трудом заставляешь себя вспомнить чужие имена и даты смертей, но где-то глубоко этот пусть уже записан в постоянные маршруты, и ты идёшь. Почти не замечая темноты вокруг, только перескакивая взглядом с одного камня на другой. Пока не натыкаешься на такое знакомое имя. И останавливаешься в ту же секунду. И что делать теперь – подойти ближе? Что-то сказать? Какая глупость всё это, стоило оно таких трагедий – стоять теперь, не зная, что делать?
Почему-то теперь ты думаешь, что будешь выглядеть глупо. Не раньше, рассказывая об огне, не голым, нет, сейчас. Посмотри, Лола, как от меня не остаётся ничерта, кроме сожалений, во мне и нет больше ничего, зря ты со мной связалась. Посмотри!
Ты отпускаешь её руку, медленно и неохотно, просто позволяя пальцам выскользнуть. Не хочется даже рыдать. Всё та же пелена слёз перед глазами, от которой тёмная надпись на камне превращается в абсурд. Ты опускаешься на колени, просто быть ближе, склониться. Лбом к холодному камню плиты, пальцами по буквам. Флоранс. А ты без цветов. Цветы стояли у неё до последнего дня, ты даже не знаешь, где папа из находил, где находил деньги, но они стояли, вечный новый букетик жёлтых роз. – Прости меня, - еле слышно. Ты знаешь, что будь мама жива, она назвала бы тебя дураком, рассказала, что в этом нельзя быть виноватым, что её мальчик должен быть непременно счастлив. Ты кривишь губы в плачущей гримасе, и всё равно никаких чёртовых настоящих слёз, никакой магии, никакого облегчения!
Ты разворачиваешься, спиной прямо на камень. Это ведь не страшно, не оскорбление? Почти как снова её обнять…
- Я – идиот. Думал, это всё исправит. Станет легче. Не становится, учти на будущее.
Прости, мама, твой сын – законченный неудачник. Как тебе новости?
[NIC]Oliver Morgan[/NIC][AVA]http://funkyimg.com/i/2e1qh.gif[/AVA]
[STA]things we lost in a fire[/STA]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2e1tY.gif[/SGN]
[LZ1]ОЛИВЕР МОРГАН, 22 y.o.
profession: студент в вечных подработках, идиот с зажигалкой
[/LZ1]

+1

9

Едва заметно киваешь, и на губах неуверенная, совсем неподходящая для момента улыбка. Всего на какое-то жалкое, шаткое мгновение. И правда, кто вообще в это верит? Ты не верила ни единой секунды, и тоже слышала подобные реплики отовсюду. Сначала социальные работники, потом друзья, которым, как оказалось в итоге, было насрать больше всего, там, в Нью-Йорке, потом уже здесь, в Сакраменто. Одно и то же, посмотрите, я знаю, что нужно говорить в подобных ситуациях, и я обязательно скажу, плевать, что ты, возможно, слышала это тысячу раз, и ничерта от слов не легче. Но на Оливера ты не злишься, знаешь: ему правда не плевать. По-крайней мере, не прямо сейчас, не пока вы вместе.

Ты хотела бы чувствовать что-то помимо страха, стыда, и еще этого странного чувства, которое не могла описать, и не могла дать ему названия: когда холодом стягивает внутренности, когда горько, и жаль, и раскаяние, и желание помочь, и ощущение бессилия. Обжигающий холодом коктейль, дело совсем не в погоде, тебе не из-за неё холодно. И держишься за его ладонь крепко-крепко, теплая, но ты этого почти не чувствуешь. Обычно постоянно вертишь головой, любопытная и живая, прямо сейчас стараешься смотреть прямо вперед, или себе под ноги. Надгробные плиты, старые и новые, надписи разной свежести, и цветы, вот тут совсем свежие, а тут просто засохшее нечто, не разобрать даже, что были за цветы. Всё призрачными, темными силуэтами, едва различимы в свете зажигалки. Ты хотела бы не видеть, но видишь, ничего не можешь с собой поделать. От этого места мороз по коже, какая к черту светлая грусть? Нагнетаешь, конечно, но пытаешься представить, сколько слез здесь было пролито, сколько страшных минут проведено, как разбит, расколот, и не представляешь, как вообще можно жить дальше, как собрать себя, как пережить? Кусаешь губы, смотри себе под ноги, смотри себе под ноги.
Отчаянно желаешь, чтобы вы добрались до нужной могилы как можно скорее, но не представляешь, что худшая часть настанет, когда доберетесь. Потому что ты как будто чувствуешь что-то, тебе больно даже смотреть на Оливера, и то чувство, то самое, обжигающее холодом, оно сильнее, когда взглядом мажешь по его фигуре. И вот, почему ты не любишь привязываться, почему не любишь что-то действительно чувствовать к человеку. Из-за таких минут, ведь тебе могло бы быть всё равно, или ты могла бы быть зла, могла бы накричать на него, что да, тут все уже в курсе, что он идиот, но зачем нужно было тебя сюда тащить? Не можешь, просто не можешь. И разделить с ним эту боль, это горе - не можешь, и забрать - не можешь. Только чувствуешь, и оно как-то совершенно бесполезно, да? Просто чувствовать...

Смотришь себе под ноги, едва не налетаешь на него, когда останавливается. Вглядываешься в лицо, находишь направление взгляда. И вот оно, самое худшее: ты совершенно не знаешь, что тебе теперь делать. Как себя вести? Что-то говорить? А получится? Получится что-то вымолвить, хоть пару фраз, пока нервы звенят от напряжение и страха? Отпускает твою руку, и приходится качнутся вперед, но все-таки перебороть желание пойти за ним, сделать шаг, снова взять руку. Потому что тебе надо за что-то держаться, и ладони в конце концов ложатся на собственные плечи, до боли в пальцах сжимаешь в руках шершавый джинс. Оглядываешься несмело, в последний раз, потому что больше, с этого момента, просто не получится отвести взгляд от Оливера.
Было бы неплохо начать рыдать, может быть, от этого стало бы легче. Но слез нет, ты лишь неотрывно следишь за Оливером, раскачиваешься взад вперед, перекатываешься с носка на пятку, обратно. Слишком много мыслей в голове, слишком много слов утешения, но всё фальшивое, ненужное. В вашем языке так много слов, тысячи, сотни тысяч, но ни одного правильного и подходящего. Это просто так не работает. Всё будет хорошо. Как будто он сам не знает, и какого черта, почему всё будет хорошо? Пока ведь не было? Или? Не вини себя, она уже мертва, ей всё равно. Как будто он не знает, как будто ему уже не говорили об этом. Она сейчас в лучшем мире. Вообще какая-то херня, ни доказательств, ни объяснений. Её сейчас нет. Всё. Конец. Ничего нет, не осталось. Какой еще лучший мир...
Ты как будто приросла резиновой подошвой кед к траве под ногами, не можешь сдвинуться с места. И как будто резко отупела, до уровня гребаной морской свинки, потому что совершенно не знаешь что делать, а должна знать. Должна, иначе зачем ты здесь, и зачем уговорила его все-таки дойти. Придаешь себе слишком большое значение в картине происходящего, а?

В конце концов, у тебя просто кончаются силы. Стоять, думать, гадать, а самое главное - чувствовать. Холод внутри, и мурашки по коже, и сожаление, и раскаяние. Хуже всего, что ты, кажется, точно знаешь, как он чувствует себя прямо сейчас, что чувствует. Думал, что всё исправит, что станет легче. Ты думала так же, когда размышляла о поездке в Нью-Йорк.
Подходишь и садишься рядом, прямо на траву, почти подползаешь и пролезаешь у него под руками, обнимая и прижимаясь щекой к груди. Не знаешь, стоило ли. Не знаешь, может это было слишком, и неправильно, и прямо сейчас ему лучше одному. Понятия не имеешь, но так нужно тебе, потому что сил никаких не осталось. Не ожидала, что сегодня ночью здесь будет легко. Но и не ожидала, что будет так сложно. — It's okay, — не имеешь ввиду ничего конкретного, всё сразу, знаешь? Эти чувства, и что легче не стало, и вину, и ваше тут присутствие. Это ничего, это нормально. Пусть. We are okay, — вранье, на самом деле, но если повторить достаточное количество раз, вслух, у себя в голове, может сработает?
И ты повторяешь. Снова и снова, в своей голове, беззвучно, иногда одними только губами. Вы в порядке, вы в порядке, вы в порядке. Иногда просто так бывает. Вот так хуево. — По-крайней мере, стоило попытаться. И это лучшее, что ты мог сделать... Очень близко. Ближе к ней быть уже не может. Не думаешь о том, что, может, хотела бы с ней познакомиться. Но уверена, что она была замечательная. И что всё бы поняла, не стала бы винить его. Жаль, что у него винить себя не получается.
На каком-то ебаном уровне экстрасенса, осознала бы - испугалась до смерти, чувствуешь его. И достаешь из кармана сигарету с зажигалкой, пальцы по металлическому колесу, прикуриваешь сразу две: ему и себе. Всё, что вы можете сделать. Сидеть и чувствовать.

А потом ты слышишь треск. Громкий, как будто кто-то тяжелый наступил на ветку, а может тебе только кажется, что тяжелый. Но ты так привыкла к тишине, что единственный отчетливый звук - дыхание Оливера, и то, как бьется его сердце. Что треск кажется почти оглушающим, и ты то ли шарахаешься с испуга, то ли вцепляешься в него еще сильне, что есть мочи. И роняешь сигарету, и оглашаешь окрестности неуместно громким: — Вот жеж блять.. бляблябля.
И потом сразу, без промедления, когда доходит: — Ой... — уже намного тише. Смотришь на Оливера испуганными, круглыми глазами, и теперь еще тише, почти шепотом: — Прости! Вот блин, прости, я не... — и тебе казалось, что еще стыдиться сильнее, чем ты стыдилась, когда думала сегодня о матери, нельзя, но...

+1

10

Осенние ночи и чёртов холод. Неожиданно, сквозь взрыв эмоций, сквозь опустошение – просто холод. Промерзший надгробный камень за спиной и пронизывающий ветер, так что не справляется даже этот идиотский толстый свитер. Радостное белое «Канада» на груди, отличное различимое в темноте. Годы жизни – прямо за тобой, почти на уровне сердца. И ты упрямо жмешься к камню, не желая сдвинуться ни на миллиметр. Совсем рядом, так близко, ближе уже невозможно. Всё это чушь, в которую ты не веришь. Бог – если он есть, то он мистер «самый большой мудак в этой вселенной», и ты не хочешь иметь с ним дел. Вера, что никто не умирает навсегда, что есть какое-то будущее. Чушь. Ты просишь прощения не у неё, реально существующей. Но у неё, когда-то существовавшей, любившей тебя, всё ещё живой в твоих воспоминаниях. Чушь. Какая разница, как далеко ты будешь от могилы? Но ты жмёшься, бессмысленно перебирая ногами по земле. Для себя – заставить помнить, заставить не сдаваться, даже если хочется опустить руки. Она бы этого хотела, правда ведь хотела? Это разумно, это правильно, давай, ты ведь не сумасшедший – верить себе и мыслям о том, что тебя быть не должно? У правильных людей нет таких мыслей. А тебя не заменят, учись не думать, включайся!
Почти стискиваешь руку на плече Лолы. Конечно, мы в норме, всё будет хорошо, видишь – уже почти нет мыслей о том, что будет, если остаться сидеть здесь до утра, чтобы сторож нашёл закоченевшее тело. С которым ничего не будет до весны, оставь, не трогай, позволь напоследок. Почти нет таких мыслей. И все эти «стоило», «в норме» и «ближе некуда» - полная чушь, но ты слышишь их, снова и снова. Девушка, которая уже дала тебе надежду. И снова это делает, спасает тебя. Ты не знаешь, как можно отдавать такие долги, можно ли вообще. Просто позволяешь себе откинуть голову и слышать, говорить вместе с ней, едва шевеля губами. Мы в порядке, мы будем в порядке, это ничего, бывает. Может, чёртовы таблетки действительно были не зря? В порядке. Дыши, не забывай про вдохи и выдохи. В порядке.
- Попытаться стоило, конечно. Но не повторяй моих ошибок, ладно? Не хочу, чтобы ты однажды тоже… - Замолкаешь, не зная как закончить. Чтобы она тоже чувствовала себя никем? Чтобы мечтала исчезнуть? Чтобы металась в попытках всё исправить? Тебе не кажется, что она будет. Она не ты. Она сильнее многих, она может справиться, ей есть, на кого опереться. Это ты сидишь ночью на кладбище с единственным человеком, которому доверял за долгие годы. Рискуя потерять её, потому что сделал это. А она справится. Но всё равно хочется защитить, спрятать. Чтобы никогда даже не пришлось ощущать всего этого. Ты бездумно гладишь её по волосам, глядя в никуда. Вы в порядке.
Улыбаешься в ответ на протянутую сигарету. То ли счастливо, то ли вымученно-безумно, ты ощущаешь всё сразу и не можешь отличить. Всё закончилось, вы в порядке. Ничего не изменилось по сути, ты всё ещё никто, всё ещё тратишь свою жизнь на долгое самоубийство. Глубокая затяжка, чтобы заполнить лёгкие дымом. Они давно привыкли, ты не заходишься кашлем, выпускаешь дым струйкой в ночное небо. От сигарет становится почти хорошо. Ты смотришь в задумчивости на длинный стержень пепла, который всё не падает, на каплю огня, от которого ты оказываешься, и упрямо затягиваешься ещё раз.

И от треска дергаешься почти как Лола. Ей навстречу, закрыть, спрятать! Ты и не думал, что это будет таким рефлексом, сильнее способности соображать. И это хорошо, наверное. Когда есть такие люди.
А потом дёргаешься ещё раз в попытке вскочить и выяснить, оглядеться, но хватает тебя только до удара головы об камень. Привет от мамы, подзатыльник маленькому идиоту. – Блять, - ты ругаешься тихо, пока боль медленно расползается и исчезает. Смотришь на Лолу, и почти начинаешь смеяться. Нашлись два великих осквернителя могил, порушили всю великую память о маме! Ты улыбаешься ещё шире. – Да ладно тебе. Между прочим, мама научила меня ругаться. Папа обещал надрать мне задницу, если услышит ещё хоть одно плохое слово, а мама отвела поговорить, рассказала, какие бывают нехорошие слова, и почему нельзя говорить их бездумно. И потом я единственный раз ругался при ней. «Блядский день» был действительно кошмарным, зато она просто сидела со мной, ничего не спрашивала и гладила по голове, как маленького, представляешь?
Всё с вами будет хорошо. Ты не перестаёшь улыбаться, вспоминая. Тебе всё ещё нужно прощение, ты всё ещё думаешь о том, что всего этого чертовски мало, надо сделать что-то ещё! Но говорить о ней вот так – о хороших моментах, о том, как ты её любил… Люди не просто живы в наших воспоминаниях, она в них жива, здорова и счастлива. Самая лучшая в мире. Ты бы многое отдал, чтобы ещё раз с ней поговорить, чтобы сказать, пообещать не творить глупостей – единственное обещание, которое ты бы постарался выполнить изо всех сил. Но говорить не с кем, одни воспоминания. Может, в этом и суть?
Ты хочешь убраться немедленно, только чтобы не терять это ощущение. Потому что оно приятное и свободное, не сковывает тебя на одном месте комком страха и отчаяния. Можно жить дальше, вставать по утрам, строить планы. Сигарета улетает в холодную траву, и ты поднимаешься, протягивая Лоле руку. Через несколько рядов от вас замерла фигура, но теперь нет ничего зловещего ни в треске, ни в человеке. Может, сторож, может, другой отчаянный горюющий, испугавшийся вас даже больше. Ты машешь ему рукой, получаешь в ответ большой палец и больше не смотришь. У доброжелательного маньяка были бы все шансы напасть, но даже об этом ты думаешь с улыбкой. Ну не маньяк же тот мужик, честное слово!
- Поехали отсюда, а?
Склоняешься, подбирая ваши сигареты. Ты не оставишь их тут, не испортишь всё. И плевать, что надо теперь бессмысленно вертеть их в руке, другой рукой крепко держа Лолу. Не отпустишь её, ни за что. Прости, прости, прости, я не должен был, а ты снова меня спасаешь, маленький ангел-хранитель.
- Ты ведь потерпишь, если теперь меня прорвёт на сентиментальные истории, правда? Их я могу рассказывать дома, включив все-все-все светильники, честное слово.
[NIC]Oliver Morgan[/NIC][AVA]http://funkyimg.com/i/2e1qh.gif[/AVA]
[STA]things we lost in a fire[/STA]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2e1tY.gif[/SGN]
[LZ1]ОЛИВЕР МОРГАН, 22 y.o.
profession: студент в вечных подработках, идиот с зажигалкой
[/LZ1]

+1

11

Жмуришься и стискиваешь пальцы, на этот раз уже на его пушистом, теплом свитере. Даже не пытайся, Оливер. Ничего не получится. Не получится отговорить тебя от чувства вины, или от поездки в Нью-Йорк, в необходимости которой ты убеждаешься с каждой секундой всё сильнее. Бесполезно, правда, и попытки защитить, научить на собственных ошибках - всё бесполезно. И ты знаешь это, и дышишь глубоко, им и его теплым воздухом, и представляешь, какого тебе будет на могиле собственной матери. Какого будет совершить это в одиночку, из чистого упрямства, хэй, посмотрите, вот так я тоже могу. Доказать что-то себе, всем вокруг, даже если им плевать, ей. Будет холодно и страшно, и ты пытаешься запомнить это ощущение. Около-порядок, и тепло, когда вокруг так холодно, и опять это странное понимание, и запах, и самое главное ощущение, самое ценное - что ты не один. Не существует больше одиночества. По-крайней мере, не сейчас.

Вы в порядке, и может быть, вам двоим хватило достаточно желания, чтобы слова превратились в реальность. Порядок, который вы достигаете очень медленно, но все-таки достигаете. Всё хорошо, всё нормально. Без преувеличения, самая странная твоя ночь за этот год, если не за последние несколько, но всё нормально, и это самое главное. Горьковатый привкус во рту, и сизый дым струйкой куда-то в сторону, даже не видишь, куда именно - ты надеешься, что ему тоже нормально. Ну или чуть нормальнее, чем когда вы только сюда пришли.
К чему ты не была готова - так это к смеху. И смотришь на него слегка недоуменно, и несколько испуганно, потому что это странно, нет? Убиваться от горя, а потом вдруг спустя... сколько вы тут просидели, кстати? начинать улыбаться и почти смеяться. И пальцы всё еще увязли в петлях его свитера, ты оглядываешься неуверенно, вглядываешься в темноту, туда, откуда раздался звук, а затем так же неуверенно смотришь на Оливера, и пытаешься улыбнуться. Всё хорошо, да? Бояться нечего? Тебе отчаянно хочется верить в то, что бояться нечего, но это так чертовски сложно, и ты пытаешься не думать о том, что вы находитесь на кладбище, потому что на какие-то короткие мгновения тебе удалось забыть об этом, слишком эмоциональными они были.
— Моя мама никогда меня ничему такому не учила... Только ругалась и хотела, чтобы я была хорошей девочкой, — получается даже почти спокойно, и улыбка почти искренняя, но это легко: улыбаться, когда улыбается он. То самое, может быть, что заворожило тебя в первый раз, и за что ты цеплялась всякий следующий раз, каждый день и никак не могла привыкнуть.

Оглядываешься на могилу в последний раз, и тебе кажется, что отсутствие цветов - это совсем нормально. И может быть, тут нечего стыдиться, и совсем не обязательно корить себя, ощущать вину, потому что это - нормально. Двигаться вперед - нормально. А цветы совсем не обязательно означают память, и Оливер, ты знаешь это точно, не забывал её, пусть и цветов не носил. Не было возможности, может быть, даже не было желания. Это всё нормально, когда движешься вперед. Ты тянешь носом холодный воздух, наполняешь им легкие и думаешь о том, что было бы неплохо думать подобным образом о себе. Что мама, может, даже не против, что ты не появляешься, и что нет на её могиле цветов, даже засохших. Гораздо хуже быть привязанным к кому-то, кого уже нет, да? И ты бы не хотела, чтобы кто-то в будущем был привязан к твоей могиле, ходил снова и снова, без возможности отпустить. Но это уже какие-то совсем мрачные мысли, а тебя завораживает его улыбка, и теперь совсем не хочется думать о грустном. На сегодня хватит?
— Рассказывай. Мне даже нравится, — ты думаешь о том, что это очень мило. А еще в какой-то степени правильно, потому что теперь, когда её уже нет, почти ничего нельзя сделать. Но есть еще пара вещей, незначительных на первый взгляд, но очень важных. Хранить память, а еще передавать память, говорить только хорошо, и улыбаться приятным совместным воспоминанием. Что-то, что живые должны мертвым, ну или так кажется только тебе. Так что пусть рассказывает, тебе приятно, а ему, может быть, станет немного легче.

Как становится легче тебе. Ты видишь ворота, и только теперь понимаешь, насколько сильно в действительности хотела убраться. И шаги становятся более пружинистые, тебе приходится приложить усилия, чтобы не сорваться на бег. Еще одна пронзительная ночь, тяжелая и болезненная, снова в каком-то особенном смысле, какие были только у вас. Его ладонь крепко сжимает твою, и за пределами кладбища даже дышится как будто легче, ты улыбаешься совсем уверенно, и в голову приходит совершенно внезапная мысль, которой ты решаешь поделиться: — Приятно быть... живыми, — вы идете по той же дорожке, по которой шли, когда только приехали, вдоль ограды, мимо редких фонарей, и ты смотришь на него неуверенно, надеясь, что он не сочтет твои слова каким-то сладким ванильным бредом про то, что нужно ценить жизнь и бла-бла-бла. Просто это... замечательно. Вдыхать холодный воздух, и ощущать его руку в своей, слышать, как подошвы касаются асфальтированной дорожки, быть несчастными, и испытывать боль, а затем делать глубокий вдох и пытаться жить дальше, пытаться пережить эту боль. Замечательно просто быть, и ты в какой-то степени благодарна Оливеру за всё это. За то, что вы встретились, и что приехали сюда, и что ты, несмотря на всё, чувствуешь себя невероятно живой, и наверное, он чувствует что-то подобное. Или тебе бы очень этого хотелось...

Ночь - не всегда время для сна. И сегодняшняя ночь - совершенно точно не для сна. Тебе не хочется домой, и сна ни в одной глазу. Вы доходите до парка, идти не так уж далеко, и ты снова вертишь головой, снова впитываешь всё, как губка.
— Ненавижу осень, но ночью очень даже ничего, — и можно пинать хрустящие листья, и радоваться, что уже какое-то время не было дождя, нет слякоти, и осень всё еще золотисто-приятная. — Парк больше похож на лес. Мы не заблудимся? — а впрочем, ты совсем не боишься заблудиться, и может быть, даже не против, это был бы... интересный опыт.
Выпускаешь его ладонь, хотя, на самом деле, не очень хочешь этого делать. Но гораздо сильнее тебе хочется залезть в эту кучу листьев, и распинать её так, чтобы на утро местный уборщик проклинал тебя самыми страшными словами, снова собирая рыжий бардак в симпатичную кучку. И еще тебе нравится, что ты абсолютно трезва, и в голове всё такое чистое, ясное, и: — В прошлый раз, когда я была в Канаде, я почти ничего не запомнила. Круто, что в этот раз всё по-другому...

И от кучи листьев не остается даже следа, на удивление очень быстро, и ты почти разочарована, оглядываешься в поисках новой, но оказывается, вы совсем близко к воде. Наверное, не самая лучшая идея, но на смену горькому коктейлю из чувств, что ты ощущала на кладбище, пришел почти детский восторг, и остановиться действительно сложно. Даже когда ты понимаешь, что подходить так близко к воде не стоит. И что каменный бортик какой-то скользкий. И пощупать воду, так сказать, померить температуру - совсем-совсем-совсем плохая идея. Оливер, ты же старше! Следи за ней! Нет, поздно...
Ты опускаешься опасно близко к воде, когда резиновая подошва кед подводит, и ноги уезжают прямо в воду. В ледяную воду, почти по пояс, предварительно ударившись задницей о тот самый каменный борт. И слава Богу, тут не очень глубоко, нет риска утопиться, во всяком случае, но... тебе чертовски холодно, а еще ты чувствуешь себя самой большой тупицей на этом континенте. Шипишь от холода и не можешь перестать над собой ржать.

+1

12

Лола смотрит назад и медлит, но не ты. Ты не хочешь дать себе шанс сожалеть, не хочешь, чтобы снова всё изменилось. Твоя жизнь и так чёртово лоскутное одеяло, в котором не так уж много хороших кусочков. Сейчас всё в порядке, и ты цепляешь, неосознанно, просто не оставляя себе других шансов. Не кладбище, не цветы, которые ещё совсем недавно давили молчаливыми напоминаниями. Ты идёшь, рассматривая серые разводы облаков на небе, блестящие сквозь деревья фонари и Лолу. Сжимаешь её руку на мгновение чуть крепче. Я здесь, я с тобой, я никуда не отпущу, я знаю, что здесь страшно. Теперь действительно знаешь, а не понимаешь умом.
- Спасибо, - ты не мог промолчать, но и слово это идиотское. Просто спасибо, да? Но все другие слова упрямо складываются в тексты, которые ты не будешь говорить. Сплошная банальщина, да высокопарные слова о том, какие важные роли мы иногда играем в жизни других, сами того не осознавая. Только всё просто.
Ты любишь её. Не в том дряном смысле «вот кольцо, вот обязательства, а с ними у меня по жизни проблема, вот наручники, чтобы привязать тебя к себе, и мы оба мучились». Возможно, в одной из миллиардов параллельных вселенных один из возможных Оливеров действительно остался с ней – другой Лолой. Возможно, для него это даже хорошая идея. А ты просто парень, который всё ещё жив – сердце предательски громко стучит в ушах, не давая усомниться, идёшь и улыбаешься, и всё из-за неё. И как, мать вашу, всё это уместить в одно спасибо – сегодняшний вечер, и всю поездку в Канаду, и ту неделю у тебя, и вечер в подворотне, и то, как она смотрит и касается, как знает, когда сделать шаг назад? Ты надеешься, что она и так всё это понимает. Потому что она умна и чертовски проницательна, потому что она с тобой на одной волне. Нет, ты просто знаешь, что она всё понимает. – Спасибо тебе.
За оградой действительно легче. Никаких больше мелькающих имён, никаких дат жизни, и никакого напряжения. Ночная прогулка, два сумасшедших подростка, на спор забежавшие на кладбище и подразнившие сторожа. Вы уже уходите. – Действительно, здорово быть живым. – Здорово, когда есть причина вставать по утрам и переживать очередные потери, здорово, когда есть смысл. Не тот, из вечного философского вопроса «в чём смысл жизни?» Откуда у жизни какой-то всеобщий смысл, верный для каждого? У каждого своя, порой глупая и странная причина жить. А у тебя тяжело со смыслами. Но именно сейчас это не играет никакой роли. Хочется улыбаться и глупо размахивать руками, и ещё едва уловимо хочется спеть какую-нибудь невероятно глупую песенку, но, как назло, в голове крутится только очередная попса с радио. Нет, ты подождёшь какого-нибудь прекрасного в своей идиотичности варианта. Хорошо быть живым. Снова.
Тебе не хочется уходить и прятаться под крышей, но ты всё равно спрашиваешь: - Домой? – Лола смотрит, и ты понимаешь, что никакого домой не будет. Не можешь удержаться, целуешь её в нос, и умиляешься выражению лица. И тянешь за собой, пошли, давай, пока нам так хорошо жить, пока не чувствуем себя внезапно взрослыми.
Этот парк тоже безумно знаком. Ты провёл в нём много часов, пытаясь сделать вид, что ты совсем не на кладбище приехал, что ты пытаешься учиться вдали от городской суеты. Это почти лес, насколько вообще могли забить на парк местные озабоченные власти с манией к обустройству пространства – немного цивилизованных дорожек, стоянка для велосипеда, и даже горящие фонари, но ты знаешь, что стоит свернуть вон на ту боковую тропинку, а потом немного забрести в кусты, и возвращение покажется очень интересным и запутанным заданием. А ещё ты просто не можешь здесь потеряться, не в этой жизни, и не с твоей способностью помнить направление. – Прости, я правда не могу здесь потеряться. Но при большом желании можешь закрыть мне глаза, заставить покружиться, и увести за собой в чащу, тогда шансы есть…
Ты подхватываешь её лёгкость, отправляя в полёт некоторые особо упорные листья, радостно просто от того, что здесь есть осень. Настоящая, с холодными ночами и яркими красками деревьев, с жуткими голыми деревьями на хэллоуин, когда костёр нужен, чтобы действительно не замёрзнуть, а не одним только тыквенно-пряным латте, как в Калифорнии. В Калифорнии бывает действительно здорово, но эти идиоты всё-таки ничего не понимают в жизни. И в красоте, конечно – ты сворачиваешь несколько листов, кленовых, конечно же, в розу. Весьма кривую, последний раз ты делал это сотни (6? 7?) лет назад, и уже не помнишь толком, но всё равно твоё сооружение напоминает цветок, чистая победа!
- Я не хочу ругать ни Калифорнию, ни твой Нью-Йорк, но ты ничего не понимаете в осени. И совсем по-разному не понимаете, что интересно. Осень в Канаде это бесконечные кемпинги, горы, крутые киты, которые собираются свалить на юг, но перед этим красуются перед людьми, толпы лосей в поисках возможностей для размножения, белые медведи, и северное сияние. Ну ладно, северное сияния бывает только позже, а то я бы давно уже показал, но всё это – осень в Канаде. И этого нет нигде в Америке, понимаешь, по чему я скучаю? – Ты машешь руками и не можешь замолчать, ты любишь это чёртово место, не смотря ни на что. Это твой дом, твои корни и твои люди. Ты можешь объяснить калифорнийским детям города, что они никогда не видели звёзды, настоящие звёзды! Но ты можешь показать их Лоле. Увести её дальше, туда, где не будет фонарей, где ничто не помешает увидеть это огромную бриллиантовую россыпь. В световом шуме городов не видно звёзд, а здесь они есть.
И ты со своим восторгом не успеваешь совсем немного, видишь уже, как Лола ржёт, стоя по пояс в воде, сумасшедший морж! Смеёшься и ты, вытягивая её из воды, и чуть не падая следом. Непредвиденное купание. Конечно, на улице не так уж холодно, а деревья ещё и прячут вас от ветра, но, чёрт, всё равно нужно что-то придумывать. – И как ты находишь канадские водоёмы в сентябре? Пригодно для купания? Пошли, пингвин ты мой, – мысли у тебя категорически глупые, но всё же это лучше ожидания такси и пути домой, и всё это в холодных, насквозь промёрзших джинсах. Вы же в Канаде. В той чудесной Канаде, которая для людей, где в таких диких парках можно жечь костры и готовить барбекю, можно вообще почти что угодно. А у тебя в кармане всегда зажигалка, даже две – по старой укоренившейся привычке. – Играла когда-нибудь в онлайн-игры? Ну там, огонь бьёт воду с дополнительным уроном, все дела? Так вот, я – маг огня! – Ты и сам улыбаешься тому, сколько смыслов скрывается в этой фразе. Пожалуй, самая верная твоя характеристика за все времена – маг огня.
Ты умеешь разводить костры почти из ничего и умело раздуваешь огонь. Ты просто его не боишься. Конечно, своей родной стихии, легко хватаешь горящую ветку почти у самого пламени, и даже обжигаешься совсем не случайно. Зато едва-едва, кончиком пальца, просто потому что скучал. – Раздевайся, - и глупо ухмыляешься. - Мокрая одежда лучше сохнет не на человеке. А куртку ты отдашь мне, потому что я жертвую свой свитер жертвам наглых приставаний с требования раздеться. Ну что? Ты сидишь в моём свитере, я пытаюсь понять, как ты не мёрзла в этой куртке. И веселю тебя историями, таков был договор. Я же не говорил, что в этом парке впервые поцеловался? Она сказала, что я отвратительно целуюсь, я назвал её дурой, и мы строили друг другу рожи каждый раз, как видели. Это почти самая романтичная история в моей жизни.
[NIC]Oliver Morgan[/NIC][AVA]http://funkyimg.com/i/2e1qh.gif[/AVA]
[STA]things we lost in a fire[/STA]
[SGN]http://funkyimg.com/i/2e1tY.gif[/SGN]
[LZ1]ОЛИВЕР МОРГАН, 22 y.o.
profession: студент в вечных подработках, идиот с зажигалкой
[/LZ1]

+1

13

— Почему ты извиняешься? Думаешь, мне очень сильно хочется заблудиться в этом дурацком лесу, который зачем-то назвали парком, видимо чтобы маньякам было проще ловить заблудившихся людей?, — ты смеешься, потому что в твоем представлении парк - нечто совсем другое. Деревья, да, но здесь за деревьями еще деревья, а у вас, чаще всего, зеленая лужайка, и асфальтированные дорожки, по бокам клумбы с цветами, идешь по ней, и можно повернуть голову, взглянуть на соседнюю. А тут этот номер не прокатит явно, хотя кто знает? Может это просто ночь, и ты сгущаешь краски?
— Нет, я очень даже рада, что ты не можешь здесь заблудиться. Так спокойнее. Видимо я не настолько экстремалка, — и можно было бы начать кокетничать, назвать себя старой, или скучной, но это, наверное, уже слишком глупо. Ты не была старой, и уж тем более не была скучной. Даже сегодняшняя ночь - тому подтверждение. Прогулка по ночному кладбищу - done. Прогулка по ночному парко-лесу - done. И кто знает, что там еще вас ждет этой ночью, когда вы совершенно забыли про сон, и про то, что было бы неплохо вернуться домой.

— И ты видел это? Всё это? И лосей, и китов, и медведей? В смысле, не в зоопарке видел, а в живую? — ты смотришь на него снизу вверх, на секунду даже останавливаешься, замираешь, забыв про хрустящие листья под ногами, и про то, как целеустремленно ты раскидывала их аккуратную кучу повсюду. Тебе странно, вы с ним в чем-то похожи, но еще очень разные. И ты - ребенок большого города, завороженный его огнями, и небоскребами, и желтыми такси, которые так отчаянно хотят посадить тебя внутрь. И "сам пошел нахер, придурок" перебегая дорогу в неположенном месте, оно всё впиталось в тебя, потому что ты выросла в этом городе, любила его, как часть себя, потому что он являлся этой частью, без Нью-Йорка ты не была бы собой, была бы какая-то совсем другая Лола, черт знает, какая именно. Зачем тебе звезды, когда кругом мелькают огни вывесок, когда поднимаешь голову, и небоскреб тянется прямо в небо, и городские звезды - огоньки в чужих окнах. Нет, тебе совсем не нужны звезды, ты их видела и черт знает сколько раз, во время своих путешествий. Но прямо сейчас - ты совсем не против. И опять во всем виноват Оливер, потому что тебе нравится, как он говорит, и неподдельный восторг в голосе, и любовь, такая очевидная, что ты невольно ощущаешь укол ревности, хотя и знаешь, как это глупо. — Как, должно быть, удивительно. Никогда не видела зверей в живую, не в зоопарке. Никаких. Или.. Нет, разве что волков видела, и всё, больше никого. Но это не слишком приятная история, вспоминать просто так я такое бы не стала...

Вода не просто холодная, она ледяная! Ну, по твоим ощущениям точно. И странно, как всё еще не покрылось коркой льда, но ладно, не важно, тебе очень холодно, и еще пара минут в такой вот позе, почти по пояс в воде, и почувствовать собственные ноги будет почти невозможно.
Впору хныкать или даже реветь, потому что у тебя очевидно проблемы, и как в мокрой одежде, по такой холодине, дальше гулять и радоваться жизни? Или вернуться домой, не свалившись на следующий день от болезни? Но тебе всё еще смешно, какое-то странное сумасшествие, и ты вцепляешься в Оливера, и несколько раз даже притворно дергаешься, будто пытаешься утащить его за собой в воду. — Ты просто с такой любовью рассказывал про красующихся китов, что я не смогла этого перенести, и решила стать тоже китом, — хихикаешь, и думаешь, что когда выберешься из воды, станет немного теплее, но... не тут-то было. — Я нахожу канадские водоемы отвратительно холодными и недружелюбными. Могло бы быть и потеплее!

Чуть склоняешь голову на бок, и подвисаешь на несколько мгновений. Нет, в онлайн-игры ты не играла, поэтому понятия не имеешь, что он имеет ввиду. И где-то что-то, буквально на периферии сознания, недовольно бьется: как огонь может бить воду, когда всё наоборот, вода бьет огонь? Но не протестуешь, и не возражаешь, действительно мало понимая в играх, и в компьютерах, и вообще, тебе нравится заключение. Маг огня. Губы непроизвольно растягиваются в улыбке, и ты киваешь, потому что он чертовски прав. Маг огня. По-другому и не назовешь.
Холодно, и начинает немного потряхивать. Ты присаживаешься на корточки рядом с Оливером, и наблюдаешь за его руками почти завороженно. Всё, что касается Оливера и огня, для тебя - волшебно. Не знаешь, как долго это будет продолжаться, откуда вообще взялось, но каждый чертов раз наблюдаешь завороженно, как в первый раз. А прямо сейчас - действительно в первый раз. Как он разжигает костры, ты еще не видела. Пальцы человека, который точно знает, что делает. Который с огнем на ты, во всех смыслах, бесстрашно и откровенно. Слишком близко, чересчур, и даже кажется, что вот-вот обожжется, или уже обжегся, но не отдергивает руку. И если взглянуть на лицо, в зрачках плещется пламя. Закусываешь губу и хмуришься, медленно выдыхаешь, и получается даже забыть ненадолго про голод. Всё, что тебе остается думать: оу вау.
Поворачиваешь голову, то ли удивлена, то ли ухмыляешься в ответ, скорее всего и то, и другое. Реплика "что, прямо здесь?" так и не срывается с губ, ты почти давишься ею, но затем всё-таки хмыкаешь: — Мог бы не вдаваться в подробности, сказано раздеваться - прочь одежда. Без всяких там подробностей, — шутки-шутеечки, конечно. Вовсе ты не раздеваешься каждый раз, когда тебе говорят это делать.
Выпрямляешься и оглядываешься, но вокруг совсем никого нет. И хорошо, что ночь, иначе смотрелись бы вы еще страннее, и вид кому-то открылся бы просто восхитительный, потому что ты действительно стягиваешь с себя джинсы, почти пританцовывая на ботинках, хотя на самом деле просто пытаешься не свалиться с них, не потерять равновесие. И лучшая часть всего происходящего - теплый свитер, который пахнет Оливером, и ты делаешь глубокий вдох, в очередной раз думая о том, как замечательно жить и быть. — Сколько вам было лет? И насколько хорошо целовалась она? — хмыкаешь, подсаживаясь к Оливеру совсем близко. Свитер - это замечательно, но ты хочешь, чтобы у тебя было целых два источника тепла. Огонь и Оливер. — Ты же не комплексовал по этому поводу, да? Сейчас с поцелуями всё отлично, во всяком случае, — жмешься, в надежде перестать трястись, и почти уже жалеешь о том, что свалилась в воду. Или нет... Если бы не свалилась, вряд ли Оливер бы стал разжигать костер, и вряд ли бы чертов лес в середине сентября стал бы таким уютным местом. — Рассказывай еще? Что и с кем ты здесь еще сделал первый раз? Боже, даже жаль, что у меня все такие места, о чем можно рассказывать, остались в Нью-Йорке. Сто лет там не была, и черт знает, когда получится вырваться...

+1

14

- нет игры больше месяца, в архив -

0


Вы здесь » SACRAMENTO » Заброшенные эпизоды » Well? Blame Canada!